В ночь большой бури наш дом, как и множество других в деревне, получил повреждение, и благодаря этому было сделано открытие. Мне было в ту пору восемнадцать лет, а моему брату Филипу — двадцать три, и в последующие годы я часто поражалась тому, что за этим последовало, и строила предположения о том, насколько же по-другому все могло сложиться, если бы не эта буря.

Буря пришла после одного из самых жарких периодов, какие можно было припомнить, когда температура зашкаливала за тридцать градусов, и почти все разговоры вертелись вокруг погоды. Из-за жары умерли двое стариков и один ребенок, в церквях шли молебны о дожде, старая миссис Терри, которой уже стукнуло девяносто и которая после бурно проведенной юности и не слишком добродетельного зрелого возраста лет в семьдесят с хвостиком ударилась в религию, заявила, что Бог наказывает Англию в целом, а Большой и Малый Стэнтон в частности, моря голодом скот, осушая ручьи и не давая достаточно влаги для урожая. День Страшного Суда приближался, и в ночь бури даже наиболее скептически настроенные из нас были склонны поверить, что, возможно, она и права.

Я прожила всю жизнь в Грине в старом поместье в стиле Тюдоров, где правила Бабуля М. "М" — означало «Мэллори» — нашу фамилию, а Бабуля М получила такое имя, чтобы отличать ее от Бабули К — бабушки Крессет, ибо в тот момент, когда умерла моя мать, что совпало с моим рождением, началась Война Бабуль.

Они обе хотели забрать нас, — рассказал мне Филип, когда мне было четыре года, а он уже был осведомленным девятилетним мальчиком. И то, что мы были так нужны, придавало нам особую важность в собственных глазах. Филип рассказал мне, что Бабуля К предлагала взять к себе одного из нас, а Бабуле М — оставить себе второго, иными словами, разделить нас, словно мы были клочком земли, за которые сражались генералы. После этого я долго не могла доверять Бабуле К, потому что самым важным для меня в жизни человеком был Филип. Он всегда был рядом, мой старший брат, мой защитник, более умный, имевший за спиной пять бесценных лет опыта которых не было у меня. Порой мы ссорились, но эти разногласия только яснее давали мне понять, насколько важен он был для меня, потому что когда Филип на меня сердился, я ужасно переживала.

Предложение поделить нас, к счастью, вызвало негодование у Бабули М.

— Разлучить их? Никогда! — был ее боевой клич, причем она решительно подчеркивала тот факт, что в качестве бабушки по отцовской линии у нее больше прав. В конце концов Бабуля К была побеждена и вынуждена согласиться на компромисс, заключавшийся в проведении коротких летних каникул раз в году в ее доме в Чешире, однодневном визите время от времени, платье в подарок для меня и матросках для Филипа, чулках и перчатках для нас обоих, а также в подарках на Рождество и дни рождения.

Когда мне было десять лет, с Бабулей К случился удар и она умерла.

— В хорошенькое же положение она бы нас поставила, если бы дети были у нее, — услышала я комментарий Бабушки М, обращенный к Бенджамину Даркину — одному из немногих людей, когда-либо возражавших Бабуле М, однако он мог это себе позволить, поскольку работал в мастерской с двенадцатилетнего возраста и, по словам Бабули М, знал в искусстве составления карт больше любого другого человека.

— Едва ли можно винить эту леди в том, что произошло по воле Божией, миссис Мэллори, — с мягким упреком заметил Бенджамен в этот раз, и, вероятно, потому, что это был Бенджамен Даркин, Бабуля оставила его замечание без внимания.

Бабуля М вела себя в Малом Стэнтоне как помещица, а выезжая в Большой Стэнтон, что она делала в то время каждый день, она восседала в экипаже с кучером Джоном Бартоном и маленьким Томом Терри, потомком пророчицы судьбы и нынешней добродетельной девяностолетней миссис Терри, на запятках кареты.

Когда Филипу, на мой взгляд, самому мудрому человеку на Земле, было восемнадцать лет, он говорил, что люди, ставшие кем-то, бывают более преданы своему делу, чем те, кто получил все при рождении. Он намекал на то, что Бабуля М не была по рождению дворянкой. Она просто вышла замуж за Дедушку М и таким образом стала одной из Мэллори, живших в поместье со времен его постройки в 1573 году. Мы это знали, потому что дата была выгравирована на фасаде дома. Однако среди Мэллори никто так не гордился своим именем, как Бабуля М.

Я никогда не знала Дедушку М. Он умер до того, как началась великая Битва Бабуль.

Бабуля М управляла деревней так же умело и автократично, как и своим хозяйством. Она председательствовала на праздниках и базарах и держала в строгости нашего мягкого священника и его «безмозглую» жену. Она заботилась о том, чтобы утренние и вечерние службы хорошо посещались, и по воскресеньям каждый слуга и служанка были на своем месте в церкви, а если какие-то серьезные обязанности препятствовали этому, существовала некая очередность — кто пропустил одну воскресную службу, должен непременно быть на следующей. Излишне упоминать о том, что мы с Филипом присутствовали всегда и степенно, по-воскресному, шествовали через Грин от поместья к церкви по обе стороны от Бабули М, чтобы занять свои места на скамье Мэллори по ту сторону, где находился запятнанный стеклянный оконный витраж с изображением Христа в Гефсиманском саду, подаренный одним из наших предков в 1632 году.

Однако больше всего, наверное, Бабуля М была предана мастерской. Для помещицы это было необычным — быть связанной с каким-то делом и так много внимания уделять мастерской. Однако это была необычная мастерская.

По сути дела, это был алтарь славы Мэллори, ибо Мэллори когда-то были великими навигаторами, совершавшими путешествия по всему миру. Они хорошо служили своей стране со времен королевы Елизаветы, и Бабуля М пребывала в твердом убеждении, что морским господством держава во многом обязана Мэллори.

Один из Мэллори плавал с Дрейком. В семнадцатом веке они уходили на поиски приключений, однако у них был один интерес, отличавший их от других. Это было не стремление захватывать вражеские испанские и голландские суда, а страстное желание нанести весь мир на карту.

По словам Бабули М, Мэллори вписали свое имя в мировую историю, и не только в историю Англии: они облегчили навигацию сотням — нет, тысячам великих искателей приключений по всему миру, и эти отважные мореплаватели и исследователи Земли многим были обязаны картам Мэллори.

Мастерская находилась на главной улице Большого Стэнтона. Это было древнее трехэтажное здание с двумя сводчатыми окнами на нижнем этаже, по обе стороны от каменных ступеней, что вели к входной двери.

Позади мастерской, во дворе, находилось другое здание, где помещались три паровые машины. Для нас это была запретная территория, разве что нас сопровождал кто-то из взрослых. Меня машины не особенно интересовали, зато Филип проявлял к ним огромный интерес. В одном из сводчатых окон помещался огромный глобус, расписанный голубыми, розовыми и зелеными красками, в детстве он совершенно меня завораживал. Когда я ребенком посещала мастерскую в обществе Бабули М, Бенджамин Даркин вертел такой же глобус в переднем комнате, показывал мне великие синие моря, землю и ее границы, выделял розовые участки глобуса — ту часть, что была британской. Я полагала, что это было дело рук славных Мэллори, начертивших карты, чтобы указать путь исследователям.

Филипа визиты в мастерскую так же возбуждали, как и меня, и он часто говорил со мной об этом. В нашей классной комнате были карты, и, посещая нас там, Бабуля М частенько задавала нам вопросы по атласу. Географии отдавалось предпочтение перед всеми остальными предметами, и Бабуля М была счастлива, что мы проявляли к ней интерес.

В другом окне мастерской находилась огромная карта мира. Она казалась великолепной, распростершись перед нами с африканским континентом по одну сторону и двумя Америками — по другую. Море было ярко-синего цвета, земля темно-коричневого и зеленого. Там были и наши острова, казавшиеся совсем маленькими, прямо слева от смешного тигра — Скандинавии. Но самым величественным было имя нашего предка, начертанное золотом в правом углу:

ДЖЕТРО МЭЛЛОРИ, 1698.

— Когда я вырасту, — говорил Филип, — у меня будет корабль, и я измерю моря. Тогда мое имя тоже будет написано золотом в низу карты.

Бабуля М подслушала это, и ее лицо расплылось в широкой счастливой улыбке, поскольку именно к этому она и стремилась, и, по-моему, она поздравляла себя с тем, что вызволила своего внука из когтей Бабули К, которая попыталась бы сделать из него архитектора или Даже политика, ибо ее семья растила людей этих профессий.

С годами я кое-что узнала о семейной истории и обнаружила, что Бабуля М никогда не одобряла брака своего сына с Флорой Крессет. Флора, судя по портрету, висевшему в галерее, была очень хорошенькой, но хрупкой и слабенькой, поэтому она и умерла при моем рождении. В то время так много женщин умирало при родах — и детей тоже, что выжить в определенном смысле было маленькой победой. Я сказала Филипу, что такая цепкость женщин — показатель того, что человеческая раса продолжает свое существование, а он на это ответил: «Ты и впрямь иногда говоришь глупости».

Филип был более земным человеком, чем я. Я была мечтательной и романтичной. Филипа интересовала практическая сторона составления карт, вычисления и измерения, и у него просто руки чесались в ожидании, когда он возьмется за компас и прочие научные приборы того же рода. А я размышляла, кто живет в этих далеких местах. Мне было интересно, как они живут, и глядя на острова посреди синих тропических морей, я придумывала различные истории о том, как поеду туда, буду жить среди этих людей и изучать их обычаи.

Мы были совершенно различны по взглядам, Филип и я.

Возможно, именно поэтому мы так хорошо ладили между собой.

Каждый из нас дополнял другого. Без сомнения, из-за того, что у нас не было матери — и в определенном смысле, отца, хотя он был жив, — мы обратились друг к другу.

Когда наш отец привез в поместье новобрачную, он работал в семейном деле. Естественно, его воспитали так нее, как теперь Филипа.

Возможно, если бы наша мать не умерла, отец по-прежнему оставался бы здесь и более или менее делал бы то, чего хотела от него Бабуля. Однако после смерти моей матери он не мог больше выносить жизнь в поместье. Наверное, здесь было слишком много воспоминаний. К тому же, вполне возможно, что он невзлюбил ребенка, занявшего место в жизни за счет той, кто была горячо любима. Как бы то ни было, он решил на время уехать и поработать в Голландии, в фирме по изготовлению карт — так, ненадолго, чтобы оправиться от потери жены. Голландия была страной, с давних времен рождавшей ведущих картографов, и в то время Бабуля М считала, что это хороший план, способный помочь сыну оправиться от горя и одновременно приобрести новый опыт.

Однако отец остался в Голландии, не изъявляя желания возвращаться. Там он женился на голландке по имени Маргарита, ее отец был богатым торговцем-экспортером, и, к великому отвращению Бабули, отец стал партнером в его деле, предпочтя почетное ремесло картографа профессии, которую Бабуля презрительно именовала «коммерцией». У меня были два сводных брата и сестра, которых я никогда не видела.

Шел разговор о том, чтобы Филип отправился погостить к отцу, однако Бабуля М всегда этому препятствовала. По-моему, она боялась, что Филип может соблазниться экспортной торговлей. Так что наш отец обосновался с новой семьей в Голландии и, похоже, удовольствовался тем, что поручил нас заботам Бабули М.

В день моего восемнадцатилетия — это было в мае, примерно за три месяца до бури — гувернантка, что провела со мной семь лет, уехала, поскольку я больше не нуждалась в ее услугах. Я знала, что Бабуля начала подумывать о том, чтобы подыскать мне мужа. Никто из молодых людей, приглашавшихся в дом, до сих мне не нравился. Кроме того, в таком прозаическом замысле я не видела ничего романтического. В Большом Стэнтоне жили Голтоны, у которых был сын Джералд. Они были очень состоятельными и имели дело в Лондоне, находившемся всего в двадцати милях от Большого Стэнтона — не так далеко, чтобы полностью отрывать папашу Голтона от семьи. Джералд сопровождал отца в Лондон, где они часто проводили по несколько недель, а их посещения деревни были довольно кратковременными. Джералд, стань он моим мужем, подолгу не бывал бы дома, но когда я поняла, что это меня не огорчает, я тут же увидела, что он не вписывается в мои романтические сны.

Был также Чарлз Фентон, сын сквайра Мерлингтона — охотник на лис, любитель пострелять, словом, спортсмен. Очень веселый, он смеялся почти по любому поводу, так что в его обществе люди начинали тосковать по некоторой меланхолии. Мне нравилось общество обоих молодых людей, но мысль о том, чтобы провести с ними всю жизнь, нисколько не вдохновляла.

Бабуля М сказала:

— Ты должна еще поучиться, как вести себя в обществе, дорогая. Рано или поздно молодая женщина должна сделать выбор, и выбирать надо из того, что есть. Те, кто откладывают это на более поздний срок, часто обнаруживают, что выбирать уже не из чего.

Грозное предупреждение, да вот мои восемнадцатилетние уши были к нему глухи.

И вообще, чем плоха была жизнь такая, как она есть?

С Филипом Бабуля была более осмотрительна. Он ведь приведет жену в поместье. Она станет Мэллори, тогда как я, выйдя замуж, откажусь от этой блистательной фамилии. Я не сомневалась, что в свое время Бабуля М с некоторым опасением думала о прибытии в поместье Флоры Крессет. Да, она подарила Бабуле двоих внуков, однако хрупкость Флоры стоила Бабуле сына, которым теперь, по ее выражению «распоряжалась эта голландка».

После этой женитьбы у Бабули не находилось для голландцев ни одного доброго слова.

— Но, Бабуля, — напомнила я ей, — вы же сами говорили, что из этой страны вышли лучшие картографы мира. Кое-кто из самых древних исследователей… и сам Меркатор был фламандцем. Подумайте о том, чем мы им обязаны.

Бабуля М разрывалась между двумя противоречивыми чувствами: удовольствием, которое всегда испытывала, когда я проявляла интерес к семейному делу, и недовольством от того, что с ней спорят.

— Это было давно. Кроме того, именно голландец впервые стал покупать черно-белые карты и раскрашивать их. А потом продавал по бешеным ценам.

— А его последователи позднее великолепно этим пользовались, — заметила я.

— Ты очень несговорчива, — отозвалась Бабуля, однако она была не слишком недовольна и поступила так, как делала всегда, когда не была уверена в том, что ей удастся выиграть спор, — переменила тему разговора.

Бабулю крайне радовало то, что посещение мастерской я считала удовольствием, и иногда во второй половине дня, разумеется, после занятий в классной комнате, мы с моей гувернанткой отправлялись в Большой Стэнтон, и я проводила в мастерской несколько приятных часов.

Меня всегда ужасно интересовали разговоры с Бенджамином.

Вся его жизнь была в картах. Иногда он водил нас с Филипом в здание, где печатались карты, рассказывал о современных достопримечательностях и о том, как в старые времена они пользовались деревянными печатными формам. Это называлось рельефной печатью, потому что формы местами были покрыты краской, и она переводилась на бумагу и рельефно выступала.

— А теперь, — с гордостью говорил Бенджамин, — мы используем медь.

Меня технические подробности весьма утомляли, а вот Филип задавал бесчисленные вопросы о разных процессах. А я в это время стояла рядом, не прислушиваясь к разговору и разглядывая карты на стенах. Большей частью это были копии карт, составленных в шестнадцатом, пятнадцатом и даже в четырнадцатом веках, и я думала о тех отважных исследователях, которые отправлялись в эти места впервые и открывали новые земли.

Филип проводил в мастерской много времени, и когда ему исполнился двадцать один год и образование его было закончено, он стал проводить там целые дни, работая с Бенджамином и обучаясь делу. Бабуля М была в восторге.

Мне было крайне неприятно оказаться не у дел, и Бенджамин это понимал. Он, как и Филип, сочувствовал, мне, поскольку я родилась девушкой, что не позволяло мне принимать активного участия в самом необыкновенном деле.

Однажды Бенджамин рассказывал о раскрашивании карт: по его мнению, вскоре должна была произойти кардинальная перемена, и нам следует выставлять на рынок цветные литографии.

Он показал мне оттиск — не карту, а довольно сентиментальную картинку, изображавшую сцену из семейной жизни. Картинка была цветной.

— Это сделал человек по имени Джордж Бакстер, — сказал Бенджамин. — Вы только взгляните на краски. Если бы мы смогли перенести их на свои карты…

— А почему вы не можете?

— Он держит свой метод в строжайшем секрете. Однако я имею представление о том, как это делается. По-моему, он пользуется рядом печатных форм разного цвета, однако при этом он должен иметь правильную приводку. С картами нам придется труднее. Видите ли, мы не можем позволить, чтобы хоть какой-то участок выступал даже на долю дюйма. Если допустить это, можно сделать какую-нибудь страну на много миль больше или меньше, чем она есть на самом деле. Вы понимаете, в чем здесь трудность.

— Стало быть, вы будете продолжать раскрашивать вручную?

— Пока да. До тех пор, пока не сделаем великое открытие.

— Бенджамин, я могу раскрашивать.

— Вы, мисс Эннэлис? Но это нелегкая задача.

— А почему вы считаете, что раз это трудно, я не смогу с этим справиться?

— Но вы же юная леди.

— Не все юные леди глупы, мистер Даркин.

— Ну, я не это хотел сказать, мисс Эннэлис.

— Что ж, тогда дайте мне попробовать.

Кончилось тем, что мне устроили испытание. Я справилась с заданием хорошо, и спустя некоторое время мне дали раскрасить настоящую карту. Как я наслаждалась! Это синее, синее море… мой любимый цвет. Работая, я слышала, как о коралловые пляжи бьются волны. Я видела смуглых девушек с цветами на шее и вокруг лодыжек, я видела маленьких нагих темнокожих детишек, бегущих в море, и длинные каноэ, разрезающие волны. Я сама была там.

Это были вечера приключений. Я взбиралась на горы и пересекала реки — и все время думала, какие же новые земли еще предстоит открыть.

Бенджамин Даркин считал, что работа скоро надоест мне, но он ошибался. Чем больше я делала, тем более это меня восхищало. И я работала хорошо. Мы не могли позволить себе портить карты небрежным раскрашиванием. Мои проверил сам Бенджамин и объявил, что работа выполнена идельно.

Я стала узнавать кое-что об искусстве составления, изучала карты прошлого, и меня стали интересовалась сделавшими их людьми. Бенджамин показал мне копию карты мира Птолемея, составленной около 150 года до нашей эры, и рассказал, что даже великий Птолемей учился у Гиппарха, жившего примерно за сто лет до него. Это меня еще более увлекло, и я проводила волшебные вечера, мечтая о далеких краях и людях, побывавших там много лет назад и составивших карты, чтобы другие могли без труда найти туда дорогу.

Иногда Бабуля М приходила посмотреть, как я работаю. Я частенько ловила ее задумчивый взгляд. Внуки делали Бабуле честь — обоих захватил чарующий мир карт. Ничего лучшего Бабуля и не желала. По натуре она была интриганкой, и больше всего на свете любила управлять жизнями других людей, ибо пребывала в убеждении, что способна делать это лучше, чем сами эти люди.

К тому времени Бабуля уже решила, что Филип должен жениться на разумной девушке, которая приедет в поместье и родит новых Мэллори, чтобы продолжать картографическое дело в Большом Стэнтоне и заботиться о поддержании помещичьего статуса в Малом Стэнтоне. Что касалось меня, то она уже начинала понимать, что ни Джералд Голтон, ни Чарлз Фентон мне не подходят. Она решила подождать, пока не найдет кого-то, кто бы более соответствовал ее представлениям о подходящей партии.

Это позволило мне по-прежнему переживать увлекательные приключения в мастерской и наслаждаться жизнью в поместье. Поместье было домом интересных вещей, которые человек, родившийся в нем и проживший всю жизнь, склонен был забывать. Во-первых, говорили, что в нем есть привидения. На втором этаже был темный угол, где постройка была довольно странной. Это был конец коридора, как будто неожиданно обрывавшийся. Строитель словно решил, что с него хватит, взял да обрезал его.

Слуги не любили ходить туда после наступления темноты. Они и сами толком не знали, почему. Просто у них было какое-то чувство. Ходили слухи, что много лет назад в доме кто-то был замурован.

Когда я попыталась что-то выяснить у Бабули М, мне было заявлено:

— Вздор. Никто из Мэллори не поступил бы так глупо.

— Монахинь иногда замуровывали, — заметила я.

— Это были монахини — к Мэллори они не имели никакого отношения.

— Но это ведь было давно.

— Моя дорогая Эннэлис, все это вздор. А теперь сходи-ка ты к миссис Гоу и отнеси ей немного холодца. Она снова неважно себя чувствует.

Миссис Гоу много лет была нашей экономкой и теперь жила с сыном за строительной мастерской, расположенной между Малым и Большим Стэнтоном.

Я не переставала восхищаться Бабулей М, которая отмела замурованных предков столь же решительно, как и Бабулю К.

Однако меня всегда интересовало то место в коридоре. Я часто приходила туда после наступления темноты и была уверена, что ощущаю нечто — легкую дрожь… Что-то. Однажды мне показалось, что нечто чуть коснулось моего плеча, и я услышала свистящий шепот.

Я часто ходила на могилу моей матери и заботилась о том, чтобы кусты вокруг нее были ухожены. Я часто думала о матери и создала ее портрет по рассказам Бабули К, всегда любившей, немного всплакнуть, говоря о своей Флоре. Флора была красавицей и слишком хороша для этого мира, утверждала Бабуля К. Она была нежной, любящей девочкой. Вышла замуж в шестнадцать лет, Филип появился на свет год спустя, так что, когда она умерла, ей было всего двадцать два года.

Я могла сказать Бабуле К о том, как печалило меня то, что моя мать умерла из-за меня. Сказать о таком Бабуле М было совершенно невозможно, потому что та бы немедленно отрезала: «Вздор. Ты же ничего об этом не знала, и твое слово здесь ничего не значит. Такие вещи случаются, а она была слабым созданием».

Бабуля К была более сентиментальна. Она говорила, что моя мать с радостью отдала бы за меня жизнь. Но это еще больше меня беспокоило. Нет ничего хуже, чем сознавать, что кто-то принес за тебя великую жертву.

Поэтому я и не говорила с Бабулей К о своей матери столько, сколько мне хотелось.

Однако на ее могилу я ходила. Я посадила на ней розовый куст и розмарин «на память», но приходила на кладбище довольно скрытно, ибо не хотела, чтобы даже Филипп знал о моих переживаниях. Иногда я разговаривала с ней вслух, говорила ей, что надеюсь, она счастлива там, где сейчас находится, и что мне очень жаль, что она умерла, производя меня на свет.

Однажды я отправилась за водой для кустов. Неподалеку от кладбища был старый насос с лейками и кувшинами. Отвернувшись от могилы матери, я неожиданно растянулась на земле, зацепившись ногой за выступающий камень. При этом я слегка оцарапала колени, но ничего страшного не случилось, и, собираясь уже подняться на ноги, я стала рассматривать камень, из-за которого упала. Это часть бордюра.

Я сунула руку под сорняки и обнаружила, что камень — это часть ограды, окружающей участок земли, по-видимому, заброшенную могилу. Мне стало интересно, кто же это был. Я всегда считала, что этот участок пустой. И все же он находился среди могил Мэллори.

Я принялась за работу и стала выдергивать сорняки. И вот она передо мной — могила. Надгробия не было, иначе могила была бы видна. Однако на ней лежала плита. Она была грязной, и буквы на ней почти стерлись.

Я пошла к насосу и принесла воды. У меня была тряпка, которой я вытирала руки после поливки растений, и с ее помощью я стерла с плиты грязь. И в смятении отпрянула, чувствуя, как по спине пробежал холодок, ибо имя на плите могло бы принадлежать мне.

ЭНН ЭЛИС МЭЛЛОРИ

Умерла февраля шестого дня 1793 года

В возрасте восемнадцати лет

Конечно, мое имя было Эннэлис, а на плите оно было разделено, и «Элис» написано с заглавной буквы… Однако сходство потрясло меня.

Мне казалось, что я смотрю на собственную могилу. Я несколько минут простояла, глядя на плиту. Кто она была — лежащая среди мертвецов Мэллори?

Я отправилась назад в поместье. Реальность возвращалась ко мне. Почему бы кому-то из моих предков не носить такое же имя, как я? Имена в семьях повторялись из поколения в поколение. Энн Элис. И Эннэлис. Восемнадцать лет. Ей было примерно столько же, сколько мне, когда она умерла.

Вечером за обедом я сказала Бабуле М.

— Сегодня на кладбище я нашла могилу, которой прежде не видела…

Бабулю это не слишком заинтересовало.

Я посмотрела на Филипа.

— Это была девушка с моим именем, вернее, настолько похожим, что почти никакой разницы.

— О, — отозвался Филип, — а я-то думал, ты у нас единственная Эннэлис.

— Эту девушку звали Энн Элис. Кто она была, Бабуля?

— Энн — имя, очень часто использовавшееся в семье. Элис — тоже.

— Почему меня назвали Энн Элис?

— Это я выбрала такое имя, — заявила Бабуля М таким тоном, словно это был самый лучший выбор, и тем самым не о чем больше говорить. — Из-за того, что в семье было так много Энн и Элис Я подумала, что каждое имя само по себе несколько ординарно, но ты ведь — Мэллори, вот я и объединила оба, и получилось нечто необычное, вы должны это признать.

— Как я и сказал, — вставил Филип, — одно-единственное.

— Эта могила заброшена.

— С могилами так бывает после того, как проходит много времени со смерти их обитателя.

— Ее похоронили почти сто лет назад.

— Это слишком долгий срок, чтобы тебя помнили, — объявил мой брат.

— У меня было странное чувство… Обнаружить имя под сорняками… причем почти мое собственное… И оно смотрит на меня.

— Надо мне пойти туда поискать Филипа, — заметил Филип.

— Там есть и Филипы, даже несколько.

— Я знаю, что у тебя есть нездоровое пристрастие — читать надписи на надгробиях, — сказал мой брат.

— Мне нравится думать о них — обо всех Мэллори… О людях, живших в этом доме до нас… Людях, связанных с нами — в каком-то смысле… О наших предках.

— Хорошо, что у тебя такие сильные семейные чувства, — сухо заметила Бабуля, тем самым заканчивая разговор на эту тему.

Однако я не могла выбросить Энн Элис Мэллори из головы. Наверное, потому что она была почти моего возраста, когда умерла, и носила имя почти такое же, как я.

В следующий раз я отправилась на кладбище, чтобы очистить могилу от сорняков, и попросила садовника дать мне куст, чтобы посадить там. Садовник почесал в голове и заявил, что сейчас не время сажать. Однако дал мне розовый куст, а я сказала, что хочу еще и розмарин.

— Он ни в жизнь не приживется, — угрюмо пробурчал садовник.

Не приживется, так посажу другой, сказала я себе. Я посадила кусты и отчистила плиту. Могила теперь выглядела совсем по-другому, так, словно кому-то Энн Элис Мэллори была небезразлична.

Я часто думала о ней. Наверное, она родилась в поместье, несомненно, прожила здесь восемнадцать лет.

Она вторгалась в мои мысли. Это было что-то сверхъестественное.

Она умерла в 1793 году. Это было даже меньше ста лет назад. Интересно, какой тогда была здешняя жизнь? Скорее всего, почти такая же, как теперь. Жизнь в деревнях не очень изменилась. Великие события происходили во внешнем мире. В это время в разгаре была Французская революция, и в тот самый год, когда умерла Энн Элис, были казнены король и королева Франции.

Теперь уже не осталось никого из живых, кто знал бы Энн Элис. Даже миссис Терри родилась уже после ее смерти, хотя и появилась на свет очень скоро после этого. Миссис Гоу было семьдесят девять лет, может быть, она слышала от своих родителей какие-нибудь рассказы. Те могли знать девушку.

Когда я в следующий раз посетила миссис Гоу, я решила затронуть эту тему.

Миссис Гоу была нашей экономкой в течение сорока лет. В двадцать восемь лет она овдовела, тогда и заняла эту должность.

Семейство Гоу было, по словам самой миссис Гоу, «чуть выше» остальной работающей братии. Они уже давно стояли выше по положению, поскольку у них было свое строительное и плотническое дело, и обслуживали они не только Большой и Малый Стэнтон, но и окружающие деревни.

Миссис Гоу всегда держалась с некоторым превосходством, так же, как и все Гоу. Казалось, они должны были постоянно напоминать всем и каждому о том, что сделаны из другого теста.

Я помнила миссис Гоу с детства — дородную, исполненную достоинства фигуру в черном бомбазиновом платье, которую Филип и я немного побаивались.

Даже позднее я чувствовала, что должна с ней считаться. Однажды я спросила Бабулю М, почему даже она так уважительно обращалась с миссис Гоу.

— Что в ней такого, в миссис Гоу? — спросила я. — Почему мы должны так осторожно с ней обращаться?

— Она хорошая экономка.

— Иногда она ведет себя так, словно поместье принадлежит ей.

— У хороших слуг всегда есть это чувство верности, — Бабуля М на минуту задумалась, затем произнесла, словно сама удивляясь этому, — Гоу в этом доме всегда уважали. У них есть деньги…

Нам повезло, что у нас служит такая женщина, как миссис Гоу. Мы должны помнить, что она не зависит от своей должности в материальном отношении, как многие другие.

В Гоу явно что-то было. Бабуля М всегда заботилась о том, чтобы обеспечить миссис Гоу некоторую роскошь. Та не стала бы принимать обычных подарков, которые дарили достойным беднякам, — одеял и угля на Рождество и тому подобных вещей. Для миссис Гоу всегда были фазаны, холодец из телятины — подарки дружеские… или почти. Миссис Гоу не принадлежала к дворянству, но она не была и из слуг — она уверенно парила между этими двумя классами. В конце концов ее свекор и муж — когда были живы — были мастерами своего ремесла. И Уильям, единственный сын миссис Гоу, теперь продолжал их процветающее дело.

Я решила навестить миссис Гоу и попытаться узнать что-либо об Энн Элис.

Я принесла ей марципановое печенье, которое уговорила кухарку приготовить, зная, что миссис Гоу его особенно любит. Усевшись в кресло рядом с диваном в стиле Рекамье, где она отдыхала, я принялась расспрашивать.

Я сказала:

— Я недавно была на кладбище — навещала могилу матушки.

— Милая добрая леди, — откликнулась миссис Гоу. — Никогда не забуду тот день, когда она нас покинула. Как давно это было?

— Восемнадцать лет назад, — ответила я.

— Я всегда говорила, что ей не выжить при родах. Уж слишком она была хрупкой. Самая хорошенькая девушка на свете. Он в ней души не чаял.

— Вы имеете в виду моего отца. Вы, наверное, помните то, что было много лет назад, миссис Гоу.

— У меня всегда была хорошая память.

— На кладбище я нашла могилу. Совсем заброшенную. Я немного отчистила камень, и оказалось, что это девушка почти с таким же именем, как у меня. Энн Элис Мэллори. Она умерла в 1793 году в возрасте восемнадцати лет.

Миссис Гоу надула губы.

— Это уж чересчур давно.

— Почти сто лет назад. Интересно, а вы ничего о ней не слышали?

— Мне еще не сто лет, мисс Эннэлис.

— Но у вас такая хорошая память, и, возможно, кто-нибудь вам про нее рассказывал.

— Я приехала в эти места только после того, как вышла замуж за Тома Гоу.

— Я думала, может быть, в семье кто-нибудь упоминал о ней.

— Мой Том был старше меня и родился только в 1810, так что прошло уже много лет с тех пор, как она умерла, правда? Странно, что вы назвали эту дату. Я часто слышала, как о ней упоминали в нашей семье.

— Дату?

— Когда, вы сказали, она умерла? В 1793? Что ж, это было в тот год, когда мы открыли свое дело. Я ее всегда замечала. Надпись на мастерской Гоу. Там написано — «Основана в 1793 году». Вот так. Значит, это было в то же время.

Я была разочарована. Миссис Гоу гораздо больше интересовали достижения Гоу, строителей и плотников, чем обитательница моей могилы. Затем она стала рассказывать о том, как занят ее сын Уильям, и что он думает многое перепоручить своему сыну Джеку.

— Надо давать им почувствовать ответственность. Так говорит Уильям. Это просто доказывает, мисс Эннэлис, что может с вами сделать надежная хорошая работа. Все знают, что работа Гоу — самая лучшая, и хотела бы я послушать, посмеет ли кто-нибудь возразить.

Я поняла, что вряд ли что-нибудь узнаю от миссис Гоу, и решила попытать счастья с миссис Терри.

Ее я обнаружила в постели.

— О, это вы, — сказала старуха, жадными глазами уставившись в корзинку, рассматривая то, что я принесла!

— Жара все не спадает, верно? — Миссис Терри покачала головой. — Что ж, сами навлекли ее на свою голову. Вы знаете, они танцевали в амбаре прошлую субботу. И шабаш затянулся далеко за полночь. Чего же еще ждать? А потом спрашивают меня: «А как же засуха, а? А как же скот? Как же так, трава-то вся высохла»

— А с чего бы это им спрашивать у вас, миссис Терри?

— Вот именно, с чего бы это. Заглянули бы лучше себе в душу, вот что им надо сделать. Это страшный суд, и если они по-прежнему будут так вести себя, будет еще хуже. Покайтесь, говорю я им, пока еще есть время.

— Вы когда-нибудь слышали об Энн Элис Мэллори?

— А? Что? Так это ведь вы, верно?

— Нет. Я Эннэлис. А это Энн Элис. Два разных имени.

— Я всегда считала, что это что-то иностранное. Почему бы им не назвать вас просто Энн или Элис, как и все? С какой это стати было смешивать имена и давать вам, сразу два? Энн — это имя часто встречалось в поместье. И Элис тоже.

— А я спрашиваю сразу о двойном — Энн Элис.

— Нет, не могу сказать, чтобы слышала о таком.

— Вам ведь девяносто, миссис Терри. Не правда ли, замечательно?

— Это дается богоугодной жизнью.

У миссис Терри хватило совести опустить глаза. Ее богоугодная жизнь продолжалась всего двадцать лет, и мне доводилось слышать, что после смерти Джима Терри — да и при жизни в его отсутствие — эта дама ничего не имела против того, чтобы, по местному выражению, «покуролесить» в субботний вечерок в кустах или даже в собственном коттедже.

— Должно быть, так, — с невинным видом согласилась я, словно никогда и не слышала о ее похождениях, поскольку стремилась сохранить доброе отношение старой дамы. — Я нашла на кладбище могилу. Энн Элис Мэллори. Имя было похоже на мое, и я с содроганием додумала, что когда я умру, моя могила будет выглядеть примерно так же.

— Смотрите, чтобы вас не застали врасплох со всеми грехами на совести.

— Я как-то не очень об этом задумывалась.

— В том-то и беда наших дней. Молодежь — она не задумывается. Я заставила свою Дейзи пообещать, что когда буду помирать, пусть позовет ко мне пастора, чтобы помог мне перебраться на тот свет… Хотя он, в общем, мне и не понадобится.

— Разумеется, нет. Вы можете быть уверены, что место в раю вам обеспечено, и я готова поспорить, что вам пошлют ангелов, сопровождать вас в туда.

Миссис Терри закрыла глаза и кивнула.

Я была крайне разочарована. Похоже, никто ничего не знал об Энн Элис. И все же миссис Терри должна была родиться вскоре после ее смерти. Старая дама была местной и прожила в округе всю жизнь. Наверняка при ней упоминали это имя. Я никогда не встречала здешнего жителя, который не интересовался бы происходящим в поместье.

— Миссис Терри, — сказала я. — Девушка из той могилы, должно быть, умерла прямо перед тем, как вы родились. Неужели вы никогда не слышали упоминаний о ней?

— Нет. Это было нечто такое, о чем не говорили?

— Не говорили? Вы хотите сказать, это было запретной темой?

— Ох, не знаю я ничего об этом.

— А вы не помните, в детстве никто ничего не говорил об этом?

— Нет, всегда было семейство Гоу. Вот о ком обычно болтали. Гоу, которые вдруг вознеслись, и все такое… Как у них все пошло, и они завели свое дело… Об этом-то толковали. Моя мать частенько говаривала: "Глянь-ка на миссис Гоу. В своей красной шляпке… И в церковь-то ходит, как какая-нибудь леди. Никому и в голову не придет, что всего-то немного лет — они ведь были никем… в точности, как мы все.

— О да, — нетерпеливо сказала я. — Мы все знаем, что у Гоу хорошо пошли дела.

— Ну, так было не всегда, как я слыхала.

— Но дела у них уже давно идут хорошо. С 1793 года, как написано у них на фасаде. Основано в 1793 году — недавно я сама видела. Это тот год, когда умерла та леди.

— Человек возносится, делает деньги и начинает думать, что он лучше других.

— Стало быть, вы не помните…

Миссис Терри сказала:

— Ходили разговоры… Нет, не могу вспомнить. Что-то про одну даму из поместья. По-моему, она умерла внезапно.

— Да, миссис Терри, да.

Старая дама пожала плечами.

Я подсказала:

— Вы должны были что-то слышать.

— Не знаю. Людям свойственно умирать. Остается надеяться, что у них было время покаяться, пока не отошли в мир иной.

Миссис Терри вздохнула и снова вернулась к семейству Гоу.

— Не правильно это было. И об этом много болтали. Но с этих Гоу как с гуся вода. Помню, давненько… я еще совсем девчонкой была. Попался он. Как же его звали-то? Разрази меня гром, если вспомню. По-моему, Том. Да, точно. Том Гоу. Попался с поличным — с фазаном под курткой… Браконьерствовал. Так вот, привели его в магистрат — и что бы вы думали? Гоу побежали к хозяину, и не успел никто и глазом моргнуть, как этот Гоу-браконьер уже разгуливал по округе гордый что твой павлин. Все ему с рук сошло. Что вы на это скажете? Вот вам и любимчики. Нехорошо это было. И людям не понравилось. Похоже, хозяин-то ради этих Гоу на все был готов.

— Это, наверное, было много лет назад, — отозвалась я, поскольку истории о преуспеянии Гоу меня не интересовали.

— Что ж, — продолжала миссис Терри, — как я сказала, я совсем зеленая была… Но так было всегда. За Гоу всегда стояло поместье. Вот о чем толковали люди.

— Да, они очень преуспели. Полагаю, за это они заслуживают восхищения.

— Им помогли… Такая была молва.

— Говорят также, что Бог помогает тем, кто помогает сам себе. Вы должны это знать, ведь вы с Всевышним на более короткой ноге, чем все мы.

Моя ирония не дошла до миссис Терри. Она серьезно кивнула и подтвердила:

— Так оно и есть.

Тут я откланялась, понимая, что ничего не узнаю у старой дамы об Энн Элис Мэллори.

Я рассказала об этом Филипу.

— С чего это такой интерес? — спросил мой брат. — Всего лишь потому, что у нее похожее имя?

— У меня просто такое чувство.

Филип всегда относился скептически к моим предчувствиям. Он засмеялся.

— Как насчет прогулки верхом? — спросил он.

Я любила ездить верхом в его обществе и охотно приняла приглашение, однако никак не могла отделаться от мыслей об Энн Элис. Я продолжала думать о загадочной юной девушке, о позабытой могиле.

Стало еще жарче. Воздух был так неподвижен, что казался зловещим.

Все твердили:

— Слишком жарко для работы, слишком жарко, чтобы двигаться, почти что слишком жарко, чтобы дышать. — Скоро жара спадет, — говорили они. — Боже милостивый, нам нужен дождь.

Я была раздражена без всякой причины, поскольку все пои усилия разузнать что-либо о женщине, преследовавшей меня во сне, приносили одно разочарование. Миссис Гоу была явно слишком молода, чтобы помнить о ней, а миссис Терри была так одержима завистью к Гоу, что не могла сосредоточиться на Энн Элис. Где бы мне еще поискать?

Почему меня это так беспокоило? Почему для меня это было так важно лишь из-за того, что я нашла ее могилу, и у нее оказалось такое же имя, как у меня, а в день смерти ей было примерно столько же лет, сколько мне? Почему она постоянно присутствовала в моих мыслях? У меня было такое впечатление, будто она была жива и находились рядом. Филип сказал, что для меня это типично — волноваться из-за таких вещей. Какая теперь разница, что случилось с этой девушкой? Она ведь мертва, не так ли? Она была несчастлива, думала я. Я это чувствовала. Это было в доме. Это витало вокруг могилы.

Почему ее могила оказалась заброшенной? Остальные же были ухожены. Может быть, когда ее похоронили, хотели скорее забыть о ней.

Вторая половина дня была слишком жаркой, чтобы идти гулять или ехать кататься верхом. Я вытянулась на кресле в тени, прислушиваясь к жужжанию пчел. Лаванду уже почти собрали, цветы были уложены в саше для ящиков и шкафов, так что маленькие суетливые насекомые теперь трудились над пурпурными цветками вероники. Я лениво следила за стрекозой, пролетевшей над прудом, уловила проблеск золота — это рыбка проплыла в воде. Воздух был неподвижен, казалось, вся природа застыла.

Мы опорожняли ведра с дождевой водой и делали все возможное, чтобы не допустить дальнейших повреждений. Когда дождь прекратился и в ведра стали падать лишь отдельные капли, мы испытали огромное облегчение.

— Ну и ночь, — заметил Джон Бартон, пришедший из своей комнаты над конюшней.

— Не волнуйтесь, миссис Мэллори, — сказал Дженнингс. — Все не так плохо, как мне показалось сначала. Я поеду к Гоу, как только они откроются.

— А теперь, — объявила Бабуля М, — я считаю, что нам надо выпить чего-нибудь по-настоящему теплого. Думаю, горячего пунша. Будьте добры, позаботьтесь об этом, Дженнингс. Семье подайте в мою гостиную, пожалуйста, и присмотрите, чтобы пунш был подан на кухне.

Мы расположились в гостиной Бабули М, слушая слабые раскаты грома вдали, потягивали горячий пунш и говорили о том, что эту ночь мы запомним навсегда.

Утром явился Уильям Гоу, чтобы оценить размеры ущерба.

Молния попала еще в один дом в Грине, поведал он нам. Люди говорят, что это самая сильная гроза за последние сто лет.

Некоторое время Уильям Гоу провел на крыше, а когда спустился, вид у него был серьезный.

— Хуже, чем я думал, — сообщил он. — Придется там хорошенько потрудиться, не говоря уж о ремонте крыши — вы ведь знаете, миссис Мэллори, как трудно сейчас найти черепицу для этих старых домов. Она должна быть древней и одновременно очень прочной. Впрочем, и это еще не все. Повреждены кое-какие деревянные части. Придется их заменить.

— Прекрасно, мистер Гоу, — отозвалась Бабуля. — Скажите только, что именно.

— Вообще-то я хотел взглянуть на панели в той части, где есть повреждения. Некоторые из них придется заменить, иначе они сгниют и отвалятся.

— Осмотрите все хорошенько, — велела Бабуля, — А потом обсудим.

Уильям Гоу провел все утро, лазая вокруг, выстукивая и высматривая.

Я отправилась на прогулку в деревню. Многие кусты были побиты, но в воздухе стояла свежесть. Повсюду были лужи, но, казалось, вся деревня вышла на улицу, решительно намереваясь узнать последние новости.

Я не смогла устоять, чтобы не проведать миссис Терри. Та сидела в постели с видом древней пророчицы.

— Экая буря, и чему тут удивляться? Я села в постели и сказала: «Пусть получают, Господи! Это единственный путь проучить этих грешников!»

Я подумала о горничной, которую в пять лет запирали в шкафу, говоря ей, что гроза происходит от гнева Божия, и мне пришло в голову, что праведники могут принести много неприятностей.

— Я уверена, что Всевышний был рад услышать ваш совет, — не удержалась я от язвительной реплики.

— Говорят, в поместье попала молния, — продолжала миссис Терри, оставив без внимания мое замечание. — В крышу, верно? — Мне показалось, я ощутила разочарование в ее голосе от того, что разрушения оказались недостаточно велики. — И у Картеров тоже. В их дом тоже ударило. Не будут больше везде болтаться. А вы знаете, они ведь купили своей Амелии золотой медальон с цепочкой. В ее-то возрасте!

— И то, что в их дом попала молния, — это расплата за грех, что они болтаются и купили золотой медальон?

— Не знаю. Люди всегда получают по заслугам. Так сказано в Библии.

— Сказано? Где же?

— Неважно, где. Просто сказано, и все.

— Что ж, я рада, что вы остались живы, миссис Терри.

— О, я знала, что со мной ничего не случится.

— Особая охрана со стороны Провидения. Однако и праведные не всегда спасаются. Вспомните о святых и мучениках.

Но миссис Терри не собиралась допускать, чтобы ее втянули в теологическую дискуссию.

Она просто пробормотала:

— Это послужит им уроком… может быть.

Вернувшись в дом, я поднялась наверх, чтобы посмотреть, как идут дела у Уильяма Гоу и его помощника.

Я встретила его в коридоре, который всегда называла местом с привидениями.

Уильям сказал:

— Я осматривал эту стену, мисс Эннэлис. Сюда просочилась влага. Посмотрите-ка. — Он тронул стену. — Не поручусь за то, что она надежна, — продолжал он.

— Что вы предлагаете?

— Я считаю, что мы должны снести эту стену. Не понимаю, зачем она здесь вообще. Панели совсем другого сорта, чем остальная часть коридора.

— Я уверена, что бабушка согласится с тем, чтобы вы поступали, как считаете лучше.

Уильям постучал по стене и покачал головой.

— Она какая-то странная, — заметил он. — Я поговорю с миссис Мэллори.

Было много разговоров о ремонте, необходимом после бури. Ущерб был невелик, однако, как и во всех подобных случаях, требовалось больше работы, чем сначала предполагалось. Самым важным делом была крыша, и ее отремонтировали сразу же, а потом Уильям Гоу и его рабочие принялись за работы в доме.

Меня интересовала стена, которую надо было сносить, поскольку она находилась в коридоре, где, по словам некоторых слуг, водились привидения, и который я сама находила довольно странным. И в тот день, когда мужчины начали им заниматься, я постаралась находиться в доме.

Я поднялась наверх, чтобы посмотреть на их работу — вот так, и случилось, что я оказалась первым человеком, ступившим в ту комнату.

Мы не верили своим глазам.

Там было много пыли и гипса, стояло некое подобие тумана, но это была настоящая комната, и выглядела она так, словно кто-то только вышел из нее и собирался в любую минуту вернуться.

Уильям Гоу воскликнул:

— Отродясь такого не видел!

А его помощник пробормотал:

— Святой Моисей!

Я же просто смотрела во все глаза, охваченная сильнейшим волнением.

— Так, значит, она действительно была замурована. Это что-то необыкновенное. Этому должна быть какая-то причина.

И я ступила внутрь.

— Осторожнее, — предостерег Уильям Гоу. — Эта комната была, наверное, много лет закрыта. И воздух здесь нехороший. Вам бы лучше подождать чуток, мисс Эннэлис.

— Как это необычайно! — воскликнула я. — У нее такой вид, словно кто-то только что оставил ее.

— На вашем месте я бы держался подальше от пыли, мисс Эннэлис. Это может быть вредно. Отойдите-ка ненадолго. Пусть воздух наберется. Мы снесем всю эту стену, Билл. Это самое странное, что мне доводилось видеть.

Мое нетерпение было настолько сильным, что мне просто необходимо было войти, но в течение получаса я все же сдерживалась. Я бродила поблизости в ожидании, время от времени спрашивая, можно ли войти. В конце концов Уильям Гоу сказал, что пыль улеглась и в комнату проникло немного воздуха — и мы вошли туда вместе.

Комната была небольшой, и я предположила, что именно поэтому и стало возможным скрыть ее В ней стояла кровать. Над кроватью висел полог из голубого бархата — по крайней мере, казалось, что он голубой, поскольку под слоем пыли разглядеть было нельзя. Ковер на полу был темно-синим. В комнате также находился небольшой комод, два стула и туалетный столик. На стуле лежала кружевная косынка и перчатка. Я с интересом смотрела на них. Создавалось впечатление, что кто-то жил здесь до самого последнего момента, когда было принято решение замуровать комнату, а ее обитательница не успела забрать свою косынку и перчатки. Обитательницей была женщина — по крайней мере, это было ясно, при условии, конечно, что эти вещи принадлежали ей. И сама комната была женской. В этом я была убеждена. В комнате было что-то женское. Туалетный столик был отделан воланом, и на нем лежало ручное зеркало.

Уильям Гоу стоял рядом со мной.

— Там окно, — произнес он.

— Разумеется, окно. Там должно было быть окно.

— Замуровано, — сказал Уильям. — Похоже, работу делали в спешке.

Я обернулась, глядя на него во все глаза.

— Какое странное открытие, — заметила я. — Кому понадобилось вот так замуровывать комнату?

Уильям пожал плечами. Он не страдал избытком воображения.

Я продолжала:

— Можно было бы сперва вынести мебель.

Уильям не ответил. Его взгляд остановился на куске дерева, который он только что вытащил.

— В чем дело? — спросила я.

— Марка.

— Какая марка?

— Марка Гоу.

— Где?

Он показал мне. Это была крошечная резная белочка с орехом в лапках и поднятым пушистым хвостом.

Я вопросительно посмотрела на Уильяма, и он продолжал:

— Эту стену возвел кто-то из Гоу. Наверное, мой дед. Он всегда ставил марку. Мы по-прежнему ставим ее при работах по дереву. Она передается в семье из поколения в поколение.

— Да, по-видимому, так оно и было. Ваша семья занимается здесь плотничеством в течение многих лет.

— Это вроде как небольшое потрясение, — заметил Уильям Гоу.

Я подумала, что это еще мягко сказано, однако резьба по дереву меня не очень интересовала. Я была полностью поглощена приключением — найденной комнатой — и недоумевала, чья же это была комната и почему сочли необходимым ее замуровать. Сделать так, словно ее никогда не было.

Услышав о случившемся, Бабуля М была поражена. Я отправилась наверх с ней и Уильямом Гоу, чтобы осмотреть комнату еще раз. Что больше всего поразило Бабулю, так это то, что перед тем, как замуровать комнату, из нее не вынесли мебель.

— И почему, — сказала она мне, — они просто не заперли ее, раз уж не хотели ею больше пользоваться? Мэллори порой вели себя крайне странно, — продолжала Бабуля, мягко отделяя себя от семьи, что она делала очень редко. Лишь в тех случаях, когда поступки Мэллори выглядели небезупречно, Бабуля временно отмежевывалась от них.

— Должна была быть какая-то причина, — заметила я.

— Этого мы никогда не узнаем, — отозвалась Бабуля. — Ну, а теперь что будем делать? По-моему, сначала надо осмотреть мебель. Вы ведь, кажется, сказали, что здесь когда-то было окно? Ну, так для начала мы можем восстановить его. А эта мебель… Я полагаю, она загублена. Сколько времени это продолжалось? Кто знает? В мои времена комната точно всегда была замурована. Мы велим сразу же заняться очисткой комнаты. Вмешался Уильям Гоу:

— С вашего позволения, миссис Мэллори, эту комнату надо оставить на пару дней в покое. Впустить в нее воздух. Это может быть не хорошо… если вы понимаете, что я имею в виду.

— Отлично. Впустите в комнату воздух. Хорошо. Сообщите всем, что никто не должен входить сюда без моего разрешения. Полагаю, об этом будут много болтать. Скажите всем, что здесь не выставка.

— Хорошо, миссис Мэллори, — ответил Уильям. — И каждый, кто сюда входит, должен немного поостеречься.

Не знаю, как тут с полом и потолком после стольких-то лет.

— Мы не будем входить, пока вы не скажете, мистер Гоу.

— Мне бы хотелось сначала как следует осмотреть ее, миссис Мэллори. Хочу убедиться, что здесь все надежно, прежде чем начнут выносить что-то крупное.

— Так и будет.

Я спустилась вниз вместе с Бабулей М. Там уже был Филип. Ему надо было посмотреть на комнату, и вообще в этот вечер мы только об этом и говорили.

Я лежала в кровати и не могла заснуть. Открытие взволновало меня больше всех. Почему? — спрашивала я себя. Какой невероятный поступок. К чему такие хлопоты — замуровывать комнату? Почему, как сказала Бабуля М, ее просто не заперли?

Я не могла выбросить из головы эти мысли. Каждая подробность, казалось, врезалась мне в память. Кровать с бархатным пологом, посеревшим от многолетней пыли. Паутина, свисавшая с потолка, вспомнилось мне. У меня перед глазами постоянно стоял туалетный столик с зеркалом, стул с лежавшими на нем косынкой и перчатками. Интересно, она только что сняла их или собиралась надеть? Комод с ящиками… Интересно, что в этих ящиках? Я вертелась в кровати. Утром пойду посмотрю. Что в этом плохого? Я буду соблюдать осторожность. Что хотел сказать Уильям Гоу? Что пол провалится? Или я могу отравиться застоявшимся воздухом?

Неожиданно меня просто захватило желание пойти и посмотреть самой. А почему бы и нет? Я подняла глаза к потолку… вверх по ступенькам… по коридору.

Мое сердце неприятно заколотилось. По телу пробежал легкий озноб. Я наполовину верила в разговоры слуг о том, что там водятся привидения, а теперь, когда обнаружилась комната, это казалось еще более вероятным.

Подожди до утра, подсказывало мое трусливое "я". Но, конечно же, это был вызов. Кроме того, как я могла спать, когда все мысли вертелись вокруг этого, задавая бесконечный вопрос «почему»?

Я решительно выбралась из постели, сунула ноги в шлепанцы и накинула халат. Когда я зажигала свечу, пальцы у меня слегка дрожали.

Я открыла дверь комнаты и прислушалась. В доме было очень тихо.

Я стала подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке и радуясь, что знала дом так хорошо, что мне точно было известно, какие доски скрипят.

Теперь я была в коридоре. В нем по-прежнему стояла пыльная дымка. Я ощущала этот странный запах, не похожий ни на что, запах времени, влажности, чего-то не от мира сего.

Я перешагнула через сломанную доску и вошла в комнату.

Я осветила стены и потолок. В свете свечи пятна проступали более отчетливо. Ведь прежде я видела комнату в дневном свете, проникавшем из окна в коридоре. Что это за пятна на стене прямо у кровати… и на другой стене тоже? Я подняла свечу. Да, и на потолке?

Я чуть не повернулась и не убежала.

Я чувствовала, что комната хранит страшную тайну. Но как бы ни была я испугана, стремление остаться пересилило страх — оно не то чтобы заставляло меня не уходить, но словно умоляло об этом.

Возможно, я все это придумала потом. И все же я верила, что что-то… или кто-то… позвал меня в комнату в ту ночь… что именно я должна была сделать это открытие.

Мне показалось, что я долго простояла, оглядывая комнату и пятна на стенах и потолке, хотя на самом деле это продолжалось всего несколько секунд.

— Что же это значит? — прошептала я, словно ожидая ответа.

А затем сделала осторожный шаг вперед. Больше всего меня интересовал комод.

Повинуясь какому-то порыву, я подошла к нему. Поставила на крышку свечу и попыталась открыть верхний ящик. Он застрял, и открыть его было сложно, однако я трудилась изо всех сил, и неожиданно ящик стал поддаваться.

В ящике что-то лежало. Маленькая шляпка из серого шифона с перышком спереди, закрепленным булавкой с драгоценным камнем. Рядом была другая шляпка, отделанная маргаритками.

Я закрыла ящик. У меня было такое ощущение, что я подглядываю, а где-то в этой странной комнате за мной следят чьи-то глаза и подталкивают меня, чтобы я продолжала поиски.

Я захлопнула ящик и заметила, что из второго ящика что-то выглядывает — так, словно его закрывали второпях. Я сделала попытку открыть этот ящик и после некоторых усилий мне это удалось. В нем находились чулки, перчатки и шарфы. Я сунула руку внутрь и потрогала вещи. На ощупь они казались холодными и влажными. Я ощутила некоторое отвращение. Ступай-ка ты назад в постель, подсказывал мне здравый смысл. Как по-твоему, чем ты здесь занимаешься посреди ночи? Подожди и осмотри все завтра с Бабулей М и Филипом. Что они скажут, узнав, что я здесь уже побывала? «Ты ослушалась приказа. Уильям Гоу говорил, что здесь небезопасно. Пол может в любой момент провалиться».

Я вынула из ящика кое-что из вещей, а когда клала их назад, мои пальцы чего-то коснулись. Это был кусок пергамента, скатанный в трубку. Я развернула его. Им оказалась карта. Я бросила на нее торопливый взгляд. Похоже было на несколько островов, разбросанных по просторам моря.

Я снова свернула карту и, кладя ее назад, задела рукой что-то еще.

Теперь мое сердце колотилось еще сильнее. Это была большая тетрадь в кожаном переплете, а на обложке было вытиснено слово «Дневник».

Я положила его на крышку комода и раскрыла. И тихо вскрикнула, ибо на титульном листе стояла надпись: «Энн Элис Мэллори в ее шестнадцатый день рождения в мае 1790 года.»

Я схватилась за стенку комода, ощутив неожиданное головокружение, потрясенная своим открытием.

Этот дневник принадлежал девушке из забытой могилы!

Не знаю, сколько времени я простояла, не сводя глаз с открытой страницы. Я была совершенно ошеломлена. Мне казалось — меня ведет какая-то сверхъестественная сила. Она привела меня к заброшенной могиле, а теперь — к дневнику.

Дрожащими пальцами я переворачивала страницы. Они были исписаны мелким, но разборчивым почерком.

Я верила, что у меня в руках ключ к этой тайне. Девушка, похороненная и забытая, владелица изящных шляпок в ящике, косынки и перчаток, Энн Элис Мэллори — моя тезка.

В этом был какой-то скрытый смысл. Меня привели к этому открытию. У меня было ощущение, что она следила за мной из своей могилы и что она хотела, чтобы я узнала историю ее жизни.

Я взяла дневник и уже повернулась, чтобы выйти из комнаты. И тут вспомнила о карте, которую положила назад в ящик. Я вынула ее и, взяв свечу, отправилась к себе.

Добравшись до своей спальни, я мельком увидела в зеркале свое отражение. Глаза у меня были дикими, а лицо — очень бледным. Я по-прежнему слегка дрожала, однако была охвачена необычайным волнением.

Я положила дневник на туалетный столик и развернула карту. На ней было море и группа островов к северу, а чуть в стороне от них еще один остров… совсем одинокий. Рядом с ним были написаны какие-то буквы. Я вгляделась. Надпись была мелкой и не очень отчетливой. Мне удалось разобрать слова «Райский остров».

Меня заинтересовало, где это находится. Я покажу карту Филипу и Бенджамину Даркину. Они наверняка знают.

Однако по-настоящему я горела желанием прочесть дневник.

Где-то пробило час ночи. Я была уверена, что не смогу заснуть сегодня. Не будет мне покоя, пока не узнаю, что там в этом дневнике.

Я зажгла новую свечу и, сняв халат и шлепанцы, забралась в кровать. Подперев спину подушками, я открыла дневник и принялась за чтение.