Не помню, чтобы раньше я чувствовала такую усталость. Не важно, как долго я спала, — я была уже как выжатый лимон, когда просыпалась после полудня и начинала готовиться к вечерней работе. Я знала, что это из-за ребенка, которому требовались все мои силы, чтобы расти. Ноги болели еще сильнее, чем обычно. Каждое утро, расшнуровывая ботинки, я видела, что лодыжки опухли и в местах соприкосновения с обувью на коже остались ярко-красные следы.

В тот самый вечер — пятого ноября, в ночь костров и фейерверков, — я решила вообще не выходить на работу. Быть может, я отпраздновала бы День раскрытия порохового заговора и купила себе чего-нибудь горячего, а затем провела бы весь вечер здесь, на Джек-стрит, слушая раскаты фейерверков. Может, даже раскошелилась бы на какую-нибудь дешевую пожелтевшую книжку и попробовала ее прочитать.

Но, протерев глазок на закопченном сажей оконном стекле и посмотрев вниз на людную аллею, я снова начала мечтать о том, как уплыву отсюда и буду играть с моей крошкой на залитой солнцем траве. Я знала, что должна сегодня немного заработать, ведь, даже если у меня не будет клиентов, все равно придется заплатить Блу оговоренную сумму денег. Она была небольшой, но мне не хотелось тратить на это свои сбережения — я была так близка к своей мечте, что уже слышала шум парусов, наполняемых ветром.

В последнее время клиентов у меня становилось все меньше и меньше. Сильнее всего я переживала из-за того, что кто-то из них может причинить вред моей маленькой Фрэнсис. Кроме того, я стала неповоротливой и одежда была мне тесна, даже несмотря на распущенную шнуровку. Мне было трудно выказывать заинтересованность, необходимую для ответной реакции, возможно что-то в моем лице и позе выдавало нежелание, и многие мужчины, окинув меня взглядом, шли к другим девушкам.

Шнуруя ботинки, я остро осознала, что мне нужно бросать все это — сырую комнату на Джек-стрит, путаницу темных улочек, кишащих пьяными клиентами. На улицах становилось все опаснее. За последние три недели трех проституток нашли задушенными возле доков. Я знала одну из них — молоденькую бледную девчонку. Несколькими месяцами ранее она потеряла передние зубы в драке с другой шлюхой. Ходили слухи, что с лета пропало куда больше девушек, но, так как тела не были обнаружены, их смерть нельзя было доказать.

Тем вечером я выбрала для работы угол на пересечении Парадайз-стрит и Кебл-стрит, здесь мне часто сопутствовала удача. На всех близлежащих церквях — Святого Георгия, Святого Петра и Святого Томаса — вразнобой ударили колокола, отбивая десять часов вечера, а работа у меня все не клеилась. Я обслужила только троих. По вечерам приток клиентов часто начинался только после одиннадцати, когда улицы наводняли одинокие джентльмены, возвращающиеся из театров, концертных и бальных залов. Но поскольку сегодня был праздник, большинство мужчин с раскрасневшимися от ночного воздуха и рома лицами спешили домой, чтобы провести вечер, наблюдая за фейерверками вместе со своими детьми. Было очень холодно. Этим вечером небо сделалось свинцовым, а в воздухе запахло снегом. На город опустился густой туман. На соседнем углу виднелось оранжевое зарево от горящей бочки со смолой, зажженной бездомными пьяницами. Матовые шары уличных фонарей тускло светились в тумане.

Через несколько минут, после того как стихло эхо последнего удара колокола, за моей спиной послышался цокот лошадиных копыт. Я обернулась, и меня на мгновение ослепили яркие фонари, раскачивающиеся по обеим сторонам экипажа. Это была красивая крытая повозка, запряженная парой нетерпеливо гарцующих лошадей. Я видела ее и раньше, но ее пассажира — никогда. Экипаж начал появляться здесь с прошлой недели и одной из девушек — Малышке Еве — довелось побывать внутри.

Пару дней назад она прошептала мне, что лучше бы ей туда вообще не садиться.

— Поверь мне, я сильно об этом пожалела. Это самый худший из клиентов и очень жестокий, — призналась она мне. — Он предпочитает засовывать свой член либо чуть ли не в самую глотку, либо в задницу и при этом вовсю распускает руки. Он избил не только меня, я слышала жалобы и от других девушек. Посмотри, что он мне сделал. — Малышка Ева сдвинула шляпку, чтобы показать мне красное опухшее ухо с сочащимся сукровицей струпом возле мочки. — Чуть совсем не оторвал. Он хорошо платит, но лучше тебе держаться от него подальше. Это настоящий головорез. И кто знает, Линни, может, это именно он убил всех тех девушек?

— Ты слишком много фантазируешь, Ева. Убийца не станет возвращаться на место преступления. Он побоится, что его поймают. Кроме того, ты ведь здесь, а не на кладбище?

Но Ева не улыбнулась мне в ответ, а снова спрятала пострадавшее ухо под шляпку.

Экипаж остановился, занавеска отодвинулась в сторону, и я увидела обычного мужчину средних лет, смотревшего на меня. У него была выступающая вперед челюсть и морщины вокруг глаз и рта, но ничего такого угрожающего в нем я не заметила. Хотя я и знала, что внешность зачастую обманчива, но привыкла доверять своей интуиции, и она обычно меня не подводила. Однако, памятуя об ухе Малышки Евы, я не двинулась с места.

— Добрый вечер, дорогая, — сказал мужчина. — Тебе не холодно стоять там на таком ветру?

Шотландец. Обычно они шумно ведут себя во время акта — стонут и рычат, но их мерный говор всегда напоминал мне о матери, и поэтому я питала к ним определенную слабость.

— Немного, — ответила я.

Он оглядел меня с головы до ног, обратив особое внимание на шрам. Взгляд шотландца задержался на нем. Казалось, он ласкал глазами уродливый рубец.

— Тогда, может, ты проедешься со мной немного? Выпей глоток, это тебя согреет. — Мужчина показал мне серебряную фляжку. Увидев, что я стою на прежнем месте, он сам приложился к ней, затем завернул пробку.

— Я хорошо заплачу, — сказал он. — Я дам тебе соверен.

— Соверен? — повторила я. Это было в три раза больше, чем я надеялась отложить в следующем месяце. — Я правильно вас поняла? Вы действительно сказали «соверен»?

— Действительно, — ответил шотландец, улыбаясь.

У него были очень желтые зубы. Кони били тяжелыми копытами и размахивали хвостами, словно взбивали туман. Один из них раздраженно мотнул головой, натягивая поводья: ему не нравилось стоять на месте.

— Извините, сэр, но, прежде чем я сяду к вам, я должна увидеть деньги. — Я ожидала, что он тут же уедет: джентльмены в красивых экипажах не любят доказывать свою состоятельность кому бы то ни было, а особенно уличной девке с Парадайз-стрит.

Но выражение лица незнакомца не изменилось. В следующий момент он показал мне золотую монету, блеснувшую в свете фонаря.

— Вот, — сказал он.

Мне не нравилась его улыбка. Но целый фунт! После сегодняшней ночи я смогла бы вообще не работать и поискать корабль, который отплывает в Америку раньше остальных. И это значило бы, что нам с крошкой Фрэнсис не придется ни о чем беспокоиться, пока я не найду приличную работу. К черту Малышку Еву и ее предостережения!

«Это очень удачная сделка, — сказала я себе, — и я не могу ее упустить».

— Хорошо, сэр, — ответила я, подойдя к экипажу. Мужчина открыл мне дверцу, я забралась внутрь и села напротив него, прикрыв колени юбкой и скрестив ноги в тяжелых ботинках.

— Боюсь, зима уже не за горами, — произнесла я самым светским тоном.

Мужчина вынул фляжку, засунул монету в карман вельветового пиджака и похлопал по нему рукой.

— Это немного подождет, — сказал он. — А как тебя зовут?

Он прикрыл свои колени шотландским клетчатым пледом.

— Линни, — ответила я. — И я не пью спиртного, сэр.

Мужчина рассмеялся, вздрагивая всем телом.

— Ну, значит, мне попалась редкая птичка, не находишь?

Он снова присосался к фляге и пил до тех пор, пока не осушил ее до дна. Затем он встряхнул флягу и бросил ее на пол.

Фляга упала мне на ноги, и я взглянула на нее. Она была серебряная, с инициалами, но в экипаже было слишком темно, чтобы их разобрать.

Мы ехали довольно долго. Я не видела, куда мы направляемся, так как шторки были задернуты, но подозревала, что кучер просто кружит по улицам и, когда этот тип со мной закончит, меня высадят там, где подобрали. Даже в полумраке внутри экипажа было видно, как блестят глаза шотландца. Он не сводил с меня взгляда. Сначала я попыталась завязать беседу, но ему было неинтересно со мной разговаривать. Наконец он сказал, чтобы я села рядом с ним. Я выполнила его требование, и он сразу же начал гладить мой шрам указательным пальцем, затем наклонил голову и принялся лизать и покусывать стянутую кожу на рубце. Я стиснула зубы: мне приходилось заниматься всякого рода непристойностями, но почему-то его действия вызывали особое отвращение, возможно потому, что никто никогда раньше не прикасался ко мне в этом месте. Я считала шрам единственной частью своего тела, которая оставалась чистой, которая никогда не использовалась для удовлетворения мужчин.

Когда я поняла, что больше этого не вынесу, то попыталась отстраниться от него. К счастью, мужчина поднял голову, но сразу же сбросил с колен плед и одной рукой заставил меня опуститься на колени перед ним, одновременно расстегивая другой пуговицы на брюках.

Все еще исполненная гадливости из-за того, что грудь у меня мокрая и скользкая от его слюны, я испытала новый приступ отвращения, почувствовав мерзкий запах, когда его «хозяйство» в полной боевой готовности выскочило из штанов. Мужчина схватил меня за голову обеими руками и наклонил лицом к своему паху.

Я боролась, пытаясь вырваться, чтобы спросить, не желает ли он удовлетворить себя каким-нибудь другим способом, я могла многое ему предложить, но, прежде чем я успела заговорить, он закатил мне такую пощечину, что в ушах у меня зазвенело.

Я знала, что должна делать все, как он желает, и без промедления, если не хочу, чтобы меня избили, но за первым ударом незамедлительно последовал второй, еще более сильный. Шотландец попытался встать в раскачивающемся экипаже, и его шерстяные брюки сползли до щиколоток. Он возвышался надо мной, снова занося руку для удара, в то время как я пыталась прийти в себя после предыдущего.

Сейчас шотландец вел свою собственную игру, которая была прекрасно известна всем работающим на улице девушкам: он не мог получить удовлетворение, не причинив предварительно боли и унижения.

— Сэр, пожалуйста! — взмолилась я. — Дайте мне шанс…

Но он снова меня ударил, и я упала на бок, закрываясь руками. Я случайно нажала на ручку дверцы. Дверь открылась, и я свесилась из повозки, все еще держась за ручку, а затем выпала на улицу, ударившись лицом о брусчатку.

От удара у меня перехватило дыхание. Я лежала посреди толпы гуляющих людей и открывала и закрывала рот, пытаясь вдохнуть. Вокруг было так много сапог, конские копыта и колеса повозок ступали и проезжали совсем рядом с моей головой. Я испугалась, что меня сейчас раздавят.

В следующий момент я почувствовала, как чьи-то руки подхватили меня под мышки и оттащили в безопасное место, поближе к домам. Мне на помощь пришла женщина с маленьким мальчиком.

— Вы в порядке, мисс? — спросила она, и я кивнула, все еще пытаясь разогнуться и сделать вдох.

— Мы видели, — сказал мальчик, — как вы вылетели из повозки.

Я подняла голову и взглянула на оживленную улицу. Экипаж бесследно исчез. Я приложила руку к груди: мое сердце учащенно билось.

— С вами все в порядке? — снова спросила женщина, и я поблагодарила ее за помощь. Она была уже в возрасте, и ее кожа была сильно изрезана морщинами. Из-за отсутствия нижних зубов ее лицо имело странное выражение. Под вылинявшей красной шляпкой виднелись седые волосы, с тем желтоватым оттенком, какой бывает у бывших блондинок, но брови, напротив, сохранили густоту и темный цвет.

Я огляделась по сторонам. Место было незнакомое.

— Где я? — спросила я у женщины.

— Вы сейчас на Ричмондс-роуд, мисс, — ответила она.

Я приуныла. Экипаж вовсе не ездил кругами. Мы отъехали довольно далеко от центра Ливерпуля.

Женщина протянула ко мне руку и отряхнула мой рукав.

— У вас нет при себе сумочки, моя милая? И даже теплой шали?

Я проклинала себя за глупость. Я не только получила взбучку и осталась без соверена — если, конечно, шотландец собирался мне его отдать, — вдобавок я потеряла свою шаль, а на юбке виднелись черные следы от грязных сапог. Моя рука машинально потянулась к поясу. Он оставался таким же успокаивающе тяжелым.

Женщина стояла и смотрела на меня.

— Нет. Полагаю, я их потеряла. — Я не знала, как объяснить ей то, что со мной приключилось. Темные глаза женщины лучились добротой. Казалось, она вот-вот заплачет от жалости ко мне, хотя мы с ней даже не были знакомы.

— Такая милая молоденькая бедняжка, — сказала она, словно прочитав мои мысли. — И с тобой так грубо обошлись.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я сама потеряла дочку и знаю, какой жестокой может оказаться жизнь по отношению к юной леди.

Нас толкали люди в шумной толпе.

— Нехорошо, когда с такими славными девушками, как ты, ведут себя подобным образом, — сказала женщина, повышая голос, чтобы перекричать крики толпы и отдаленные раскаты фейерверков. — Тебе необходимо где-нибудь посидеть и выпить кружечку эля, чтобы успокоить нервы. — Она взглянула на мальчика. — Если бы у нас было хоть немного денег, мы бы купили тебе выпить.

Мальчик облизнул губы.

— Я хочу пить, Ма, — протянул он. На вид ему было пять или шесть лет, и я удивилась, что он назвал женщину «Ма»: она казалась слишком старой, чтобы приходиться ему матерью.

— Я знаю, сынок, но у нас сейчас туго с деньгами. Тебе ведь известно, что у мамы нет и пенни.

Я понимала, что она произнесла это нарочно и что мальчик заговорил, словно по сигналу, но я испытывала к этой женщине благодарность, ведь она помогла мне, в то время как большинство людей прошли бы мимо, не обращая на меня никакого внимания.

— Позвольте мне угостить напитками вас и вашего сына, — сказала я. — Я хочу отблагодарить вас за проявленную заботу.

Женщина положила руку на голову мальчика. Его черные волосы были длинными и тусклыми от грязи, а длинные темные ресницы слиплись. На маленьком личике выделялись голубые глаза, которые казались огромными. У мальчика были тонкие черты лица. Парнишку можно было бы назвать настоящим красавчиком, не будь он таким грязным.

— Нам следовало бы отказаться, но мой малыш сегодня так много прошел и очень устал… Мы собирались посмотреть на фейерверк в парке… Теплая вода с ячменным сахаром взбодрила бы его. Но вы потеряли свою сумочку. Если у вас нет при себе денег… — Она не окончила предложение.

— У меня есть при себе немного монет, — ответила я.

Женщина кивнула.

— Тут неподалеку очень хорошая таверна, всего в нескольких шагах отсюда, если вы не возражаете.

Мысль о том, чтобы где-нибудь посидеть и выпить чего-нибудь горячего, показалась мне заманчивой. Мое дыхание уже восстановилось, но неожиданно я почувствовала резкую боль в спине. Я схватилась за поясницу рукой, и спустя несколько секунд боль утихла.

Женщина взяла меня под руку и повела в таверну; ее название — «Зеленая бочка» — было написано красивыми буквами на толстом оконном стекле. Когда женщина толчком распахнула дверь, на нас хлынула волна пьяных выкриков и песен, запахов разлитого джина, сигарного дыма и пота. Нам пришлось пробиваться сквозь тесную толпу посетителей. Когда мы добрались до столика в дальнем углу, двое мужчин и женщина встали, и мы заняли их места. Я видела, как моя спасительница кивнула одному из мужчин, и он ответил ей, словно они были знакомы.

— Я раньше бывала тут пару раз, — объяснила она. — Приветливое местечко.

Как только мы сели, я спрятала руки под стол и вынула из пояса пару монет. Женщина не обращала на меня никакого внимания — поплевав на пальцы, она усердно пыталась оттереть грязь с лица мальчика.

— Я бы выпила горячей можжевеловой настойки с лимоном, если вы не против, — сказала она. — И, пожалуйста, возьмите сахарной воды моему мальчику.

Я пробралась к стойке и заказала ей джин с лимоном и сахарную воду для себя и для мальчика.

Забрав заказ, я принесла полные стаканы к нашему столику, не расплескав, хотя, как только я их поставила, снова ощутила боль в спине. Я наклонилась и потерла поясницу кулаком.

— С вами все в порядке, дорогая? — спросила женщина и ловким привычным движением опустошила стакан. Она причмокнула и поставила пустой стакан обратно на столик.

— Наверное, я ушибла спину, падая с повозки, — сказала я, сев и отхлебнув сахарной воды. — Как только я доберусь домой и лягу в постель, все пройдет.

Я посмотрела на пустой стакан, стоявший перед женщиной (у мальчика он был еще полон). Она наверняка пожелает выпить еще. Но мне уже хотелось уйти из этого шумного прокуренного места. Кроме того, оттуда было очень далеко до Джек-стрит.

Какой неудачный вечер, подумала я, наблюдая за тем, как мальчик пьет воду. Я не только потеряла шаль и несколько часов рабочего времени, но и потратила деньги на джин для этой женщины, и еще мне, наверное, придется нанимать извозчика, чтобы вернуться на Джек-стрит.

Когда я повернулась к женщине, собираясь сказать ей, что ухожу, мальчишка опрокинул стакан, и, прежде чем я успела как-то увернуться, прохладная липкая жидкость залила мне колени. Женщина сорвала с плеч шаль и бросилась вытирать мне юбку, ругая мальчика за неосторожность. Парнишка скривился, широко открыл рот и визгливо завыл, словно до смерти напуганное животное.

— Пожалуйста, пожалуйста, — повторяла я, пока женщина яростно оттирала мою юбку. — Это пустяки, со мной все в порядке, — сказала я мальчику, так как теперь он принялся тереть грязными кулаками глаза и выл еще громче.

— Ты у меня схлопочешь — я тебе уши-то надеру! — завопила на него женщина. Теперь она выпрямилась и стояла, держа в руках свернутую мокрую шаль.

— Нет, Ма, не надо! — выкрикнул мальчик, затем спрыгнул со стула и побежал к двери.

— Пожалуйста, это не важ… — старалась я ее отговорить, но губы женщины сердито скривились.

— Я поймаю его на улице и притащу сюда, — пообещала она мне, затем поспешила за сыном. — Ждите меня здесь, — добавила она, обернувшись на ходу.

Я не собиралась провести остаток вечера в этом кабаке, покупая ей джин. Я надеялась, что мальчишка быстро бегает и сумеет убежать от своей матери — если она, конечно, была его матерью — достаточно далеко, чтобы я смогла незаметно выскользнуть на улицу и нанять экипаж до ее возвращения.

Спина болела все сильнее, и мне пришлось опереться ладонями о стол, чтобы встать. Когда приступ прошел, я нагнулась, чтобы отряхнуть юбку, мокрую от сахарной воды, и увидела, что карман в поясе вывернут наружу. Схватившись за пояс, я засунула в него руку. Там было пусто. Упав на колени, я начала шарить руками по грязному полу под столом, отчаянно выкрикивая: «Нет! Нет! Нет! Нет!», совсем так, как недавно кричал мальчишка. Только в его случае крик был хорошо отрепетирован.

Я пробилась сквозь толпу к двери и выглянула на улицу, но там невозможно было ничего увидеть из-за плотной стены из мужчин, женщин, детей, лошадей и повозок. Я бросилась обратно и рассказала хозяину таверны о том, что случилось.

— Видели ли вы раньше эту женщину с мальчиком? — спрашивала я. — Часто ли они заходили сюда?

Но хозяину все это было неинтересно.

— Ничем не могу вам помочь, — ответил он.

— Но… но она ведь украла все, что у меня было! — зарыдала я, однако мужчина отошел к другому концу стойки и принялся разговаривать с сидевшей там женщиной.

Приступ боли в спине оказался таким сильным, что я вздрогнула. Колени подкосились от неожиданности, и я упала бы, если бы меня не подхватил молодой человек, который сидел над кружкой темного эля.

— Вам плохо, мисс? — спросил он, поддерживая меня под руки.

Когда боль утихла, я почувствовала, что его рука дрожит, и взглянула на нее и на узловатое запястье, выглядывающее из слишком короткого рукава. Мужчину била слабая, но непрерывная дрожь.

— Нет, я не больна, просто мне стало дурно из-за того, что меня ограбили. Неужели никто ничего не может сделать?! — воскликнула я, глядя на его продолговатое, ничем не примечательное лицо. Его глаза — ярко-синие, с темным ободком — были довольно маленькими, но добрыми.

— Кто бы вас ни ограбил, мисс, он теперь уже далеко. В такой праздник ему ничего не стоит затеряться в толпе.

Я освободилась от его руки и замерла в оцепенении. Чудовищность происшедшего не укладывалась у меня в голове. Все это время, работая на улицах, я была так осторожна со своими деньгами, а теперь меня одурачили старым как мир трюком. Может, при падении из экипажа пострадала не только моя спина, но и мозги?

— Я могу проводить вас домой, мисс, — предложил молодой человек. — Если вы боитесь идти одна.

Я подняла голову. Боюсь ли я идти одна? Разве он не догадался, кто я такая? Или, может, как раз догадался и хотел, чтобы его обслужили бесплатно, в обмен на проявленную заботу? Никто не дождется от меня благотворительности. На сегодня с меня достаточно. Даже слишком. Я положила ладони на свой выпуклый живот.

— Я и сама смогу добраться, — ответила я, — если вы скажете мне, какая из улиц ведет к центру Ливерпуля.

Боль в спине становилась все сильнее.

— Но если вас ограбили, то у вас нет денег, чтобы нанять извозчика. Отсюда очень далеко до центра.

Кажется, он действительно обо мне беспокоился. Но женщина, которая только что украла у меня мое будущее, вела себя точно так же. Я крепко сжала губы, сдерживая глухой стон.

— Зовите меня Шейкер, — сказал мужчина. — И, уверяю вас, вы сейчас совсем не в том состоянии, чтобы совершать такие длительные прогулки. Вы очень бледны. У вас болит спина, мисс?

Я снова стала растирать поясницу. Боль теперь накатывала волнами, то усиливаясь, то слабея.

— Я упала. Это скоро пройдет, — ответила я, часто дыша, так как боль в спине становилась невыносимой.

— Вы позволите мне угостить вас чем-нибудь горячим? Может, это пойдет вам на пользу? — спросил он.

Я открыла рот, чтобы отказаться, но тут по моему телу прокатился особенно болезненный спазм, и я невольно вскрикнула. Сама того не желая, я схватилась за отворот его пиджака, чтобы устоять на ногах.

Мужчина обхватил меня за талию и держал так, пока боль не отступила.

— Подозреваю, что ваша спина здесь ни при чем, мисс, это кое-что другое, — сказал он, не глядя мне в глаза, а уставившись куда-то поверх макушки.

Я почувствовала, как его пальцы прикоснулись к моему животу. Он осторожно надавил на выпуклость сквозь корсет, словно исследуя ее.

— Пожалуйста, — сказала я теперь уже значительно мягче. — Мне необходимо добраться домой. Если бы мне только…

Но тут меня накрыла новая волна боли, и на этот раз я не выдержала и согнулась. Стон, вырвавшийся из моей груди, походил скорее на мычание животного.

Мужчина подхватил меня. Боль была такой сильной, что у меня не хватило мужества возражать. Вместе со мной он пробился сквозь толпу, и я, закрыв глаза, склонилась к нему на грудь. Я боялась даже подумать о том, что сейчас со мной происходило. Это собиралась родиться моя крошка Фрэнсис, которую слишком сильно тряхнуло от удара. Еще рано, еще слишком рано. Если она появится на свет сейчас, у нее нет никаких шансов на то, чтобы выжить.