День девятый.

Седоволосый советник с шумным вздохом опустился на лавку в обеденном зале таверны Волдрена, Райнер чуть помедлил, затем тихо сел напротив старого друга.

– Я не знаю, чем утешить её, – обречённо проронил Северин, закрывая ладонями глаза. – С тех пор, как мы вернулись из Фалькнеса, она всё время рыдает, прижимая к себе этот пепел… Почему? – он поднял лицо, посмотрел на собеседника с негодованием. – Почему всё случилось именно так?

– Жестокость герцога известна нам обоим, – задумчиво ответил тот, опустив глаза. – Видимо, сын будет точной его копией…

– Была бы у меня хоть малая доля отчаяния, я убил бы его прямо там, на месте, – сжал кулаки советник.

– Тише, друг мой, – серолицый придвинулся чуть ближе, насколько позволял разделявший мужчин стол. – Ты не сделал бы лучше никому своими отчаянными поступками, а сейчас можешь навредить ещё и несдержанными речами.

– Ты боишься шпионов? – понуро усмехнулся Северин. – Не бойся, здесь никого нет. Гризельда не принимает гостей с тех пор, как мы вернулись.

– Ты знаешь, я всё время чего-то опасаюсь, – мрачно укорил себя Райнер. – Когда вы планируете уезжать? Насколько безопасно миледи Эрмелинде находиться здесь?

– Я не могу оставить Амелию дома одну, – покачал головой Северин. – Я боюсь, что в конце концов, она просто наложит на себя руки. Смерть Анны сводит её с ума… А брать её с собой боюсь тем более.

– Я мог бы сам сопроводить миледи, – предложил друг. – Скажи только, где ей будет безопаснее?

– Я и сам не знаю, – советник снова уронил голову на ладони. – Я уже три ночи почти не спал и в голову не идёт ровным счётом ничего. Хорошо хоть, что Гризельда может побыть с Амелией днём.

– Да ты и днём не спишь, – возразил серолицый. – А ещё собрался ехать куда-то.

– Я не могу спать… Просто не могу.

– Послушай, я понимаю вашу трагедию, – осторожно произнёс друг, – но если медлить и дальше, то может так случится, что погибнут и другие близкие вам люди. Нужно принять решение.

– Ты прав, – собрался с духом Северин. – Я думаю, что в первую очередь нужно узнать, где сейчас находится Уильям, ведь мы даже не знаем, добрался он до епископа или нет. Затем, отправить графиню в дом Амелии, быть может, там будет безопаснее…

– Ты мог бы оставить Амелию с графиней и Гризельдой дома.

– Я подозреваю, что даже если за нами не отправили открытую погоню, то шпионы герцога точно найдут нас. И если в замке им нужно было действовать тайно, то здесь – в диких лесах, они могут не бояться огласки. Пока никто не знает, где искать графиню, но если я отправлюсь к епископу, то, заметив меня, они смогут выследить и виконта.

– Я мог бы отправить послание своей дочери, она скрывается в стенах женского монастыря близ Сантерры.

– Эмили? – удивился советник. – Я думал, она живёт с тобой в городе.

– Теперь она Ренэйт, – вздохнул мужчина. – Я постарался скрыть её при первой же возможности. Тогда – десять лет назад, за мной следили круглыми сутками, и всё, что я мог – не отходить от дочери ни на шаг, но через несколько лет обо мне стали забывать, и три года назад я смог найти для Эмили новые документы и отправил её в монастырь. Его преосвященство отец Бенедикт помог мне, он всегда помогает таким как мы – беженцам из-под жестокой длани герцога…

– Я боюсь втягивать в это дело ещё и твою дочь, – покачал головой советник. – Вы и так много пострадали из-за меня.

– Друг мой, – Райнер улыбнулся, но было видно, что за улыбкой он отчаянно скрывает наполнившую глаза печаль, – мы говорили об этом не раз, ты не виноват в наших бедах. Ты и сам попал в безвыходное положение.

– И тем не менее, у тебя был шанс, – отведя взор, начал было Северин.

– Нет, – отрезал мужчина. – Шансов всё равно не было. А если тебя волнует то, что мы так долго не общались после случившегося, тому виной слежка, она подвергала опасности всех нас.

– Лучшего друга, чем ты, у меня не было никогда, – тихо произнёс советник. – Но я так ни разу и не смог отплатить тебе за спасённую жизнь. Так что не хочу влезать в долги и дальше, – он добродушно улыбнулся, стараясь развеять безрадостную атмосферу беседы. – Тебе нужно вернуться домой сейчас, пока никто не знает, что ты помог нам.

– Нет уж, – усмехнулся Райнер. – Теперь я с вами, и пути назад нет. Я лишусь всякой чести и права называться другом, если сейчас брошу вас на произвол судьбы.

– Ты в этом уверен? – уже скорее в шутку поинтересовался Северин. В несгибаемом упрямстве своего знакомого он не сомневался ни секунды.

– Я сегодня же отправлюсь в ближайший город и оттуда пошлю гонца в Сантерру. Эмили ничего не будет угрожать. Кто станет читать почту женского монастыря? Да и есть у нас с ней некоторые секреты переписки, которые не всякий соглядатай раскусит.

– В таком случае, нам нужно знать, где именно сейчас находится Уильям. Этой информацией должен располагать епископ. Только прошу тебя, не упоминай ничего об Анне, – советник снова посерьёзнел. – Как бы и он не натворил бед. Нужно узнать, быть может, графиня хочет написать сыну что-то особенное.

* * *

Амелия не могла больше плакать. Три дня непрекращающейся истерики и ночи в нервном полусне истощили её, усталость сломила, заставила немного забыться, только пальцы так и застыли, сжимая небольшой глиняный сосуд с прахом, отданный Северину придворной прислугой, даже не подозревающей о том, что хранится в невзрачной ёмкости.

Эрмелинда молча сидела на кровати, положив голову бывшей служанки к себе на колени и тихонько поглаживала её растрёпанные волосы. Графиня, как никто другой из обитателей постоялого двора, могла понять сейчас безутешную мать – сама она так и не смогла родить ни одного из четырёх своих детей живым… Много слёз она пролила бесчисленными ночами над детской кроваткой, в которой мечтала качать своего малыша. Бесконечно много слёз… Но всё же, она не могла понять до конца, что значит потерять взрослого ребёнка, который вот-вот должен был покинуть родное гнездо и начать новую, настоящую жизнь? Никакими словами она не могла утешить женщину, тихо, но непомерно тяжело вздыхающую, лёжа у неё на коленях. И всё что оставалось графине, делиться незримым душевным теплом и смирением, поглаживая сухими пальцами пряди светлых волос Амелии.

– Может, ты всё-таки что-нибудь поешь? – нарушила молчание Гризельда, большую часть времени проводящая также в комнате женщины, сидя на табурете недалеко от кровати, иногда изрекая то сочувственные, то, как ей казалось, ободряющие фразы.

Женщина покачала головой, всё так же, как и раньше, глядя в одну точку где-то впереди себя.

– Теперь Аннамари на небесах с Господом, – снова заговорила хозяйка, спустя минуту. – Поёт вместе с ангелами хвалебные песни.

На миг в комнате воцарилась тишина.

– Она так пела, – прошептала вдруг Амелия, и графиня в недоумении глянула на неё – эта фраза была первой спокойной речью за все три дня, которые они находились в Волдрене. До этого женщина лишь рыдала и невнятно корила себя и весь белый свет за случившееся.

– Вы ведь никогда не слышали, – продолжила она, поднимаясь и садясь на край кровати. – Даже я слышала это нечасто… Но когда она пела, сердце сжималось, как это было красиво…

На несколько секунд снова повисла тишина, Эрмелинда и Гризельда молча переглянулись, не зная, что делать, как не потерять это секундное просветление в мыслях безутешной женщины.

– Теперь Господь слушает её, – едва заметно улыбнувшись, продолжила сама Амелия. – Наверное, ангельский хор стал куда прекраснее… Но что же делать мне с пустотой в сердце?

Эти слова женщина произнесла так просто, будто действительно ждала совета от своих собеседниц. И Гризельда вдруг решилась ответить.

– Вы ведь так хотели иметь своих детей, – сказала она негромко. – Теперь небеса обязательно пошлют вам малыша.

Амелия взглянула на неё, но по взгляду её было видно, что женщина ещё не до конца понимает суть всего происходящего вокруг, будто закрывшись в своём внутреннем мире, она смотрела сквозь всё и всех. Эрмелинда тихонько кашлянула, намекая, что тема выбрана не лучшая, и Гризельда замялась, но Амелия, вопреки всеобщим ожиданиям, ответила ей.

– Мы очень хотели, – произнесла она неуверенно. – И я вправду могла иметь двоих дочерей. Но Господь забрал у меня младшую дочь раньше, чем она появилась на свет. Тогда я едва не последовала за ней, Северин сказал Анне, что я серьёзно болею, и она сидела тихо, как мышка, – Амелия улыбнулась. – Такая крошка, сколько ей было? Пять или шесть… Тогда приезжий врач вылечил меня, – женщина взглянула на растерянную трактирщицу, – а малышка как-то после этого пришла ко мне и сказала, что хочет стать врачом, чтобы я никогда-никогда не болела… Так и сказала, – женщина перевела взгляд на Эрмелинду. – И ведь она стала… И столько раз помогала мне. Как жаль, что она так и не смогла помочь никому больше…

– Но ведь она спасла Уильяма от верной смерти, – возразила графиня, стараясь поддержать прогресс в настроении Амелии. – Северин рассказал мне, как всё случилось.

– Быть может, это и было предназначением моей Анны? – задумчиво произнесла та. – Спасти нашего будущего правителя…

– Правителя? – переспросила Гризельда.

– Я хотела сказать, графа – правителя Сэфланда, – исправилась женщина, чуть опомнившись. – Теперь он в безопасности? – она вновь взглянула на Эрмелинду.

– Хотелось бы верить, – улыбнулась та.

– Но почему он должен быть в опасности? – совсем растерялась Гризельда. – Кто ему угрожает?

В разгар истерики минувших дней, она старалась не любопытствовать о происходящем, но сейчас вопросы так и лезли в голову, и она задавала их почти невольно, позабыв о всякой учтивости.

Но получить ответ ей, видно, не было суждено. В тот самый миг, когда Эрмелинда собралась произнести что-то, в дверь постучали.

– Я могу войти? – послышался голос Северина.

Амелия, чуть опомнившись, пригладила руками растрепавшиеся волосы, снова прижала к груди глиняный сосуд, кивнула.

– Входи, – ответила за неё Гризельда.

Северин помедлил секунду, собираясь с мыслями, и открыл дверь.

– Как ты чувствуешь себя? – спросил он слегка удивлённо, увидев супругу в спокойном состоянии.

– Мне лучше, – ответила та негромко. – Что ты хотел?

Как Амелия ни старалась разубедить себя, всё же она злилась на Северина, считая его, как и себя, виновным в смерти Анны. Сейчас особенно остро вспоминались все былые семейные неурядицы и разногласия, всё рисовалось в самых мрачных красках, не давало простить…

– Гризельда, ты не могла бы выйти? – без лишних церемоний попросил мужчина и, когда та без пререканий покинула комнату, прикрыв за собой дверь, занял её место.

– Райнер отправляет послание для своей дочери, которая сейчас находится в Сантерре, – начал советник, осторожно поглядывая на жену, будто снова ушедшую в свои размышления. – Нужно узнать, где сейчас Уильям. Миледи, – он взглянул на графиню, – вы не хотели бы передать что-то для сына?

– Для начала, я хотела бы знать, какое отношение к этому делу имеет Райнер и его дочь? – спросила она строго, будто переняв настроение Амелии.

– Он мой старый друг, миледи. Друг, который никогда не подводил меня. Его дочь сейчас скрывается в одном из женских монастырей Сантерры, а епископ покровительствует девушке. Она сможет выяснить, куда отправили Уильяма, и передать сведения нам в зашифрованной записке.

– Вы будто о разведчике говорите, – невесело усмехнулась Эрмелинда.

– Она дочь разведчика. Миледи, у нас нет иного выхода, кроме как довериться посторонним. Я боюсь выдать Уильяма своим появлением. Герцог наверняка ищет вас по всем закоулкам и, несомненно, он будет следить и за мной, хотя я больше и не официальный ваш советник.

– Что ж… Думаю, вы правы. Но как же спасаться нам самим?

– Ночью мы отправимся в лес. Я знаю дорогу очень хорошо, а впереди поедет Райнер, он должен будет вернуться до темноты. В случае опасности, он подаст сигнал и я успею спрятать графиню в лесу, а Амелию стража в лицо не знает. Вряд ли вас станут искать по Волдренским лесам, возможно, что в имении вас давно ждут.

– Я бросила своих помощников в Фалькнесе, – вздохнула графиня, – даже не сообщив им, куда поеду. Теперь и люди в имении… Что если им будут угрожать, пытать или даже убьют?

– Я прошу вас верить в лучшее, – твёрдо ответил Северин. – Сейчас не время сомневаться, нужно спасти вас и Уильяма любой ценой, от этого слишком многое зависит.

– Многое зависит от него, я – лишь маленькая деталь этого механизма, которая уже отработала свой срок.

– Не нужно говорить так, – тихо возразила Амелия, поднимая глаза на графиню. – Кто же без вас будет наставлять Уильяма? Он ведь ещё такой ребёнок.

– Мой сорванец никогда не был послушным, – вздохнула та. – Только с недавних пор он вдруг стал обращать внимания на мои просьбы и требования. Я думаю, что так сказалась на нём смерть отца, – она беззвучно вздохнула, усмиряя подступившие слёзы. – Мой мальчик был так холоден снаружи, но я видела, как ему больно. В его взгляде отражалась вся печаль этой потери.

– А что же будет с ним, если он узнает, – Амелия осеклась, помолчала несколько секунд, решая, хочет ли она сказать то, о чём думает. – Я видела Уильяма только в далёком детстве и, когда он встретился мне случайно неделю назад, я не узнала его. Он был таким серьёзным и хотя улыбался, говоря со мной, всё же казался замкнутым… А затем он приехал к нам домой, чтобы поговорить с Анной, и глаза его горели неподдельным огнём, он будто ожил, весь сиял! Что же будет с Уильямом, если он узнает, что Анны больше нет? – женщина как никогда серьёзно глянула на графиню. – А если не станет и вас? Кто останется у него?

Эрмелинда молчала. Она прекрасно понимала, что скоро наступит момент, когда ей будет жизненно необходимо находиться рядом с сыном. И то, что она говорила о своей ненужности, было лишь прикрытием жуткого страха не дожить до этого момента.

– Нам следует написать послание в Сантерру, – прервал напряжённое молчание советник, понимая, что разговор зашёл в тупик. – На счету каждый час.

* * *

День одиннадцатый.

– Ты не можешь всё время прятаться! Выходи! – голос глухим эхом раскатывался по каменным сводам старинной белой арки. – Я уверен, что ты выбрала бы розы, но их шипы пугают тебя! Значит, ты прячешься за виноградником!

Из-за раскидистого зелёного водопада, увешанного спелыми гроздями тёмных ягод, послышался игривый смешок.

– Вот ты и нашлась! – Уильям ринулся сквозь живую изгородь и оказался в тесном закутке между двумя белёными стенами монастыря и изумрудным занавесом ползучего растения, лицом к лицу с Мари.

– Ты снова нашёл меня, – наигранно расстроенно вздохнула девушка и тут же с улыбкой взяла юношу за руки. – Сыграем ещё?

– Нет, – серьёзно ответил тот. – Сначала, мне нужно поговорить с тобой.

– Говори, – продолжала улыбаться Мари. – Здесь такое укромное местечко, можно говорить сколько угодно!

– Я… я должен сказать тебе, – начал Уильям нерешительно, – одну очень важную вещь.

– А она не может подождать? – девушка вдруг подошла ближе, вплотную. – Я совсем не настроена говорить о чём-то серьёзном, её губы легко коснулись чуть загорелой щеки. – Я хочу совсем другого…

– Погоди, – простонал он, ощущая, как тонкие горячие пальцы уже скользят по его спине, забравшись под свободную рубашку. – Это срочно.

– Неужели так срочно? Значит, ты хочешь оставить меня на потом? – она, не дожидаясь ответа, впилась в тонкие губы. Уильям простонал ещё что-то, но руки уже сами развязывали шнуровку её платья.

Белая льняная рубашка упала на густую траву под ногами, Мари, закусив губу, провела пальцами по открытой груди возлюбленного, подняла на него глаза и медленно обнажила одно плечико, слегка спустив рукав. Потянулась ко второму, и в этот миг юноша, не сдержавшись, снова прижал её к себе.

– Я должен сказать, – кое-как произнёс он, покрывая шею девушки страстными поцелуями, ощущая, что уже не властен над собственным телом. – Мари, – тонкие ручки ловко ослабили его пояс. Уильям с силой сжал её в объятия, придавил к холодной стене, продолжая целовать и шептать. – Нам нельзя… Нельзя больше этого делать…

– Но ты ведь так хочешь, – вторил горячий шёпот у самого уха. – Почему нет?

– Потому что… Ты моя сестра, Мари, – произнёс наконец он, сжимая желанное тело ещё сильнее. – Ты внебрачная дочь моего отца, – руки скользнули по почти обнажившейся девичьей груди. – Но я не могу… Не могу сдержаться, – пальцы потянули тонкую ткань платья вниз.

– Ты, – послышался надорванный шёпот девушки, и голос её будто бичом ударил по сознанию виконта. Он отпрянул, понимая, что совершил ошибку, не решив ещё только, что именно было ошибкой – сказать Мари правду или, зная эту правду, продолжать предаваться запретным мечтам о возлюбленной. Уильям всё ещё прижимал к себе дрожащее тело девушки, а та, стараясь натянуть платье обратно на плечи, глядела на него с лютой ненавистью, глазами полными слёз обиды и предательства.

– Мари, – шепнул юноша в надежде, что сможет придумать хоть какое-то оправдание, или его прямо сейчас поразит молния с разгневанных небес.

– Ненавижу, – прервал его отчаянные размышления тихий шёпот. – Ненавижу тебя…

Сердце на миг остановилось, тело вдруг похолодело и онемело. Уильям резко открыл глаза, проснувшись в темноте своей тесной кельи, сел на кровати, пытаясь прогнать обрывки кошмара. Подобные сны мучили его с самой первой ночи в монастыре, и юноша уже почти потерял всякую надежду выспаться. Весь день Мари не покидала его мыслей, как он ни старался отвлечься, а затем приходила и ночью, чтобы сказать влюблённому брату лишь то, как сильно она его ненавидит. Заточение в надёжных стенах святой обители постепенно превращалось в ад…

Юный виконт попал на приём к епископу Бенедикту II четыре дня назад, тогда он очень смутился количеству стражи, окружавшей старика. А тот лишь добродушно усмехнулся, услышав от гостя просьбу поговорить наедине, и без лишней гордости объяснил, что и сам рад бы остаться в одиночестве. Но его «дети» – верные послушники, монахи из бывших военных, ни на секунду не оставляют несчастного в покое, дежуря рядом с ним и днём и ночью, готовые, в случае чего, закрыть его собственной грудью и принять смерть в любой момент. На Бенедикта, бывало, покушались и во времена его молодости. Не всем нравился честный и неподкупный сановник, обладающий такой властью, но Бог миловал, и священник всегда оставался жив, а сейчас, когда он совсем состарился и здоровье стало подводить, послушники не могли не опасаться за его жизнь вдвойне. Тем более, что близилось время коронации, и многие подозревали, что герцог Аделард хотел бы видеть на его месте совсем другого – более сговорчивого человека.

Уильям не стал тогда долго мяться, доверившись мнению Бенедикта о верности своих стражей, он сразу открыл своё имя и показал на всякий случай документы и письмо от своей матери, где она настаивала на встрече сына с его преосвященством.

Священник, на удивление юноши, очень радостно встретил эти вести, тут же приказал принести монашескую одежду и велел приготовить комнату в монастыре за городом. Виконт не совсем понимал, к чему нужна такая спешка и секретность, но спрашивать ничего не стал, ему и без того хватало дурных мыслей, а старики, как он всегда считал, не умеют отвечать на вопросы прямо, а говорят всегда загадками. «Лучше дождаться всех ответов от матери», – решил тогда Уильям. И в тот же день он был подстрижен, переодет и переименован.

– Я с радостью наблюдал бы настоящее рождение монаха сегодня, – говорил Бенедикт, глядя тогда на преобразившегося виконта, – но, кажется, тебе не помешают в будущем наследники.

Уильям натянуто усмехнулся, хотя и не понял шутки и уже через полчаса был отправлен с ещё двумя монахами на открытой повозке с провизией в пригород Сантерры. А слуги, приехавшие вместе с ним, накормлены и отпущены епископом на все четыре стороны без уточнения дальнейшей судьбы их хозяина.

В крошечное окошко кельи проникли первые лучи восходящего солнца. Снова ложиться спать не имело смысла, так как с рассветом будили всех монахов, а о том, что новый гость вовсе не монах, знали только епископ и та стража, что присутствовала при «постриге», который, надо сказать, заключался в полном сбривании волос – так уж было заведено в Ладлере. Даже сопровождающим Уильяма братьям его представили как новопосвящённого.

Юноша поднялся с кровати, по старой привычке провёл пальцами по голове, надеясь убрать нависшие на лицо пряди курчавых волос, но рука легко проскользила от лба до затылка, не увязнув в запутанных локонах, от этого ощущения по телу пробежали противные мурашки. Они каждый день напоминали ему о том, где он находится и о безвыходности своего положения. Из коридора послышался призывный звон колокольчика – вот и сигнал к подъёму.

– Как вовремя, – скривив губы, буркнул Уилл и потянулся за одеждой.

Жить здесь взаперти ему определённо не нравилось. Ночные кошмары в совокупности с дневными душевными метаниями, да ещё и с непосильным трудом, которым нагружали каждого члена братии монастыря, постепенно доводили до ярости, смешанной в равной доле с отчаянием. Парню казалось, что ещё пара дней таких мучений и он удерёт прямо через неприступную стену, окружающую двор.

– Брат Матис! – позвал кто-то за дверью. – Утро!

Уильям снова поёжился, новое имя раздражало его не меньше, чем стрижка. Когда «новопосвящённый» высказал Бенедикту своё недовольство относительно имени, тот лишь в очередной раз добродушно улыбнулся и поучительно произнёс.

– «Матис» означает «Божий дар»! Если ты не хочешь быть даром Божьим, то назову тебя Уотан!

Кто-то из стоящей рядом стражи хихикнул, Уильям непонимающе приподнял бровь.

– Это значит «безумный», – заключил епископ. – Потому что любой, кто не хочет принять такое благодатное имя, безумен. Я так считаю.

Виконт недовольно фыркнул.

– Ну и вдобавок, – ободрил его священник, – в монастыре нет ни одного Матиса, так что я смогу при надобности легко найти тебя среди братии. – Хотя, и Уотана тоже ни одного нет.

– Это издевательство, – снова пробубнил юноша, одеваясь, и добавил громко: – Я проснулся! Иду!

После непривычной ему общей утренней молитвы и скромного, но весьма вкусного завтрака, Уильям почувствовал себя чуть лучше, раздражение поутихло, терпения немного прибавилось. Но впереди был трудовой день, и он с неприятным предчувствием ожидал, что именно выпадет ему сегодня – чистить конюшню или полоть монастырский огород. Но задание попалось на удивление приятное – ежедневный уход за садом. Всё, что требовалось от садовника в разгар осени – полить деревья, стоящие далеко от специально подведенных оросительных каналов, собрать поспевшие фрукты и, возможно, кое-где подровнять розовые кусты, которые цвели здесь до самых заморозков.

Уильям вздохнул с облегчением, направляясь к широкому зелёному саду. Деревьев в нём было много, но все фрукты поспевали в разное время, и на сегодняшний день вряд ли могло выпасть много работы, да и погода не была засушливой, дождь прошёл два дня назад, поливать ничего не придётся.

Юноша неспешно прошёл через двор, оснастившись необходимым инвентарём, сделал крюк, огибая остановившуюся перед воротами повозку, вошёл под высокую белёную арку, ведущую через внутреннюю стену двора в сад, и замер. Короткое эхо шагов прокатилось по каменному своду, а в памяти Уильяма встала картина из недавнего сна. Впереди, за аркой маячили пышно цветущие розовые кусты, чуть дальше видна была стена, увитая виноградной лозой.

Сердце вдруг заколотилось с неожиданной силой, парень закрыл глаза, глубоко вдохнул, стараясь выбросить нахлынувшие воспоминания из головы.

– Боже, за что? – прошептал он, снова открывая глаза. – Нельзя даже мечтать о тебе, – сердце не прекращало буйствовать, но Уильям, стиснув зубы, продолжил идти, стараясь не отрывать взгляда от земли, не замечать картины, ещё слишком ярко манящей из памяти ожиданием чуда, разочарования и стыда.

Кто мог подумать, что именно сегодня, именно после такого сна, вызывающего смешанные чувства романтической тоски и собственной вины, в саду останется не собранным именно виноград? И именно Уильяму придётся заняться его уборкой.

Поставив большую плетёную корзину на землю рядом с собой, виконт нехотя потянулся за спелыми тёмно-фиолетовыми гроздями, яркими пятнами покрывшими водопад густой зелени. Рука так и тянулась пройти сквозь извилистые лозы, чтобы ощутить за ними пустоту закутка между монастырской стеной и живой изгородью, где сегодня ночью пряталась от него Мари.

В памяти тихим переливом прокатился её смех, зазвучал как наяву незабываемый ласковый голос. Юноша прикрыл глаза, снова вспоминая её образ, пальцы коснулись прохладных листьев, и он, повинуясь мимолётному мечтанию, медленно протянул руку сквозь виноградник. Сантиметр за сантиметром раздвинув тугие вьющиеся ветви, подался чуть вперёд, и пальцы врезались в ледяную стену. Никакого закутка не было, не было чуда, не было Мари. Едва родившаяся несбыточная надежда почернела, подобно розовым лепесткам, в пламени отчаяния и развеялась прахом. Уильям вздохнул, рука скользнула по шершавому камню.

– И о чём я только думаю?

– Брат Матис! – раздался звонкий мужской голос за спиной виконта. Тот чуть не отпрыгнул в сторону от неожиданности, но, едва сдержавшись, лишь быстро убрал руку от шуршащей листвы и обернулся с чуть глупой улыбкой. – О чём это ты таком думаешь? – весело спросил молодой монах Анкэль. Этот голубоглазый жизнерадостный парень был первым, с кем Уильям познакомился в монастыре. Он состоял на должности местного «гонца» – разносил известия из мира по обители. Анкэль прямо-таки лучился энергией, а вере его, пожалуй, могли порадоваться многие братья. Молодой человек считал наибольшим своим счастьем служение Богу и людям, высокие стены монастыря ни в коей мере не урезали его духовной свободы, а возможно даже надёжно защищали от истощения. И в своём ограниченном служении он едва успевал изредка есть и спать, стараясь помочь всем и каждому, а уж в миру он попросту забыл бы о любом отдыхе, бросаясь с головой в беду любого ближнего. Новопосвящённого Матиса Анкэль сразу решил взять под своё крыло. В первый же день рассказал обо всех правилах и устоях обители, показал двор и основные здания, поделился всеми своими мыслями и планами на будущее, касающимися служения. Попытался вызнать что-нибудь о прошлом молчаливого юноши, но когда тот хмуро отказался открывать тайны своей мирской жизни, не стал настаивать и тут же сменил тему, с пониманием решив, что послушник ещё не готов изливать душу.

Самому Уильяму общество разговорчивого брата немного надоедало, но в то же время, когда тот был рядом, мысли не так рьяно устремлялись к воспоминаниям о Мари и отчаянным планам побега.

– Я? – переспросил Уилл, пытаясь вернуться мыслями обратно в образ Матиса. – Да так, ни о чём.

– Готов поспорить, – заулыбался неожиданный собеседник, – мечтал выбраться отсюда.

– Почему ты так решил? – удивился виконт.

– Все иногда мечтают об этом, непросто бывает привыкнуть к новой жизни. Но здесь ведь не тюрьма, здесь наш дом, и все мы пришли по своей воле. Эту слабость нужно просто пережить.

– Может быть… А ты что делаешь в саду? – вопрос мог показаться невежливым, но за те четыре дня, что юноша пробыл в монастыре, он успел понять, что Анкэль нигде не появляется просто так, не выполняет обычных повседневных работ. Он почти всегда ищет кого-то из братьев и занимается невероятно срочными и важными делами, ведомыми, наверное, одному ему и, возможно, настоятелю монастыря.

– Я несу тебе радостную весть! – выдал парень, и Уильям ощутил, что по спине вновь бегут противные мурашки. Какую новость может считать радостной рьяный монах? Его отправят в затворничество? Дадут ещё пару-тройку непосильных заданий? Принесут в жертву? Что?! (нужно сказать, представления о монашестве у виконта не совсем соответствовали действительности).

– Нашим сёстрам из монастыря святой Агнессы нужна помощь, такое случается пару раз в год, чтобы нас отправляли на работу к ним. А тут пришёл список, кого епископ благословляет отправиться на помощь, и ты тоже оказался в этом списке!

– Что? – не понял Уилл.

– Ты идёшь помогать нашим сёстрам, – хитро улыбаясь, повторил монах. – Разве ты не рад?

– Я не совсем понимаю, чему должен радоваться, – скривил губы юноша.

– Как же так?! – воскликнул Анкэль и тут же, осмотревшись по сторонам, вдохновенно зашептал. – Тебя что, вообще женщины не интересуют?

Пожалуй, услышать эту фразу от благочестивого Анкэля виконт ожидал меньше всего.

– Ч-что? – снова спросил он, чуть заикаясь. – Разве монахов они должны интересовать?

– Ну, – парень чуть замялся, не прекращая улыбаться. – Возможно, нет. Но что плохого, если изредка тебе удаётся с ними поговорить? Они ведь тоже дали обет.

– Ну да, – сомневаясь, всё же согласился Уилл. – Так почему туда отправляют меня?

– Кто знает, я бы с удовольствием занял твоё место, – монах совсем смущённо заулыбался. – Но в списке твоё имя, и идти тебе.

– Ладно, – он покачал головой. – И когда идти?

– Ехать, – уточнил Анкэль. – Повозка уже ждёт во дворе. Сад поручат кому-нибудь ещё, иди скорее.

Уильям коротко кивнул, украдкой глянул на стену виноградника ещё раз, всё надеясь увидеть там что-то неожиданно приятное, но, не обнаружив ровным счётом ничего особенного, сжал кулаки и отправился обратно во двор. Вдохнув напоследок полной грудью сладковатый аромат роз, он прошёл через каменную арку и, усевшись в уже заполненную не в меру суетливыми братьями повозку, погрузился вновь в свои невесёлые размышления.

Что это? Испытание его стойкости? Зачем Бенедикт отправил именно его в женский монастырь? В любом случае верность теперь хранить некому, но мысли о том, чтобы заменить чьим-нибудь чужим лицом образ кареглазой целительницы в своей памяти не допускались даже на порог сознания юноши. Её голос продолжал звучать в памяти, снова и снова заманивая в ловушку запретных воспоминаний о первой и, несомненно, последней ночи с лесной дикаркой…

Ехать пришлось довольно долго – женский монастырь находился, так же как и мужской, за чертой города, но на противоположной его стороне. Чтобы не пробираться по оживлённым улицам, пошли в обход городской стены, и братья имели возможность всю дорогу любоваться пейзажами сжатых полей, далёких лесов и голубоватой гладью спокойной реки Санфило, широким полукругом огибающей Сантерру.

– У меня сестра в том монастыре, – нарушил вдруг затянувшееся молчание один из монахов, видимо, тоже новопосвящённый. – Буду рад повидаться с ней.

– И у нас сёстры и матери, – радостно ответил другой, пихая в бок своего соседа. – Отец Бенедикт никого просто так не отправит туда на работу, всегда даёт нам возможность повидаться с родными.

– А у меня там бывшая невеста, – вздохнул послушник, сидящий на облучке. – Уж и не знаю, мучением для меня будет увидеть её снова или радостью…

– Как же она попала в монастырь, если вы собирались пожениться? – удивился первый заговоривший монах.

– Случилось несчастье… После тяжёлой болезни, когда мы думали, что всё уже позади. Доктора не смогли помочь и сказали, что она никогда не родит детей. Для неё это стало страшным ударом, отговаривать было бесполезно… Надеюсь, она нашла там утешение, а я, чтобы не нарушать данную ей клятву верности, тоже отправился в нашу обитель.

– И ты совсем не хочешь поговорить с ней снова? – удивился один из братьев. – Быть может, время немного залечило её раны?

– Я больше всего боюсь своим появлением напомнить ей о прошлом и снова раскрыть эти самые раны, – вновь вздохнул послушник. – Да и что с того, она дала обет перед Богом.

– Ну, знаешь, – хмыкнул его сосед. – Любовь – это такая вещь…

– Не знаю, – насупился возница.

– Раз уж ты ушёл в монастырь, только чтобы не нарушать клятвы верности, то должен знать.

– Может и должен. Вот только у женщин она какая-то странная. Я так и не смог понять.

– Ладно, брось. Что ни делается – всё к лучшему. А ты, брат Матис? Брат Матис!

Уильям вздрогнул, поняв, что обращаются к нему, поспешил убрать с лица обрывки потревоженных мыслей, взглянул на говорящего.

– Кто тебя ждёт за стенами обители?

– Меня? – удивился юноша, пытаясь вспомнить, о чём вообще вели разговор его спутники. – Никто, я думаю.

– Да? Странно, – хмыкнул сосед. – Неужели тебя отправили просто как ещё одну пару рук? Не бывало ещё таких промашек у отца Бенедикта.

– А может быть, Матис сам ещё не знает, что приготовил ему епископ? – угрюмо заметил монах на облучке.

Виконт нахмурился, разговор братьев продолжался, всё так же плавно перетекая из одного русла в другое, а у него в груди засело неприятное томительное чувство ожидания.

Так что же, никого не ссылают на работы в женский монастырь просто так? Значит предчувствие подвоха не обмануло? Кто ждёт за высокими стенами? Неужели, матушка добралась-таки до Сантерры и тоже решилась на перенесение тягот монашеской жизни в надежде спрятаться от… От чего? Она так и не сказала, что за угроза исходит из столицы. Уж не Мари ли она имела в виду? Северин наверняка рассказал графине о приключениях её сына, ничего не утаил. А она решила ещё немного помучить несчастного ожиданием и за одно спрятать от потенциальной запретной влюблённости? Нет… Уильям покачал головой, отрицая собственные мысли. Как-то нелепо всё это складывалось.

«Хорошо бы, если ты оказалась здесь, – подумал юноша. – И перестала бы увиливать от ответов».

– Приехали! – несдержанный возглас одного из спутников резко выдернул из водоворота размышлений.

Скрипнули петлями невысокие деревянные ворота, во дворе гостей встретила пожилая настоятельница и несколько её помощниц.

– Поешьте с дороги, – строго произнесла она без лишних приветствий. – И за дело.

– Она всегда такая, – шепнул почти на ухо Уильяму один из спутников. – Не подумай ничего, матушка Катарина на самом деле добрая.

– Сегодня и завтра нужно многое успеть, чтобы послезавтра вы отдохнули перед обратной дорогой.

– Под словом «отдохнуть» она имеет в виду пообщаться с родными, – снова зашептал монах. – Видишь, как она нас понимает.

– А мы разве останемся здесь на несколько дней? – спросил юноша, не обращая внимания на его болтовню.

– Конечно, а ты как думал? Работы всегда хватает.

– Да уж, – только и буркнул Уильям. Желанные ответы снова откладывались, а тяжёлое ожидание растягивалось, не давая даже малейшей надежды на то, что вообще будет окуплено.

Кто бы мог подумать? Снова сад. Виконт, с окончательно испорченным настроением и унылым лицом, отправился возводить арку для виноградника. Всё происходящее довольно неприятно походило на дурной сон или чью-то глупую шутку.

– Вот вам дался этот виноград, – бубнил юноша, заходя в сад, где уже лежали подготовленные инструменты. Он огляделся, вокруг никого не было. – И как мне это делать? – снова вздохнул виконт, вынимая из деревянного ящика под ногами молоток.

– Граф Уильям? – несмело произнёс за спиной приятный женский голос. Юноша вздрогнул и обернулся. – Это ведь вы, граф?