Королева с радостью встретила начало нового года. Начало прошлого, 1848-го, было не из приятных. Но тень революции уже, кажется, прошла, и, хотя бед еще хватало, прямой угрозы восстания больше не существовало.

Лорд Пальмерстон стал совершенно невыносим. Королева не раз выговаривала ему за то, что он утаивает от нее государственные бумаги, он же ссылался на всякие сложности: например, когда все были охвачены страхом, что толпа двинется на Букингемский дворец, а королева уехала сначала на остров Уайт, а затем в Шотландию, доставлять к ней бумаги было практически невозможно. Никакому воздействию этот человек не поддавался. К королевским громам и молниям он был совершенно невосприимчив, как будто к звукам детского барабана. А самым большим его недостатком было то, что он, приняв какое-нибудь решение, тут же приводил его в исполнение, а королеву ставил перед fait accompli .

— Как бы я хотела избавиться от этого Пальмерстона! — не раз вздыхала королева.

Оставалось довольствоваться тем, что жизнь протекала сравнительно мирно и что она не беременна… по крайней мере пока. Тридцать лет. Право, я старею, подумала она; двенадцать лет как на троне, девять лет — жена, да к тому же мать шестерых детей. Оглядываясь назад, она могла сказать, что жизнь не обошла ее событиями.

Политическое положение, как всегда, оставляло желать лучшего. Как ей хотелось, чтобы у власти снова оказался сэр Роберт! Состояние дел не исключало такой возможности, так как палата общин разделилась на сторонников свободной торговли и протекционистов, и правительство лорда Джона удерживалось у власти лишь благодаря поддержке сэра Роберта и его сторонников. Лидер палаты общин, лорд Джордж Бентинк, неожиданно умер, и его место занял человек, постоянно привлекавший к себе внимание, и не только своей огненной шевелюрой, — Бенджамин Дизраэли.

И тут… королева снова забеременела. Неужели этому не будет конца? Правда, на этот раз передышка получилась дольше, чем обычно. Не то чтобы она была против детей, но ей и впрямь хотелось немного отдохнуть.

Прошлым летом в Осборне они так весело проводили время. Дети чувствовали себя там прекрасно, и она радовалась тому, что Берти заметно изменился к лучшему: он перестал запинаться, и мистер Берч всячески расхваливал его. Правда, когда Альберт спрашивал Берти о чем-либо, а делал он это часто, Берти все же иногда запинался или давал какие-то бестолковые ответы, но в целом успехи принца были очевидны.

Она приучала детей к чтению: все они садились в кружок, и каждый, прочитав абзац, передавал книгу дальше. Альберт тоже обычно присутствовал при этом, улыбаясь и поправляя произношение детей, когда они читали по-немецки. В конце обязательно декламировали, сменяя друг друга, выученное наизусть стихотворение, в котором даже у маленькой Елены были свои строчки.

Вики, как всегда, первенствовала, и королева не раз говорила Альберту, что не нужно слишком давить на бедного Берти, поскольку он не в состоянии состязаться с такой умной сестрой. Альберт не соглашался с ней и утверждал, что строгость нисколько не помешает, и Виктория, когда они оставались наедине, упрекала его в том, что он слишком уж благоволит к Вики.

Альберт решительно отвергал упреки, и у них порой возникали перепалки, которые, впрочем, быстро заканчивались. Королева называла их приятными семейными ссорами — в конце концов, вся вина Альберта заключалась в том, что он безмерно любил старшую дочь. Для нее он устраивал морские купания, которые, как говорили, очень полезны. Вики, одетая в закрытый купальный костюм, выскакивала из кабинки, которую подвозили к самому берегу, и, окунувшись, снова забиралась в кабинку.

Альберт постоянно старался заставить детей делать что-то полезное, поэтому каждый имел свою полоску земли в саду, лопатку и садовый совок, горшочки с цветами и передники с инициалами.

С каждым годом Осборн становился все красивее. К всеобщей радости, Альберт занялся разбивкой садов. Разумеется, он все тщательно продумывал.

Жизнь в Осборне казалась королеве удивительной. Она чувствовала себя очень уютно в маленьких комнатках — столь отличных от комнат в Виндзорском замке или Букингемском дворце; в кабинете у нее стояли рядом два письменных стола, чтобы можно было работать вместе с Альбертом.

Однажды она сказала ему:

— Порой мне так хочется побыть с вами вдвоем, без детей.

Альберту было приятно слышать это признание, но, по его мнению, иметь такие желания не подобало родителям. Однако он согласился, что они и в самом деле слишком редко остаются совсем одни.

— Вероятно, — сказал Альберт, — вам и дорого-то это потому, что случается так редко.

Потом они отправились в Балморал.

Лето было для острова Уайт, осенью же, когда холмы становились лиловыми от вереска, наступало время Шотландии.

Королева стала чувствовать, что Балморал привлекает ее даже больше, чем Осборн. Природа там была более дикой, а люди более прямыми и простодушными. Альберт часто с теплым чувством сравнивал эту сильно пересеченную местность с окрестностями Розенау. Королева тоже любовалась ею.

Она велела детям носить юбки шотландских горцев. Альберт тоже ходил в юбке. Что же касается ее самой, то она предпочитала платья, сшитые из мягкого сатина или королевской шотландки. Шотландский акцент она находила очаровательным и отнюдь не обижалась на грубоватых слуг. Они могли назвать ее «моя дорогая», что противоречило правилам дворцового этикета при обращении к королеве, но она чувствовала себя с ними в совершеннейшей безопасности: пусть они и не воздавали ей королевских почестей, они готовы были отдать за нее жизнь.

Милые добрые люди, называла она их. Она решила научиться танцам их страны и стала брать уроки. Они требовали физических усилий, но то было еще до того, как она убедилась, что снова беременна.

Она считала, что им всем не мешало бы научиться говорить на гэльском — тогда бы они лучше понимали здешних людей.

— Горцы народ горделивый и держатся с достоинством, — сказала она. — Они такие сильные и такие верные.

Альберт соглашался с ней. Он часто уходил на рыбалку и возвращался в хорошем настроении, если улов оказывался богатым, и предпочитал молчать, если поймать ничего не удалось.

— И спрашивать не нужно! — весело кричала Виктория. — Все видно по вашему лицу.

Бывая в горах, Альберт всегда чувствовал себя гораздо лучше. И климат ему подходил. Возможно, он не так часто простужался бы зимой, если бы все время жил в сельской местности.

— Зима здесь будет довольно суровой, — напомнила она ему, но Альберт привык к студеным зимам Германии и сказал, что озеро, вероятно, замерзнет и он с удовольствием бы покатался на коньках.

— Мне никогда не забыть крестины Киски, когда вы катались на пруду у Букингемского дворца. Вы помните?

Еще бы не помнить, как под ним треснул лед, а сам он оказался в ледяной воде.

— Так сильно я еще в жизни не пугалась, — сказала королева.

— Но вы оказались очень смелой, любовь моя, — сказал Альберт. — Не то что ваши фрейлины, которые чуть не ударились в истерику.

— Я так тревожилась за вас. Я думаю, с тех самых пор и пошли ваши простуды. Вы простуживаетесь по нескольку раз за зиму.

— За городом я был бы здоров.

— Катались бы на коньках? — спросила она, смеясь. — Я бы не возражала, будь при вас кто-нибудь из этих милых горцев. Джон Браун, например, прекрасный молодой человек. На него вполне можно положиться.

Альберт не возражал. Он задумчиво заговорил о жизни в горах и о том, как бы ему хотелось вместе с нею проводить здесь гораздо больше времени.

Увы, это было невозможно. Ирландия опять вызывала немалое беспокойство. Неурожай картофеля принес мор и разорение. Слушая рассказы о лишениях людей, королева плакала: нищета была такая, что у многих не на что было купить гробы и они просто закапывали умерших, порой даже не найдя материи для савана.

Но не меньше потрясали ее рассказы об убийствах лендлордов.

Однажды, когда она ехала в карете по Конститьюшн-Хилл, ирландец по имени Уильям Хэмилтон выхватил револьвер и прицелился в нее. Его схватили, и, хотя револьвер его, как оказалось, был не заряжен, ему дали семь лет каторги.

Однако даже это покушение не заставило ее отказаться от запланированной поездки в Ирландию.

Совершенно неожиданно визит прошел успешно. Ирландцы, совсем недавно находившиеся на грани революции, почувствовали, что их сентиментальные сердца растаяли от искреннего сочувствия к ним маленькой королевы.

Вскоре после возвращения королевы домой пришла добрая весть из Индии. Пенджаб был принят в состав Британской империи, и магараджа, желая продемонстрировать свое громадное уважение к королеве, которую он признал своей правительницей, подарил ей бриллиант кохинор.

— Такого красивого камня я еще в жизни не видела, — сказала королева. Она показала его детям. — Но самое главное — это то, в честь чего его подарили.

В мае, за несколько недель до своего тридцать первого дня рождения, королева родила еще одного ребенка, мальчика. Альберт ликовал, а королева, кое-как выкарабкавшись из апатии, которая у нее всегда следовала за родами, радовалась вместе с ним.

Спустя два-три дня детей привели посмотреть на младенца, которого королева держала на руках.

Альберт сказал, что все дети должны встать на колени и возблагодарить Бога за то, что он благословил их еще одним братом. Как потом сказала Альберту королева, трудно было сдержать слезы при созерцании столь трогательной сцены.

Альберта очень увлекла перспектива предстоящей международной промышленной выставки в Гайд-парке. Ведь она, говорил Альберт, пойдет на пользу промышленности, даст работу многим людям, она принесет стране только благо. Правда, потребуется приложить немало усилий, примерно с год уйдет на подготовку, зато о ней будет говорить вся Европа, ее запомнят как величайшее событие.

Милый Альберт, он был возбужден, как малое дитя. Он пригласил Пэкстона, известного архитектора, и они стали думать, как им построить большое здание из стекла — нечто вроде оранжереи, только много-много больше. Этот стеклянный дворец должен был стать центром выставки.

Королева разделяла энтузиазм мужа и считала, что это дело стоящее. «Если бы министры, — думала она, — могли заниматься чем-нибудь подобным вместо того, чтобы спорить до хрипоты из-за всякой чепухи».

Однако они устроили спор даже из-за этого проекта, пытаясь его отменить. Альберт и его комитет приняли решение провести выставку в Гайд-парке, а некоторые члены парламента стали категорически возражать против этого. Бедный Альберт пришел в отчаяние, когда против выступила и «Таймс».

— Это же просто безумие, — стонал Альберт. — Если нас не пустят в парк, все наши усилия пойдут насмарку.

Однако тут произошло такое ужасное событие, что не только королева, но и Альберт даже думать забыли о выставке.

28 июня, когда сэр Роберт Пиль ехал по Конститьюшн-Хилл, его лошадь вдруг чего-то испугалась и сбросила его наземь. Он так сильно разбился, что и пошевельнуться не мог, а потому лежал на дороге без движения, пока его не заметили какие-то проезжавшие в экипаже люди. Они остановились рядом и, узнав его, отвезли домой, на Уайтхолл-Гарденс.

Там его положили на диван в одной из комнат внизу, где он через четыре дня скончался.

Королева расстроилась донельзя.

— Он все же был великий человек, — сказал Альберт. — Я никогда не забуду, что он сделал для меня тогда, когда меня так упорно отказывались понимать.

Королева с сожалением вспоминала о тех днях, когда она боялась, что сэр Роберт вот-вот сменит лорда Мельбурна. Она относилась к нему, разумеется, несправедливо, называла его «учителем танцев». Ах, как же она была глупа! Она смотрела тогда на лорда Мельбурна с обожанием, поэтому любой, кто пытался занять его место, неизбежно выглядел в ее глазах чудовищем.

Она написала сочувственное письмо убитой горем леди Пиль, выражая свое соболезнование. Сколько же печальных событий за последнее время! Два года назад умерла бедная тетя Софи; тетя Глостер явно тронулась умом и стала вести себя очень странно: на крестинах маленькой Луизы она забыла, где находится, и, встав с места посреди службы, подошла к королеве и опустилась перед ней на колени. Она едва сумела уговорить тетю Глостер вернуться на место, но присутствующие не могли этого не заметить. А теперь еще заболел дядя Кембридж, и казалось весьма вероятным, что он уже долго не протянет. Все дяди и тети постепенно оставляли этот мир, опадая с древа жизни, как сухие листья. Пришла печальная весть из Бельгии: дорогая тетя Луиза столько пережила, когда ее королевской родне пришлось бежать из Франции, что заболела неизлечимой болезнью. При этой горькой новости Виктория чуть и сама не заболела, ибо жену дяди Леопольда она любила больше всех остальных теток и дядьев.

Она решила проведать дядю Кембриджа, чтобы по возможности подбодрить его. Взяв с собой Берти, Альфреда, Алису и одну из фрейлин, она отправилась в дорогу. Пробыли они у него недолго, а весь обратный путь она рассказывала детям о днях, проведенных в Кенсингтонском дворце. Когда они поворачивали, чтобы въехать в ворота Букингемского дворца, толпа оказалась в непосредственной близости от кареты. Внезапно вспомнив о былых покушениях на нее, королева в волнении подалась вперед, чтобы в случае чего защитить детей, как вдруг какой-то мужчина, подойдя к самой карете, замахнулся тяжелой тростью с рукояткой и изо всех сил опустил ее королеве на голову. Жизнь ей, вероятно, спасло то, что она была в дамской шляпке с жестким металлическим каркасом. Теряя сознание, она успела увидеть пунцовое лицо Берти и озадаченные мордашки Альфреда и Алисы.

Она почти тут же пришла в себя и услышала, как фрейлина сказала:

— Его схватили.

Вокруг кареты толпился народ. Виктория крикнула:

— Не беспокойтесь! Я не пострадала.

Чтобы показать всем, что она действительно не пострадала, Виктория в тот вечер, как и собиралась, отправилась в оперу, и, надо сказать, прием, оказанный там королеве, стоил проявленной ею решимости. Подобная демонстрация преданности людей вынуждала забыть и о присыпанном пудрой синяке, и о боли, от которой раскалывалась голова.

Напавший на нее оказался неким Робертом Пейтом, человеком из хорошей семьи, отец которого когда-то был шерифом графства Кембридж, а сам он пять лет прослужил в армии. Его приговорили к семи годам каторги. Никакого мотива у него как будто не было, и признаков сумасшествия за ним прежде не замечалось. Его частенько видели прогуливающимся в парке; говорили, что он несколько чванлив, в остальном же вполне нормален.

Королева тоже не верила, что он сумасшедший, но ведь это ужасно, что женщины так беззащитны. Попытку убить ее из-за какого-то личного горя или ненависти к монархии еще можно как-то понять, но ударить беззащитную молодую женщину по голове тростью — это уже было жестоко, не по-человечески.

Она не удержалась, чтобы не высказать эти мысли в письме к дяде Леопольду, а затем перешла к описанию похорон сэра Роберта.

«Сегодня хоронили бедного милого Пиля. Горе, вызванное его смертью, очень велико, страна оплакивает его как родного отца. Как будто каждый потерял личного друга… Мой бедный Альберт, который был таким свежим и здоровым, когда мы вернулись из Осборна, выглядит бледным и уставшим — так сказалась на нем смерть сэра Роберта. Он считает, что потерял второго отца».

Это была правда. Альберт был подавлен. Он и всегда-то легко впадал в уныние, а теперь из-за нападения на Викторию и из-за утраты сэра Роберта перспектива казалась довольно мрачной. А тут еще смерть дяди Кембриджа и бесконечные придирки к проектам предполагаемой выставки.

— А сколько же таких, которыми мы бы с легкостью пожертвовали ради одного сэра Роберта, — как-то сказал он, имея в виду близоруких критиканов, пытавшихся сорвать его планы, и среди них, разумеется, лорда Пальмерстона.

Что да, то да — лорд Пальмерстон мог вывести из себя кого угодно.

Например, он совершенно несправедливо обошелся с генералом Хайнау. Генерал этот приехал в Англию без приглашения после участия в подавлении венгерского восстания, во время которого прославился чрезмерной жестокостью. В газетах писали, что он вешал солдат, которых брал в плен, и заживо сжигал крестьян вместе с их домами, не щадя ни детей, ни женщин. Его жестокость как бы отражала поведение толпы во время французской революции.

На свою беду, оказавшись в Англии, он решил посетить знаменитую пивоварню Баркли и, будучи там, расписался в книге посетителей. Необычная фамилия вкупе с довольно своеобразной внешностью, весьма похоже пародировавшаяся в бесчисленных карикатурах, выдала его. Работники пивоварни пришли в ярость и решили выразить генералу свой протест. Кто-то швырнул ему на голову мешок хмеля, отчего генерал растянулся посреди двора. После чего раздался крик: «Долой австрийского палача!» Рабочие вываляли генерала в грязи, а когда он вырвался и побежал, бросились за ним вслед; на пути ему попалась пивная, и он взлетел по лестнице вверх, но его вытащили на улицу и погнали к реке, где наверняка бросили бы в воду, если бы его не спасли подоспевшие полицейские.

Королева не могла оставить случившееся без внимания и обсудила это дело с Альбертом.

Прежде всего она была крайне возмущена. Что́ бы этот человек ни сделал, здесь он гость, а с ним обошлись против всех правил гостеприимства.

Поступить подобным образом с генералом значило оскорбить Австрию, а потому следовало незамедлительно принести ему извинения.

Министр иностранных дел это хорошо сознавал и, когда королева послала за ним, прихватил с собой черновик извинения. Он появился во дворце учтивый и улыбающийся, поклонился королеве и удостоил принца высокомерным приветствием, смахивающим на небрежный кивок.

— То, что произошло, в высшей степени достойно сожаления, — сказала королева.

— Несомненно, мэм, — согласился Пальмерстон. — Генералу еще повезло, что появилась полиция, иначе бы… — Пальмерстон чуть ли не радостно улыбнулся.

— Вы приготовили извинение? — Она протянула руку, величественная, как всегда, когда ей приходилось разговаривать с этим человеком, к которому она испытывала неприязнь.

Он протянул ей бумагу.

Она была составлена так, что никакого сочувствия к генералу в ней не ощущалось; правда, в ней выражалось определенное сожаление, что с ним плохо обошлись, однако, как следовало из последнего абзаца, он и сам проявил неблагоразумие, приехав в Англию, если вспомнить о репутации, которую он недавно приобрел.

Дойдя до этого места в документе, королева вспыхнула.

— Это может быть сочтено за дерзость, — сказала она. — Последние строки следует убрать, прежде чем извинение будет отправлено.

— Это невозможно, — улыбнулся Пальмерстон.

И он еще смеет говорить королеве, что возможно, а что нет!

— Оно уже отправлено, ваше величество!

Она не знала, что и сказать, Альберт тоже. Посылать такие документы без их одобрения?!

— Нужно незамедлительно послать еще одно, новое извинение! — вскричала королева.

Пальмерстон согласно склонил голову, но ничего не сказал.

— Итак, — продолжала королева, — вы приготовите черновик и принесете мне на проверку. В нем австрийскому правительству будет дано знать, что произошла небольшая ошибка.

Пальмерстон любезно улыбнулся и покачал головой.

— Нет, мэм, для министра иностранных дел Вашего Величества предпринять подобное деяние никак невозможно.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь повиноваться моим пожеланиям?

— Я хочу сказать, мэм, что, если вы будете настаивать на своем, я уже не буду министром иностранных дел Вашего Величества.

Затем он попросил разрешения удалиться, и оно тут же было ему дано. Когда он ушел, королева дала выход своему гневу. Да как он смеет! Она примет его отставку. Господину Пальмерстону следовало бы знать, что он не может вести себя подобным образом с королевой.

Успокаивать ее пришлось Альберту, который ненавидел Пальмерстона не меньше, чем она.

— Вы не можете уволить своего министра иностранных дел, любовь моя. Это дело лорда Джона Рассела. Премьер-министр все-таки он.

— В таком случае я выражу ему свои пожелания.

— Любовь моя, Пальмерстон, увы, самый сильный человек в правительстве. Рассел не выстоял бы против него. Ни к чему хорошему это не приведет.

Разумеется, она знала, что Альберт прав. Убрать Пальмерстона действительно не так-то легко.

Они часто говорили об этом человеке.

— Жаль, что нет больше сэра Роберта, — сокрушалась королева. — По крайней мере он был сильным человеком.

Однако Альберт сомневался, что и сэр Роберт смог бы противостоять лорду Пальмерстону.

Пришла трагическая весть от дяди Леопольда: умерла тетя Луиза.

Виктория, называвшая ее самой любимой из всех своих тетушек, была безутешна.

— Бедный дядя Леопольд! — плакала она. — Второй раз в жизни остается один. — Королева не могла не думать о милых детках, оставшихся без матери.

— Ах, если бы мы находились ближе друг к другу! — вздыхала она.

А пока ничего не оставалось, кроме как писать дяде Леопольду длинные сердечные письма, уверять его, что и она, и Альберт постоянно о нем думают, перечитывают его послания и вспоминают те счастливые времена, которые Виктория провела в обществе Луизы.