Я сама чувствовала, что изменилось, налилось сладкой истомой тело, блуждала по лицу улыбка. Агнесса и все три Джоанны смотрели на меня с молчаливым удивлением, а в глазах Гиймот то и дело мелькал страх.

Но никто из них ни о чем меня не спросил. Молчала и я.

Может, Джейн в своем теперешнем путешествии в Шотландию вместе с Джеймсом чувствовала такую же волшебную невесомость? Мне казалось, что я счастлива, как никогда.

Я могла думать лишь об Оуэне. Бесконечно слушать его рассказы о жизни в Уэльсе, о детстве и ранней юности. О далеком предке по имени Кадваладр, защищавшем землю валлийцев от войск английского короля Генриха II. Мне хотелось как можно больше знать об отце Оуэна — изгнаннике, отверженном, вынужденном бежать из родных мест и скрываться. В приступе ярости он убил человека, нанесшего ему оскорбление.

Все эти истории казались мне чрезвычайно романтическими, я так любила их и просила не раз повторить, наслаждаясь его красивой музыкальной речью.

Словом, меня полностью захватил Оуэн, я до конца растворилась в нем.

— Надо постараться не показывать своих чувств на людях, — не раз говорил он мне.

— Зачем же ты сам так жарко смотришь на меня при всех? — парировала я.

— Тебе это неприятно?

— Обожаю твой взгляд. Он меня всегда так волнует, что я слабею. Но ты так неосторожен… Нет, нет! — восклицала я тотчас же. — Продолжай так же смотреть на меня! Прошу тебя!

— Как же я смотрю?

— Так, словно я уже в твоих объятиях.

— Но ведь это чистая правда!..

Любовные речи… Бессвязные, бестолковые, не понятные никому, кроме двух посвященных… Маленькие любовные хитрости и ухищрения… Они входили в ритуал любви и доставляли ни с чем не сравнимое наслаждение. Жизнь внезапно повернулась ко мне своей лучшей стороной…

У меня отняли ребенка, но ко мне пришла любовь. Настоящая, хотя и опасная. Волшебная… А волшебником оказался Оуэн.

Я потеряла не все, твердила я себе, я еще смогу быть по-настоящему счастливой…

Молчание Гиймот по этому поводу казалось мне несколько странным. Она словно чего-то выжидала. Я понимала: она догадывается обо всем, знает правду, и если не одобряет, то, по крайней мере, понимает меня. Да, я не сомневалась: она осознает, как тяжела для меня разлука с ребенком, и не может осудить за то, что я попыталась — и мне удалось это! — возместить свою утрату.

Я чувствовала: недалека та минута, когда Гиймот не сможет больше хранить молчание.

Тем временем все остальное шло своим чередом. Мой двор готовился к разделу: прибывшие сюда леди Батлер и миссис Эстли усердно занимались подготовкой маленького короля к переезду в Виндзор. Мой любимый когда-то Виндзор! Я же оставалась пока в Хардфорде.

С отъездом моего сына во дворце стало намного меньше людей и суеты, что облегчало наши встречи с Оуэном. Однако дамы из моего близкого окружения с еще большим беспокойством вглядывались в меня, и я чувствовала — с их губ вот-вот сорвутся какие-то опасливые слова.

Первой, конечно же, нарушила молчание моя милая Гиймот.

Как-то она вошла ко мне в покои и молча остановилась поодаль, по ее смущенно-решительному виду я поняла, что сейчас будет сказано нечто не вполне обычное.

— Миледи, — заговорила она наконец с торжественной серьезностью, — понимаете ли вы сами, как изменились за последнее время и что это… это заметно для других?

— Изменилась? — откликнулась я невинным тоном. — В каком смысле, Гиймот?

— Ну… как сказать… вроде бы что-то с вами приключилось… необычное. Вы очень похорошели. Как-то неприлично… Но я знаю, что… — продолжала она, обретя более решительный тон, — и многие другие тоже догадываются.

— Разумеется, — сказала я. — Всем известно, что у маленького короля теперь собственный двор и другое окружение. А его мать осталась без сына. Такие перемены не могут пройти незамеченными.

— Но вы, миледи, дай вам Бог, смирились с этим, и на вашем лице нет безмерного отчаяния. Я уже сказала вам. Напротив, вы счастливы. Уж не потому ли, что…

Она замолкла.

— Почему, Гиймот? Говори же…

— Потому что нашли утешение, — выпалила она.

— Утешение? — переспросила я, задумавшись над этим словом. — О, больше, чем это, дорогая Гиймот! Хотя, как мать, я безутешна.

— Все дело в Тюдоре? — спросила она прямо.

Я утвердительно кивнула. Не хотелось притворяться перед ней, да и бесполезно. Она давно уже все поняла. Раньше всех она почувствовала, что должно случиться. Пророчица милая.

— Это очень… очень безрассудно, — проговорила она, подходя ко мне вплотную.

— Знаю.

— А вы сами думали, к чему это приведет?

Я посмотрела ей прямо в лицо, в ее милое, доброе, простодушное лицо.

— Послушай, Гиймот. Однажды я уже вышла замуж, чтобы выгодно стало другим. Теперь хочу угодить себе самой. Имею я на это право?

— Но… но ведь речь идет не о замужестве, — сказала она, по всей видимости, пораженная моими словами и той горячностью, с которой я их произнесла. — Королева не может равняться с таким…

— С таким смелым воином! — вскричала я. — Мой муж считал Оуэна одним из лучших в своем войске.

— Но вы не должны все равно…

— Я ничего не могу с собой поделать, Гиймот, — сказала я уже спокойней. — Это сильнее меня.

Она ненадолго задумалась.

— Понимаю, — вздохнула она. — Вы все время очень волновались. Из-за маленького Генриха. А тут еще леди Джейн с королем Шотландии… Вот оно и случилось, верно?.. Но теперь-то этого больше не будет… Скажите?

Мне хотелось смеяться и плакать. А еще я должна стать хозяйкой своей судьбы и самой решать, как поступить.

— Гиймот, — сказала я твердым тоном, — только я… я и Оуэн будем принимать решение, что нам делать дальше.

— Но ведь он простой хранитель гардероба.

— Он сподвижник моего покойного мужа. Его оруженосец.

— Полунищий валлийский рыцарь!

— Да, это так. Но я, королева, люблю его.

— Святая Матерь Божья! Зашло так далеко?

— Дальше некуда, Гиймот.

— Они узнают об этом!

— Кто — они?

— Герцог Бедфорд, епископ Винчестерский… Глостер… Он самый опасный из них, вы должны понимать… О, если он только узнает!.. Вы подвергаете себя страшной опасности, миледи!

— Я их не боюсь, Гиймот, — сказала я.

Но ее следующие слова повергли меня в состояние шока.

— Есть человек, который должен опасаться еще больше, чем вы, — сказала она.

— О ком ты говоришь?

— Об Оуэне Тюдоре. О ком же еще?

Я замерла от ужаса, она же совершенно права. Как могла я не подумать об этом?

— Да, — продолжала Гиймот, — они его обвинят во всем. Вас… вас в худшем случае удалят от мира. Но хранителя гардероба, который домогается королевы… Ох, даже не хочу думать о том, что они могут с ним сделать. Не дай Боже! Они обвинят его в предательстве…

Меня отрезвили речи Гиймот.

Она видела это и, мне показалось, несколько успокоилась, что сумела заставить меня задуматься.

В течение нескольких дней я избегала встреч с Оуэном. Это стало для меня нелегким, но поучительным испытанием. Я многое открыла в себе. Поняла, как невыносимо жилось бы мне, если бы не встретилась с Оуэном. Мне стало ясно и то, что любила короля Генриха лишь в своем воображении и что отношения с ним оказались лишь бледной тенью моих отношений с Оуэном.

Королевская власть, жажда военных побед и невозможность жить без них составляли суть всей жизни Генриха. Любовь же он рассматривал как приятное времяпрепровождение и заслуженную награду за ратные подвиги и прочие труды, и занимала она в его сердце далеко не первое место.

Для Оуэна же я стала всем, как и он для меня. Наша страсть оказалась всепоглощающей, мы уже не мыслили даже дышать друг без друга, а необходимость держать любовь в секрете лишь придавала большую остроту.

Разумеется, бывали минуты, когда я горько сожалела, что мы не можем жить открыто и безбоязненно, в гармонии со всем, что нас окружает, но, как я уже говорила, наши опасения, особенно в первое время, доставляли не только горечь, но и мучительное блаженство. И оба мы это полностью ощущали.

К счастью, мне дозволили посещать сына. Это, конечно, далеко не то же самое, что жить под одной крышей, но, по крайней мере, я могла видеть его, могла убедиться, что ему там неплохо. Леди Элис Батлер, домоправительница, действительно оказалась доброй и серьезной женщиной, которая с великим усердием относилась к своим обязанностям. Похоже, мальчик быстро признал ее и чувствовал себя с ней вполне хорошо.

Он радостно встречал меня, но, когда я уходила, не проявлял особой печали, что доставляло мне сильное огорчение, с одной стороны, а с другой — радовало: ему уже стало привычно и спокойно на новом месте.

Гиймот осталась тоже довольна. Генрих чувствовал себя хорошо, а это главное. Она продолжала уверять, что ребенок никогда не забудет нас. Я, увы, не могла с ней согласиться и упорно твердила, как все-таки бесчеловечно отрывать малютку от матери.

На что, не выдержав, она обронила фразу, заставившую меня прекратить жалобы.

— Если бы он оставался с нами, — заметила она, — вокруг суетилось бы куда больше людей. А нам нужен покой, не так ли?..

Несмотря на некоторую язвительность тона, я не могла не согласиться с ней, а потому, не проявив ни гнева, ни обиды, с легкой улыбкой признала ее правоту.

Оуэн, конечно, оставался в глубине души воином, солдатом. Почти вся его взрослая жизнь прошла на фоне войны с Францией. Он по-прежнему интересовался событиями, там происходившими. Его волновало, как они отразятся на положении в Англии. Оуэн не пытался заглядывать далеко вперед и строить предположения как по поводу хода войны, так и по поводу наших с ним отношений. Вернее, просто не хотел. И я тоже.

Хотя оба мы довольно отчетливо представляли, что, как только наша связь будет обнаружена, на нас свалятся страшные беды.

О браке, разумеется, не могло быть и речи; в этом случае меня бы сочли обесчещенной, а Оуэна обвинили в государственной измене. Естественно, все это не могло не беспокоить, но вспыхнувшая страсть делала тревоги малозначительными по сравнению с радостями любви.

Впрочем, Оуэн временами возвращал меня к действительности, к тому, что происходило вокруг.

— …Всегда опасно, когда страна расширяет границы, — говорил он. — Приходится думать о своих тылах. Понимаешь, дорогая? Необходимо посылать дополнительные силы для охраны, что не так уж легко. Если бы не смерть короля…

— Если бы жив был король, — возражала я, — мы не оказались бы с тобой вместе… так, как сейчас…

Он ничего не ответил. Оуэн продолжал питать любовь и почтение к своему королю и после его кончины. Думаю, длительное время он испытывал глубокую неловкость, стыд от того, что стал любовником его вдовы. Однако как только мы оказывались вместе, он, к счастью для меня, напрочь забывал об этом.

— …Говорят, герцог Бедфорд тоже отважен на поле боя, — продолжила я столь близкий Оуэну разговор о доблести Генриха и его близких.

— Я знал только одного истинного воина — Генриха V, — уверенно заявлял он. — Величайший солдат всех времен!

— Но что же будет теперь с Францией? Как ты думаешь, Оуэн?

— Думаю, герцог Глостер доставит еще немало хлопот.

Я содрогнулась при упоминании этого имени.

— Он всегда вызывал у меня опасения.

— С этого человека нельзя спускать глаз, — сказал Оуэн. — Сейчас он собирается в провинцию Эно со своим войском, чтобы защитить там права новой супруги. А значит, какое-то время его не будет в Англии.

— Хоть бы он там остался навсегда! Думаешь, ему удастся вернуть Эно? Ради ее провинций он и женился на ней! Интересно, понимает она?

— Полагаю, да. Но делает вид перед всеми и перед самой собой, что это не так. Однако куда больше зла, чем Жаклин Баварской, он причинил Англии.

— Ты говоришь о ссоре со сторонниками герцога Бургундского?

Оуэн терпеливо разъяснял мне:

— Герцог Бедфорд делал все, что в его силах, для мира с ними, а его брат разрушает союз…

— Глостер заботится только о собственной выгоде.

— Что доказывает всеми своими действиями, подвергая опасности то, что успел сделать король Генрих. Ради овладения землями Жаклин Баварской он идет на ссору с бургундцами, которая обойдется Англии куда дороже, чем цена этих несчастных владений, с которыми бургундцы, конечно же, не пожелают расстаться.

— И все-таки хорошо, если его не будет в Англии, — сказала я. — Меня уже давно не покидало чувство, что чем-то я ему неприятна. Когда моего сына оставили на его попечение, я потеряла покой. Но, слава Богу, все обошлось… Думаю, все дело в том, мой дорогой… — Я замолчала от мысли, неожиданно пришедшей мне в голову, я даже удивилась ее очевидности. — Так вот что, — продолжала я, — он всегда мечтал стать королем Англии. Только на его пути был Генрих, а теперь его нет. Кларенс тоже мертв. Остается Бедфорд… женатый на сестре герцога Бургундского, что еще больше скрепляет союз с ним. Но если Бедфорд тоже умрет, и если… — Я запнулась, однако договорила: — Если что-то случится с моим маленьким Генрихом, тогда путь к престолу будет открыт для Глостера. Тогда он станет королем Англии…

— До этого, пожалуй, не дойдет, — возразил Оуэн. — Однако он определенно подорвет союз Англии и Бургундии.

— Ох, забудем об этом, дорогой, — вздохнула я. — Глостеру, во всяком случае, сейчас не до нас с тобой… Мы обрели друг друга. Поклянись, что никогда не покинешь меня!

— По своей воле никогда!

— Значит, я могу называть себя счастливой…

В один из последующих дней меня навестил Генри Бофорт, епископ Винчестерский.

Его прибытие обеспокоило меня: неужели правда о моих отношениях с Оуэном уже вышла за рамки узкого круга, которому стала известна? Боже мой, что же тогда будет?!

С душевным трепетом шла я навстречу епископу, стараясь, чтобы он не заметил мое смятение.

Как всегда, он был изящен и любезен, держался с большим достоинством, при этом неизменно подчеркивая, какая великая честь для него нанести мне визит.

Я надеялась, что мое волнение он отнес за счет своей особы, что и для меня великая честь его посещение.

Мой муж Генрих, я помнила об этом, всегда уважительно отзывался о Бофорте, о его преданности английской короне, об уме, не забывая при этом отметить, что и свою выгоду этот блестящий родовитый человек не забывал. Хорошо относился к нему и брат Генриха, герцог Бедфорд. Исполняя волю умирающего короля, он находился сейчас во Франции в качестве регента и представлял там английскую корону.

Недавняя ссора его с Глостером подтвердила, что епископ считает себя достаточно могущественным и крепко стоящим на ногах человеком, чтобы не бояться такого сильного и опасного противника, как брат короля. Не делал Бофорт секрета и из своего отношения к недавнему браку между Глостером и Жаклин, достаточно громко осуждая герцога за последствия, к которым это может привести.

Отвечая на приветствие епископа, я заверила его, что нахожусь в добром здравии, и выразила уверенность, что он так же…

Бофорт не стал отрицать этого и после взаимного обмена любезностями перешел к делу.

Первые же его слова развеяли мои самые худшие опасения.

— Вашей милости, должно быть, уже известно о той сумятице, которую внес в наши дела за границей его светлость герцог Глостер?

— Слышала, он недавно отправился в Эно, дабы восстановить права своей жены на эту провинцию, — сдержанно ответила я.

— Жена! — фыркнул Бофорт. — У меня большие сомнения на этот счет.

— Разве папа римский не дал согласия на развод Жаклин с Брабантом?

— Брабант не принял решение папы. И многие другие — тоже. Считают, что связь Глостера с Жаклин нельзя назвать браком.

— Тем не менее, — сказала я, — он отбыл в Эно в качестве ее супруга.

— Должен с большим сожалением заметить, миледи, что поведение и действия герцога весьма опасны… Как для меня лично, так и для страны, а также для его собственного брата, герцога Бедфорда, который делает все возможное, чтобы сохранить завоевания покойного короля, вашего супруга.

— Я слышала подобные суждения, — ответила я, испытывая огромное облегчение от того, что не случилось самого страшного: час нашего разоблачения еще не наступил.

— Я делал все, что в моих силах, — говорил тем временем Бофорт, — пытаясь воспрепятствовать походу Глостера на континент. Но не добился успеха, и вражда между нами только усилилась.

Я недоумевала, зачем он рассказывает мне все это, потому что знала: в глубине души он, как и многие другие мужчины, не считает мнение женщины, даже если она королева, чем-то заслуживающим внимания.

Между тем он продолжал:

— По последним сообщениям, что у меня имеются, герцог Глостер уже захватил провинцию Эно. Граф Брабант не сумел оказать сопротивления, жители признали Глостера своим правителем.

— Значит, все обошлось мирно, — сказала я. — Это ведь хорошо.

— Но герцог Бургундский не допустит, чтобы такой захват прошел безнаказанно. Он, несомненно, поспешит на помощь своему родственнику. Вы, миледи, недооцениваете серьезность положения. Для помощи Брабанту бургундцы могут заключить союз с Орлеанским домом, с Францией. Представляете, к чему это ведет?

— К тому, что англичане лишатся союзника, — с подавленным вздохом сказала я.

Вздох мой относился к мелькнувшей у меня мысли о том, что для моей Франции это будет только к лучшему: она сумеет наконец дать настоящий отпор завоевателям и возвратить себе независимость, а своему королю — престол. В том, что подобная мысль — предательская по отношению к моей новой стране, я вполне отдавала себе отчет. Отсюда и вырвавшийся у меня вздох.

Генри Бофорт, помолчав некоторое время, заговорил вновь.

— А теперь, — сказал он, — перехожу к основной цели моего визита, миледи. Герцог Бургундский послал Глостеру вызов на одиночный бой — с целью решить таким путем спор о землях.

— Не может быть! — воскликнула я. — Такое, помнится, делал уже в свое время его отец, когда вызвал на битву моего будущего супруга.

— Видно, у них это в роду, — мрачно заметил Бофорт. — Такой древний способ решать судьбы страны. И, что удивительней всего, герцог принял вызов… Как бы то ни было, нельзя допустить, чтобы поединок состоялся. Ведь в этом случае один из соперников непременно будет убит, что в данной ситуации недопустимо. Если Глостер убьет герцога Бургундского, мстить за него будет вся Бургундия. Если, наоборот, падет Глостер, то же самое последует со стороны англичан. Словом, так или иначе, союзу и согласию между Англией и Бургундией будет положен конец. А на этом союзе держится наш успех во Франции. Вот что натворил этот Глостер! — заключил он с прорвавшейся внезапно злобой.

— Да, понимаю, — сказала я.

— Поединок нужно остановить, миледи. И вы можете способствовать этому в какой-то мере.

— Чего же вы от меня ожидаете? — спросила я. — В чем должна заключаться моя помощь?

Он ответил сразу же, не задумываясь:

— Ваша сестра замужем за Филиппом Бургундским. Он предан ей, насколько нам известно, и не пренебрегает ее мнением. Если бы она могла уговорить его отказаться от безумной затеи…

— Я уже давно не виделась с моей Мишель, — сказала я.

— Тем не менее вы остаетесь родными сестрами. Мы хотим, миледи, чтобы вы написали ей… изложив частично то, о чем я имел честь сказать вам… Думаю, это и ваше мнение. Объясните, что может последовать за поединком… Новая большая война, гибельная для наших народов.

— Вы надеетесь, великий герцог Бургундии послушает меня?

— Нет. Но, возможно, прислушается к мнению своей супруги. Ведь речь идет и о его жизни.

— Что ж, может быть…

— Мы уже просили о том же и вашу мать, — продолжал Бофорт. Он оказался весьма многоречив. — Мы готовы на все… буквально на все, чтобы предотвратить надвигающуюся угрозу. Напишите немедленно, миледи. Я возьму ваше письмо и прослежу, чтобы его отправили со специальным посланником. Сделайте это во имя благополучия вашего сына, короля Англии…

Написать письмо моей сестре Мишель оказалось для меня непростым делом: оно всколыхнуло воспоминания о нашем несчастливом детстве. Перед моими глазами вновь возникла бледная полуголодная девочка, переносившая хуже всех нас тяжкие условия жизни и полное отсутствие родительской заботы. По-моему, она всегда мерзла сильнее, чем мы, и есть хотела больше, и горевала острее остальных детей.

Я с трудом представляла ее сейчас в облике великой герцогини, возлюбленной супруги Филиппа Бургундского, который не проникся к ней недоверием и не отправил в изгнание даже после того, как наш с ней родной брат оказался замешанным в убийстве отца Филиппа.

Составляя письмо, я пыталась изгнать из мыслей образ тщедушной, дрожащей от холода и страха девочки и представить ее женщиной в расцвете красоты и молодости, той, слову которой повинуется любящий муж.

Я писала:

«Дорогая Мишель, ты сейчас герцогиня Бургундская, я — королева Англии, но мы по-прежнему помнящие друг друга родные сестры… Ты знаешь, что у меня маленький сын и что я потеряла мужа. Сделай все, чтобы тебя не постигла такая же участь — чтобы ты не лишилась своего дорогого супруга. Попытайся остановить безрассудный поединок. Убеди Филиппа, что это ничему не поможет. Умоли его не ставить на карту свою жизнь. Ты не должна остаться вдовой, как это случилось со мной…»

Я продолжала в том же духе о делах нынешних, но мне оказалось не под силу вытравить из памяти былое — наши дни в «Отеле де Сен-Поль», потом в Пуасси… Сестра Мари, всегда смиренная, всегда обращенная только к Богу… Наши братья, двух из которых давно уже нет… Несчастный безумный отец, заброшенные дети… мать, утопающая в довольстве и роскоши, беспрерывно меняющая любовников…

Интересно, что может она сказать или написать Мишель? Та, как и я, боялась ее и ненавидела. Возможно, ненависть — слишком сильное слово в отношении матери, но и капли любви мы к ней не испытывали. Нет ее и сейчас.

Я закончила письмо. Епископ остался вполне доволен, он любезно поблагодарил меня, взял послание и, не задерживаясь долее, отбыл из замка.

Какое-то время спустя Гиймот сообщила:

— Вы слышали? Герцог Глостер вернулся в Англию.

— Неужели? Что же тогда с поединком?

— Некоторые говорят, он прибыл, чтобы подготовиться к нему. Но другие утверждают — наоборот, он мечтает, чтобы ничего такого не произошло. Он-то полагал, земли сами упадут ему в руки, а произошла большая стычка, и он увидел: с бургундцами ему в одиночку не совладать… А еще ходят слухи, будто он сказал, пускай Жаклин Баварская остается там и сама разбирается со своими родичами, если ей надо, а у него, мол, другие дела.

— Но ведь это нечестно! — воскликнула я. — Он дал ей обещание.

— Разве герцог задумывается об этом? Люди говорят, Жаклин ему уже надоела и он влюбился в одну из тех женщин, кто сопровождал ее отсюда во Францию.

— Зачем ты обращаешь внимание на всякую болтовню, Гиймот?

— А как бы мы с вами знали, что происходит на белом свете, если б не слухи? Из них только и узнаем — что, где и как. Больше, чем из разных других сообщений, или как они там называются. А кроме того, в них больше правды. Если, по слухам, объявленная победа вовсе не победа, а поражение, то оно так и есть, уж будьте уверены… без них нам никак не обойтись.

— Хорошо, хорошо, Гиймот, — с улыбкой сказала я, выслушав похвальное слово в их адрес. — Так что же говорят о новой подружке герцога?

— Соблазнительно-лакомый кусочек, все это признают. Как раз по вкусу таким распутникам, как герцог… Бедняжка Жаклин, так скоро кончилось ее счастье!

— Но кто та женщина? Как ее имя?

— Леди Элинор Кобэм.

— Я слышала о ней.

— И, нет сомнения, услышите еще! Герцог совсем потерял из-за нее голову, ему уже не нужна провинция Эно, а также Зеландия… Но это опять слухи, миледи.

Милая Гиймот! Язычок ее с возрастом становится острее, ум — тоже. Она стала замечать многое, на что раньше не обращала внимания, и делать собственные выводы.

— Да, — сказала я, — Жаклин можно только пожалеть.

— Зато она отделается от герцога. Это уже неплохо.

— Что же станет с ней дальше? — спросила я.

Об этом у Гиймот тут же нашлось свое суждение.

— Герцог Бургундский, — сказала она, — несомненно, вернет себе земли, из-за которых разгорелся спор, если уже не вернул. Тогда Жаклин станет его пленницей и он отправит ее обратно к законному мужу, Брабанту.

— Ну а с этим злосчастным поединком?

Гиймот отвечала с легким презрением:

— Он никому теперь не нужен.

Я кивнула в знак согласия.

— Ты совершенно права… Но, Боже, как бы я хотела, чтобы Глостер оставался там. В Эно, Голландии, Зеландии — где угодно, только чтобы его нога не ступала на берег Англии! Однако, увы, он уже здесь…

Гиймот с пониманием посмотрела на меня и глубоко вздохнула.

Вскоре я получила ответ от Мишель. Она сообщала, что очень обрадовалась моему письму и тоже надолго погрузилась в воспоминания о нашем детстве.

«…Но как изменилась наша с тобой жизнь теперь, — писала сестра. — Как непохожа на ту, что вели мы в том злосчастном «Отеле» или в тихом и мирном монастыре… С тех пор, как я вышла замуж, у меня все переменилось к лучшему. Я воистину счастлива. Знаю, и ты была счастлива с супругом, так безвременно ушедшим от тебя… Я разговаривала с герцогом, моим мужем, о том, о чем ты просила. Умоляла оставить мысль о поединке. Обычно он прислушивается ко мне. Как всегда, ласково он успокоил меня и обещал подумать над моими словами. Тщу себя надеждой, что поединок не состоится. Молюсь об этом… Тем более что войско Глостера покинуло уже захваченные земли…»

Я тоже согласилась с моей Гиймот: единоборства не будет. Глостеру это стало ненужным, он постарается уладить все миром, но чтобы при этом, разумеется, не страдала его честь. Чтобы никому не могло прийти в голову, будто он испугался. Он хотел во что бы то ни стало сохранить свой образ безрассудно-смелого повесы и гуляки, распутного, но неотразимо-очаровательного, которого люди любят именно за эти его качества, считая их отличительными чертами всякой незаурядной благородной натуры.

И народ действительно любил его, закрывал глаза на многие проделки, радостно приветствовал на улицах, явно отдавал предпочтение задиристому хвастливому герцогу перед серьезным положительным епископом Винчестерским Генри Бофортом.

Кстати, последний снова оказал мне честь своим посещением.

— Рад сообщить вам, миледи, — сказал он после церемонии приветствия, — что наши усилия не пропали. И ваше письмо, и просьба вашей матери, а также запрещение, наложенное папой римским, сыграли свою роль. Но, как мне стало известно, решающее значение возымели мольбы вашей сестры. Они и заставили герцога Бургундского отказаться от поединка и забрать вызов.

— Значит, отношения между Бургундией и Англией по-прежнему крепки? — спросила я.

— Они, к сожалению, значительно ослабли, но герцог Бедфорд постарается вновь вернуть утраченное. Он весьма тонкий политик.

— А герцог Глостер сейчас в Англии? — Я решила проверить и уточнить слухи, которые мне сообщила Гиймот.

— Да, и сомневаюсь, чтобы снова вознамерился отправиться в Эно или Зеландию.

— Но ведь его жене необходима помощь? Он обещал.

Епископ с презрительной улыбкой пожал плечами.

Он остался доволен таким исходом, однако о себе я этого сказать не могла. Теперь, когда я окончательно убедилась, что Глостер в Англии, новая волна беспокойства охватила меня.

Я боялась, что, потерпев фиаско в провинции Эно, правителем которой он чуть было не стал, Глостер обратит все свое внимание на Англию, на то, чтобы усилить здесь свое влияние и добиться большей, если не единоличной, власти.

Это не могло меня не беспокоить, ведь судьба моего сына — это судьба будущего короля, а в этом качестве он уже сейчас мешал Глостеру, и никто не переубедит меня в обратном.

Глостер объявил о своем нездоровье. Видевшие его говорили, что действительно он обрюзг — и лицом, и телом — и от его недавней привлекательности почти не осталось следа. Я полагала, виной всему распутный образ жизни, а что касается болезни, то она призвана оправдать его согласие на отмену поединка. Впрочем, повторю, в его личной смелости у меня не было причин сомневаться.

Его распря с Бофортом не только не утихла, но разгорелась с новой силой. О, как они ненавидели друг друга! Каждого из них поддерживали свои сторонники. Вражда двух лордов выхлестнулась на улицы города, где начались схватки, грозящие перерасти в гражданскую войну, причину которой никто толком не мог бы объяснить.

Положение стало настолько тревожным, что из Лондона в Париж отправились посланцы к герцогу Бедфорду с просьбой незамедлительно вернуться в Англию и своим вмешательством содействовать примирению враждующих сторон.

Бедфорд в это время пребывал в самом мрачном состоянии духа, видя, как начинает рушиться то, что создал ценой своей жизни его брат Генрих и в чем сам Бедфорд принимал немалое участие. Он был уверен, что, будь жив старший брат, Глостер не посмел бы вести себя так непристойно ни во Франции, ни в самой Англии, безрассудно ослабляя позиции государства.

Я испытала облегчение, узнав, что герцог Бедфорд прибыл в Лондон. Ему удалось склонить Глостера и Бофорта разыграть сцену публичного примирения, и хотя оно не было искренним ни с одной стороны, однако остановило начавшиеся волнения и принесло успокоение городу и стране.

Глостер к тому же дал клятву не затевать больше ссор с Бургундским домом, но стоило Бедфорду вернуться в Париж, где в его присутствии тоже нуждались, как Хамфри сразу забыл о своих покаянных заверениях и тут же отправил небольшой отряд в помощь Жаклин, которая не прекратила попыток вернуть отторгнутые владения. Малочисленное войско не могло, разумеется, изменить ситуацию в ее пользу, но таким образом герцог — ценой гибели солдат — хотел сохранить лицо благородного человека, не бросающего слов на ветер.

Все это не помешало ему продолжать почти неприкрытые любовные отношения с Элинор Кобэм, весьма привлекательной пышной дамой, пользовавшейся большим успехом у мужчин. К тому же она, как говаривали, занималась ворожбой. Герцог просто потерял голову от ее чар, так считали многие.

И, что удивительно, известные всем дурные стороны его натуры и такие же поступки продолжали служить ему во благо: в глазах народа он оставался любимцем, баловнем, нестареющим шалуном.

Вскоре стало известно, что папа римский — вероятно, под давлением Бургундского дома — расторг дозволенный им же брак Глостера с Жаклин Баварской.

Думаю, герцог вздохнул с облегчением: его обязательства перед Жаклин теряли силу, и он мог теперь все свое время и силы посвятить новой любовнице, ублажая ее.

Хотя нет — поскольку Бедфорд, уезжая во Францию, взял туда Бофорта, то Глостер не без наслаждения выполнял обязанности регента, правящего страной вместо малолетнего короля, что вызывало у меня смутное беспокойство.

На фоне всех этих больших и малых событий моя жизнь складывалась, слава Богу, вполне благоприятно. Тайна, которую я носила в своей душе, наполняла мое сердце трепетным волнением и восторгом. Чем ближе я узнавала Оуэна, чем лучше понимала его, тем дороже для меня он становился. Я пребывала большей частью в состоянии исступления, почти в беспамятстве, и все, что не связывалось с моей любовью, казалось мне далеким и призрачным. Я не понимала, зачем люди ссорятся, воюют, убивают друг друга, интригуют, если есть на свете такое потрясающее чувство, как любовь, захватывающая тебя целиком, уносящая в иной мир и не оставляющая сил ни на что другое.

Меня любовь сделала одержимой. И я вела тайную жизнь, которая благодаря помощи нескольких верных женщин, радующихся моему счастью, не казалась мне трудной.

А еще у меня был мой сын Генрих. Уже не такой маленький. Время не стояло на месте, и моему сыну, серьезному и красивому, исполнилось уже пять лет.

Он начинал понимать, что отличается по положению от других мальчиков, своих сверстников, но от этого не заважничал. Он привык к новому окружению, к леди Батлер, даже полюбил ее, однако не забывал, что у него есть мать и что эта мать — я, и встречи с ним доставляли мне истинную радость. Но и печаль тоже.

Чего я так боялась когда-то, к счастью, пока не произошло. Я имела возможность довольно часто навещать сына, не вмешиваясь, разумеется, в его воспитание, потому что давно поняла бесполезность, даже опасность подобных попыток. У него там свои воспитатели, друзья, и мать — на третьем месте. Но я все же оставалась для него матерью, пусть приходящей, однако достаточно близким человеком… Если же после очередного визита к сыну мне бывало особенно тяжело, мой любимый Оуэн утешал меня, и это ему отлично удавалось.

Сын казался мне несколько странным ребенком. Настроение его менялось быстро и резко. Только что бегал шаловливый мальчик, обожавший веселые игры, как вдруг, без всяких видимых причин, он становился серьезным, чем-то озадаченным, даже обеспокоенным, словно что-то его угнетало.

Порой мы выезжали с ним на верховую прогулку, он с интересом наблюдал за людьми, приветствовавшими нас, и нервными движениями то и дело прикасался к маленькой короне у себя на голове. По всей видимости, она что-то значила для него, что он еще не до конца понимал, но чем уже гордился.

В редкие минуты, когда нам случалось остаться совсем одним в комнате, я крепко обнимала его, он прижимался ко мне, и так мы сидели какое-то время молча. Тогда он становился подлинно моим ребенком… Он любил слушать мои рассказы о своем раннем детстве и при этом держал меня за руку или цеплялся за юбку, как бы опасаясь, что я вдруг исчезну.

Леди Элис рассказывала мне, что он хорошо успевает в учении, но хуже проявляет себя в играх на открытом воздухе. Они его мало занимают.

— Слава Богу, — говорила она, — с ним рядом другие мальчики того же возраста, и он может видеть, как уже искусны они в верховой езде, в стрельбе из лука и в других играх. Однако король предпочитает сидеть за книжками, что очень печально, ибо он должен преуспеть во всем.

— Мы все неодинаковы, — отвечала я ей. — И, мне кажется, его успехи в науках очень важны и полезны.

— Королю следует быть образцом как в науках, — повторяла она настойчиво, — так и в разных искусствах. На то он и король…

Расспрашивал он меня о своем отце. И с большим вниманием слушал мой рассказ о нем, величайшем из воинов, каким его считали многие и в Англии, и за ее пределами. Он слушал меня с восхищением и легким страхом — особенно когда речь заходила о сражениях, в которых гибли десятки тысяч воинов.

— Но существует в жизни, — убеждала я его, — множество разных дел, гораздо лучших, нежели войны. И куда счастливей для всех, если страны живут в мире, а люди не убивают и не калечат друг друга. Ведь стоит оглянуться вокруг, и мы увидим, что есть книги… много книг… музыка… картины…

Я видела, ему нравится, когда я так говорю, — потому что от тех, кто учил и воспитывал, он слышал главным образом рассказы о всевозможных сражениях, о гибели врагов и победах английского оружия.

Но учили его также истории страны, и он уже многое знал о своих предках, об их жизни и деяниях. Эти сведения неустанно вбивали в его юную головку.

Порой мне думалось, что не нужно так загружать ребенка с самого раннего детства: ведь все равно половина сведений, если не больше, забудется, но наставники придерживались иного мнения. Что ж, возможно, им виднее.

Однажды мой сын спросил:

— Они меня любят, это правда?

— О ком ты говоришь, милый?

— Народ… люди…

— Разумеется. Иначе не оказывали бы тебе такие знаки внимания.

— Но леди Элис говорит, они приветствуют корону, а не меня самого.

— Что ж, возможно, она права.

— Тогда почему не возить по улицам одну только корону? — спросил в раздумье Генрих. — Зачем нужно, чтобы ее держала моя голова?

«О, дорогой мой сын! — мысленно воскликнула я. — Как рано начал ты предаваться серьезным размышлениям!»

А ответила ему так:

— Но ведь корона и существует для того, чтобы быть надетой на короля.

Это его успокоило в тот раз, а для меня сделалось ясным, что сын быстро взрослеет, и чувство опасения за его будущее возродилось с новой силой. Перед моим мысленным взором возникло все еще привлекательное, но такое неприятное, высокомерное лицо герцога Глостера, его холодные глаза; в ушах зазвучал лживо-ласковый голос…

Дни Рождества и начало Нового года, а также праздники Пасхи и Троицы я опять провела с моим сыном. Выезжала я туда с немалой свитой, в которой находился и Оуэн, так что все эти дни и недели я наслаждалась обществом и сына, и возлюбленного, отчего святые праздники казались еще радостней.

На Троицу Генриха посвятили в рыцари. Это сделал его дядя, герцог Бедфорд, специально для этой цели прибывший из Франции. Меня этот ритуал и порадовал, и огорчил. Огорчил потому, что содействовал преждевременному, в чем я убедилась, взрослению сына, а мне хотелось, чтобы он подольше мог вкушать простые радости детства. Они остались бы у него, будь он со мной и с Гиймот. И с Оуэном тоже, конечно.

Меня радовало, что Генрих испытывает к нему явную симпатию, а тот ощущал неловкость и старался держаться в тени, хотя, с другой стороны, и это не укрылось от меня, Оуэн в какой-то мере чувствовал себя отчимом короля…

Но вернемся к дням Рождества. Мы прибыли в Виндзор в радостном предпраздничном настроении. Я не могла сдержать волнения, когда, проехав по обсаженной могучими деревьями аллее, вновь увидела каменные стены, величественные арки дворца и оказалась на мощенном камнем дворе, где мой сын уже встречал нас.

Как хотела я заключить его в объятия прямо тут, но мне необходимо было помнить все время, что он не только мой дорогой сын, а в первую очередь король. Однако меня утешала мысль, что вскоре, в тишине и уединении комнат, он будет со мной не как король, а как мой дорогой мальчик.

Он рассказывал мне о своих делах — о том, что каждый день ездит верхом и стреляет из лука; что очень полюбил своего коня, но все же хорошо, если бы верховая езда и стрельба занимали поменьше времени, потому что больше всего его тянет к книгам. Однако граф Уорик постоянно твердит ему, что необходимо развивать не только дух, но и тело.

— Он знает, что говорит, — сказала я. — Нужно слушаться его.

С чем Генрих нехотя согласился.

В нем уже проявился пытливый ум, он хотел обо всем узнать побольше. В том числе и о празднике Рождества. Ему разрешили принять участие в украшении величественного праздничного зала; он также помогал нести огромное полено, сжигаемое после Рождества, на Святки, как принято по обычаю.

Он даже приготовил мне подарок, мой дорогой сын, — пару перчаток. Он попросил развернуть сверток и надеть их, я выполняла его просьбу, а он следил за мной с радостью и интересом.

Расцеловав Генриха, я спросила: как он догадался, что мне хотелось иметь именно такие перчатки? На это он скромно ответил, что вообще-то выбрала их леди Элис, но он и сам очень хотел, чтобы я их носила.

— Это лучшие перчатки в мире! — заверила я его. — Я буду хранить их всю свою жизнь…

И это правда. Они со мной и сейчас — здесь, в монастыре. Я часто вынимаю, расправляю и вспоминаю тот день, когда мой маленький Генрих подарил их мне…

Еще мой сын сказал тогда, что на праздник для представления торжественной пантомимы приглашен знаменитый актер Джек Тревейл со своей труппой, и, немножко подумав, добавил, что очень, очень рад, что я тоже приехала. От этих простых слов мое сердце подпрыгнуло к горлу.

Среди рождественских подарков, что он получил, ему особенно понравилось красивое коралловое ожерелье. Генрих восхищался его цветом. Со слов леди Элис, он узнал, что принадлежало оно когда-то королю Эдуарду.

— Англией правило целых три Эдуарда, — сказал он мне потом. — И она точно не знает, кто из них владел ожерельем. А ты, мама? Мне очень хотелось бы узнать… Я слышал, один Эдуард, «Черный Принц», был славным воином, почти таким же, как мой отец, только, конечно, менее великим. Он прославился в битвах при Креси и Пуатье, но разве могут его победы сравниться с отцовской при Азенкуре! Он же не завоевал после этого всю Францию, как мой отец, правда? Хотя тоже прославился. Другой Эдуард, Первый, он из династии Плантагенетов, вел войну с Шотландией и присоединил Уэльс.

Мое сердце дрогнуло. Родина моего любимого Оуэна… А Генрих продолжал рассказывать:

— Но вот об одном Эдуарде II мне почти ничего не говорили. Спрашиваю, не очень охотно отвечают: узнаешь, когда подрастешь. А мне хочется сейчас. Почему они не говорят? Может быть, ты ответишь мне? Может, он оказался слабым, боялся воевать?

Я сказала, что в монастыре Пуасси, где меня обучали истории, мало сообщали об английских королях, больше о королях Франции, и потому я, к сожалению, не могу удовлетворить его любопытство.

Я только позднее узнала о жизни Эдуарда II. Он был разбит шотландцами, лишен короны и убит. О его страшном и мучительном конце я вспомнила и подумала, что скорее всего ожерелье принадлежало именно этому несчастному монарху, нуждавшемуся лишь в мужской любви, и, может, отчасти по этой причине свергнутому с трона. Мне хотелось, чтобы мой сын как можно дольше не знал о его судьбе, а лучше, если о ней вообще не узнает.

Рождество проходило мирно и весело. Дети играли в прятки и в жмурки, а когда появился Джек Тревейл со своими фиглярами, забав стало еще больше.

Я обратила внимание, что даже во время игр сверстники видели Генриха, не осмеливаясь держаться с ним на равных, хотя все они происходили из самых знатных семей. Правда, постепенно, к моему удовольствию, мальчики забыли об этих различиях, и я потом сказала Оуэну, что больше всего меня порадовало, что мой ребенок хотя бы ненадолго перестал чувствовать себя королем, мог естественно и непринужденно наслаждаться праздником.

Нередко в эти незабываемые дни мне приходила в голову нелепая, но такая приятная мысль: мы, Оуэн и я, и самые близкие наши друзья, выхватываем моего Генриха из резвящейся ребячьей толпы и мчимся с ним прочь из этого дворца, туда, где заживем как обыкновенные люди, которых мало касаются государственные дела, дворцовые интриги.

Я пребывала тогда в состоянии безмятежности, душу покинуло ощущение опасности, что сделало меня беспечной. И причиной тому — общее рождественское настроение, радость от долгого общения с сыном, блаженный покой души и тела.

Праздник шел своим чередом, и лишь непредвиденная случайность могла бы напомнить мне о необходимости соблюдать осторожность, о том, что множество глаз постоянно наблюдают за мной. И оплошность не заставила долго ждать.

В один из рождественских вечеров, когда детей уже отправили спать, в главном зале дворца продолжались танцы. Я сидела, глядя на танцующих, но не испытывала особого желания включиться в их веселье. Оуэн, как хранитель гардероба, скромный служитель, один из стражей королевы, находился на почтительном расстоянии от меня.

Музыканты играли без устали, в зале стоял шум от смеха и болтовни: мы с Оуэном время от времени встречались взглядами и передавали немые любовные послания друг другу.

Несколько молодых придворных придумали шуточное состязание: кто подпрыгнет как можно выше и в воздухе как можно большее число раз перекрутится.

Мне понравилась затея, я захлопала в ладоши и предложила:

— Давайте определим победителя и наградим его!

— Пусть ваша милость будет судьей! — крикнул кто-то.

— Что же, почему бы и нет?

Все проворно подошли к месту, где я сидела, состязания начались. Мужчины прыгали и крутились в воздухе, остальные считали количество оборотов, определяли высоту прыжков. Стоял невозможный шум. Я тоже пыталась разобраться, кто же проделывает все это лучше остальных.

Танцевальный турнир шел уже к концу, когда один из участников крикнул:

— А что ты, Оуэн Тюдор, не хочешь показать свое умение?

— Я не танцор, — отвечал тот.

Это правда. Я видела, как трогательно неловок и нерешителен он в танцах, и это вызывало у меня еще большую нежность к нему. Да, он не Глостер. Господи, как часто я вспоминаю этого человека! С полным правом его можно назвать прекрасным танцором. Зато в бою, я была уверена, и во многих других, чисто мужских делах Глостеру с моим Тюдором не сравниться.

Оуэн продолжал отнекиваться, на него продолжали наседать.

— Иди же! — кричали ему. — Не будь трусом! Покажи перед королевой, на что способен!

Он стоял, немного смущенный, не зная, как поступить.

Я ободряюще улыбнулась и сказала:

— Ведь это всего лишь забава. Послушайтесь их.

Музыканты вновь заиграли, ему, бедняге, ничего не оставалось, как подчиниться. Довольно неуклюже сделал он несколько пируэтов, потом подпрыгнул — раз, другой, стараясь при этом крутнуться в воздухе.

— Выше, выше! — подбадривали его.

Он прыгнул как можно выше, не удержал равновесия и свалился прямо мне на колени.

Я невольно протянула руки и прижала его к себе на несколько секунд, но многим показалось, как мне потом стало известно, что наше случайное объятие длилось дольше, чем было необходимо при такой ситуации.

Наступила внезапная тишина, музыканты перестали играть. Все вокруг словно прислушивались к чему-то, что должно неминуемо случиться.

Мне же стало… приятно и весело. Я услышала собственный смех.

— Миледи… — пробормотал Оуэн в крайнем смущении.

Он уже стоял передо мной.

— Не думаю, чтобы вы могли рассчитывать на первое место в этом состязании, — сказала я со смехом.

— Простите меня, миледи, — проговорил он, красный от танцев и от конфуза.

— Вашей вины тут нет, — отвечала я. — Вы честно отказывались от турнира. Винить следует лишь тех, кто заставлял вас, и меня в том числе… Давайте продолжим, друзья. Ведь мы еще не определили победителя.

Я махнула рукой, музыка возобновилась, игра продолжалась.

Но что-то все-таки произошло. Присутствующие, так мне показалось, стали держаться осторожней, я ловила любопытствующие взгляды, которыми они обменивались друг с другом.

В ту же ночь Гиймот в присущей ей прямодушной манере заговорила об этом вроде бы незначительном происшествии, расчесывая мне волосы перед сном.

— Они заметили, — сказала она.

— Что заметили?

— Насчет вас и Тюдора. Как он свалился вам прямо на колени!

— Трудно было этого не заметить. Но ведь он не нарочно, верно?

— Все дело в том, как вы отнеслись к этому.

— Отнеслась? А что я могла сделать? Как поступила бы ты, если бы человек упал тебе на колени?

Она пожала плечами, видимо, не предполагая такой возможности и не одобряя моего беспечного тона.

Я не могла не рассмеяться, вспоминая, как все это происходило.

— Бедный Оуэн, — сказала я. — Какое потрясение для него! Он совсем не собирался ни танцевать, ни тем более падать во время состязания. Напрасно мы его уговаривали. Танцы не его стезя.

— Конечно, у него полно других достоинств! — язвительно произнесла Гиймот.

Я с неодобрением посмотрела на нее, но она не унималась.

— Как вы не понимаете? Вы так обхватили его… Так смотрели ему в глаза… Кто же мог не видеть этого?

— Дорогая Гиймот, ты сошла с ума!

— Дорогая госпожа… моя милая Катрин… сколько, вы думаете, все это может оставаться тайной? Нужно, пока не поздно…

Однако я упрямо не хотела в эту ночь думать о плохом.

— О какой тайне ты говоришь? — тупо спросила я.

— О какой! Как будто не знаете!

Я не ответила. Наступило молчание. Гиймот со стуком положила гребень на столик.

— В вашем положении вы не должны быть беспечной!

— Но что я могла поделать?

— Поделать, не поделать, а ваша тайна вышла на свет… О, как вы обнимали его! Вы! Королева!

— Все это напрасные страхи, — сказала я, отчаянно желая верить в свои слова. — Объятия, о которых ты говоришь, продолжались всего несколько секунд.

— Но вполне достаточно для того, чтобы у одних гостей появились подозрения, а у других они окрепли… Дело не только в вас, они видели его лицо.

— За одну-две секунды?

— Для взгляда любви достаточно и доли ее! — с прежней горячностью заявила моя верная Гиймот. — О, миледи, умоляю вас подумать о том, что вы делаете! О том, что будет, если недоброжелатели прознают вашу тайну… Если убедятся, что…

— Перестань, Гиймот, ты уже напугала меня. Ты этого хотела?

Внезапно она заключила меня в объятия, и я опять почувствовала себя заброшенным полуголодным ребенком в мрачном «Отеле де Сен-Поль».

— Ну-ну, — сказала она с нежностью, — не надо, моя девочка. Возможно, никто ничего не заметил. Это все мои глупые бредни. Просто я чересчур беспокоюсь за вас… Я больше не буду…

— О нет, Гиймот, продолжай, пожалуйста, беспокоиться. Прошу тебя… Мне так необходимо…

Она гладила мне руки, волосы и тихо говорила:

— Нужно оставить все это, моя дорогая… моя любимая… Потому что слишком опасно. Просто не знаю, что будет, если прознают… Оставьте, пока не совсем поздно… Отправьте его…

— Не могу, Гиймот, — сказала я.

Слезы стояли у меня в горле.

— Но надо… надо! — бормотала она.

— Это свыше моих сил. Я здесь одна. У меня отняли ребенка… Навсегда…

— Он сейчас с вами под одной крышей.

— Это совсем не то, ты прекрасно понимаешь. Я для него не мать больше, просто гостья… Эти милые женщины, Элис и миссис Эстли, они ближе ему, чем я. И с годами он будет отдаляться от меня… Кроме того, Гиймот, ты же знаешь, я люблю Оуэна и не могу представить себе жизни без него.

— Да, знаю, — она вздохнула и поцеловала меня в щеку. — Но будьте осторожней. Опасность бродит рядом…

— Обещаю тебе…

— А вы не думали, — спросила она, помолчав, что они захотят подыскать для вас супруга? Который был бы вам ровней?

— Я не соглашусь. Однажды я уже вышла замуж во имя интересов государства. Если совершу еще один брак, то только по любви.

— Но вы же королева, не забывайте.

— Да, королева, а потому не позволю никому устраивать за меня мою жизнь. Поступлю так, как захочу…

Она в знак согласия склонила голову, в глазах у нее стоял страх.

Вскоре после этих событий я сделала внезапное открытие, которое вселило в меня изрядное беспокойство, но и доставило огромную радость.

Я забеременела.

Собственно, почему это для меня неожиданность? Прошло довольно длительное время с тех пор, как Оуэн стал моим возлюбленным, мы не расставались за исключением тех дней, когда мне следовало являться ко двору.

И все-таки я была потрясена; свершилось чудо — у нас с Оуэном будет свой ребенок! Мой и Оуэна… Разве это не изумительно? Но вот только…

При мысли о том, что его рождение потребует полной тайны, я задрожала от страха. Что следует предпринять? И как долго можно держать в секрете подобное?

Но я знала одно: что бы ни произошло, с этим ребенком я уже не расстанусь! Не отдам никому! Пойду на все во имя этого.

Я понимала, сейчас мне особенно тщательно нужно обдумывать каждый свой шаг. Положение усложнилось, выход из него сделался еще более затруднительным. Тем не менее я обязана его найти. А пока…

Я лихорадочно обдумывала: что же все-таки мне делать? Конечно, не следует никому ничего говорить, пока окончательно не буду уверена. Тем временем нужно разработать линию поведения… план действий. Нужно поразмыслить…

Как отнеслись бы те, кто правит страной, ко всему происшедшему со мной? Как?! Но на каком основании они полагают, что могут управлять моей жизнью? Королева я или нет?.. Во всяком случае, я уже не та девочка, что до смерти боялась своей матери и всего на свете. Я — мать их короля, наконец… И хочу жить своей жизнью, иметь детей, которых у меня никто не отберет… Детей, до которых совету и парламенту не должно быть никакого дела. Они будут только мои… И отца, от которого рождены… Я скажу им всем так: я хочу уехать от вас! Можете лишить меня королевского титула, он мне не нужен. Я мечтаю жить в любви и покое…

Дикие несбыточные планы роились в моей голове. Планы, которые никогда не осуществить. Это я прекрасно знала. Но одно я выполнить постараюсь, чего бы мне это ни стоило: буду сама растить ребенка и воспитывать…

Вскоре я окончательно убедилась, что у меня будет дитя.

Когда я открылась Оуэну, его отклик был точно такой же, как у меня: радость, изумление… страх.

— Оуэн, что нам делать?

Некоторое время он молчал, затем медленно произнес:

— Могут быть большие осложнения.

— Знаю. Чего еще ждать от этих людей? Но что именно они могут предпринять?

— Для начала разлучат нас.

— Я не позволю!

— Дорогая, тебя никто не будет спрашивать.

— Но ведь речь идет о всей моей дальнейшей жизни!

— Что с того? Не будь так наивна. Ты же не простой человек, а дочь короля. Вдова короля. Это ставит тебя совсем в иное положение. Более уязвимое и опасное.

— Но почему? Ведь Генрих давно уже умер. И у меня отобрали мое дитя. Наше с ним дитя. Что еще им нужно?

Он не ответил прямо на вопрос. Просто сказал своим мелодичным голосом:

— Нужно тщательно все обдумать.

— Да, конечно, — отвечала я. — Но сначала скажи мне… я хочу услышать это от тебя… Скажи, что мы не расстанемся… что мы должны вступить в брак, Оуэн… Обязаны это сделать во имя будущего ребенка.

Он медленно склонил голову.

— Тогда, — продолжала я, — ничто не сможет испугать меня. Мы будем с ними бороться, Оуэн. С людьми, которые посмеют покуситься на наше счастье, на нашу семью. Что ты скажешь мне?

— Нужно обсудить, как все сделать, — сказал он.

Я бросилась к нему в объятия.

В эти минуты, испытывая ощущение, что мы одно целое, я верила: он, так же, как и я, считает, что сам Господь одарил нас чудом зарождающейся жизни в знак признания нашей любви. Верила: так же, как и я, Оуэн радуется этому событию, несмотря ни на что… ведь это будет наш, его и мой, ребенок, принадлежащий только нам, а не алчному государству, чьей добычей и жертвой он никогда не станет… Однако нам следует быть осторожными, осмотрительными.

— Моя любимая, — Оуэн ослабил свои объятия, — нам следует все обсудить и продумать до мелочей. Мы должны быть благоразумны, предвидеть любое развитие событий… Самое неблагоприятное… И заранее выработать способы, как действовать в том или ином случае.

Я внимательно смотрела на него. Он хмурился, это ему шло, он все равно оставался неотразим. Во всяком случае, для меня… О, как я его любила!

— Если бы только ты не была королевой! — посетовал он.

— Но я королева. Хотя этот титул ничего не значит. Он не дал мне власти, лишь превратил в высокородную пленницу. Поверь, я часто сожалею, что не родилась в простой лачуге, где жила бы бедной, но свободной от всяких обязательств.

Он ласково улыбнулся мне.

— Что ж, ничего не поделаешь. Мы не вольны выбирать, где рождаться. Но мы должны знать, как нам поступить теперь… Итак, мы собираемся жениться, невзирая ни на что. Это первое. Хотим, чтобы у нас родился ребенок. Это второе. При этом мы обязаны действовать так, чтобы никому не позволить помешать нам, испортить нашу жизнь.

— Одного ребенка они уже забрали у меня! — воскликнула я. — Больше я им не позволю такого!

— Не будем говорить о прошлом, — остановил он меня. — Сейчас надобно думать о том, что будет. — Ты — мать короля. Любой твой ребенок может считаться новым претендентом на престол.

— Но почему? Ведь их отец уже не Генрих. Их отцом будешь ты, только ты!

— Я говорю лишь о том, как могут рассуждать люди, о том, что делает наше положение вдвойне опасным. Ведь если в высшем кругу решат, что тебе следует выйти замуж, они сами подберут достойного в их глазах супруга.

— Я ни за что не соглашусь с их выбором!

Он слегка печально улыбнулся в ответ на мой возглас и продолжал:

— Я пытаюсь представить себе, как станут они рассуждать. Если, конечно, захотят это делать… Наших детей может узаконить только брак. Значит, именно против брака обратят они все свои помыслы и силы.

— Но мы должны пожениться, Оуэн! Во имя ребенка, которого я уже ношу в чреве. Никто не посмеет нас разлучить! Никогда!

Он опять грустной улыбкой ответил на мою горячность.

— Мы сделаем это, любимая. Но соблюдая все предосторожности. И ребенок не должен родиться здесь. Ни в коем случае. Это сразу станет всем известно.

— Тогда… — сказала я, — тогда давай убежим отсюда. Поедем в твой Уэльс. Мне так хочется увидеть эту страну, Оуэн. Ее леса, горы…

— Мы нигде не скроемся от них. От Совета баронов, от парламента. А если попытаемся, то лишь укрепим в них уверенность, что мы действительно опасны… Нет, не следует никуда уезжать, Екатерина. Нужно найти способ, как продолжать жить среди них, но своей… тайной жизнью.

— Здесь? У всех на виду?

— Может быть, в более тихом месте. У тебя ведь есть право выбрать какой-нибудь более скромный и удаленный от Лондона замок. Сделать надо так, чтобы это выглядело совершенно естественно… Среди твоих приближенных есть наиболее преданные тебе люди, кому ты абсолютно доверяешь?

— Да! Гиймот.

— Я так и думал.

— И еще все три Джоанны. И Агнесса… И мой духовник Джонас Бойерс.

— Прекрасно. Пускай их будет совсем немного, но самые надежные.

— Пока еще никто не знает о ребенке. Только ты…

— Продолжай хранить это в тайне… Итак, что следует сделать прежде всего — выбрать уединенное место и отправиться туда с небольшим двором.

— Но я ведь должна буду сказать об этом кому-то? Конечно, не Хамфри Глостеру.

— Разумеется.

— Епископу Винчестерскому?

— Он может что-то заподозрить.

— Тогда кому же? Герцогу Бедфорду?

— На наше счастье, он сейчас в Англии. Во Франции дела пошли худо, он приехал, чтобы обсудить их на Совете баронов…

Я не знала, что Оуэн настолько внимательно следит за развитием событий.

Он продолжал:

— Действия Глостера весьма подпортили наше положение. Бедфорд, скорее всего, не сможет увидеться с тобой, да этого нам и не надо. Но ему следует знать о твоем желании жить подальше от большого двора. Думаю, возражать он не станет.

— Все-таки я попытаюсь увидеть его, дорогой.

— Что ж, тогда не нужно откладывать. И помни, место, которое изберешь, должно быть как можно более удаленным, скромным и тихим.

— Так и сделаю… Ох, Оуэн, я уже чувствую облегчение. Только сейчас я поняла, насколько напугало меня все это.

— Успокойся, дорогая…

Мы снова прильнули друг к другу.

— Мы все одолеем, моя любимая, — прошептал он. — Верь мне и надейся на меня. И на Бога…