Я стою у примерочной в магазине «Текстиль Кокколы» и слушаю, как Сеппо пыхтит за занавеской, натягивая на себя футболку. Через какое-то время становится тихо — наверное, разглядывает себя в зеркало.
— Ну и как там рукава? — спрашиваю я.
— Хреново. Торчат, будто крылья.
— Ничего, после стирки пригладятся.
— Ни хрена они не пригладятся.
Я заглядываю за занавеску. Сеппо стоит перед зеркалом и смотрит на рукава футболки, которые действительно топорщатся, как маленькие обрубки крыльев.
— Ну, давай их обрежем.
— Ты что, дура? Это ж новая футболка!
— Просто я уже больше не могу выбирать, свадьба начинается через пару часов, а мы все еще торчим в магазине.
Сеппо срывает с себя футболку и полуголый направляется к прилавку с наваленной кучей футболок и свитеров. Я разглядываю развешанные на вешалках шелковые кофточки, предназначенные исключительно для дородных тетенек. Обычно я очень непредсказуемо веду себя в магазинах. Я могу часами рассматривать какую-нибудь вещицу, все время помня о том, что у меня нет на нее денег и что я ни в коем случае ее не куплю, и вдруг я словно вижу со стороны, как я достаю кредитную карточку, как подписываю чек, как прижимаю заветный сверток к груди — и все как в замедленном кино, которое никто не в силах остановить.
Сеппо вытягивает из кучи темно-синий свитер и напяливает его на себя. На груди кроваво-красными буквами вышито «Horror», и чуть ниже — клыкастая пасть.
— Этот беру.
— Нет, не берешь! По-твоему, это можно надеть на свадьбу?
Сеппо делает вид, что не слышит, и достает деньги из бумажника.
— Этот возьмете? — мурлычет продавщица.
— Йес, — кивает Сеппо и протягивает ей деньги. Я вздыхаю и прислоняюсь к стене.
Церковь до отказа забита всякими дядюшками и тетушками, так что мы с трудом протискиваемся внутрь. Наша семья сидит в пятом ряду. Ханну Токола тоже среди приглашенных, хотя Ханнеле почти не общалась с ним после окончания школы. Он стоит рядом в белом костюме и галстуке. На мне — изысканное красное шелковое платье чуть выше колен, которое, правда, совершенно не соответствует моему душевному состоянию.
Мама сидит с торжественным видом. На ней выцветший национальный костюм, на шее — бронзовое украшение в виде ладьи, на голове — лента. Она смахивает на девушку из карельской деревни. У некоторых людей чувство стиля — в крови.
Неожиданно начинает играть музыка. Дверь открывается, и на пороге появляются Ханнеле и Осмо.
Белокурые волосы Ханнеле собраны на макушке, голову украшает длинная фата. На ней платье из тонкого тюля с глубоким вырезом в стиле магазина «Интим», и она даже отдаленно не похожа на невинную невесту. Я начинаю выть прежде, чем они делают первый шаг. Сеппо с возмущением смотрит на меня.
Они медленно и торжественно шествуют к алтарю. Взгляд Ханнеле устремлен в одну точку. По выражению ее лица сложно понять, о чем она думает. Они останавливаются перед пастором, который заводит привычную речь.
Я вновь думаю о Йоуни, о его взлохмаченной голове, о его нижней губе и о том, как он уплетает шоколадный пудинг, когда приходит с работы.
Когда я попросила его поехать вместе со мной, он сказал, что не выносит поездов.
— Давай поедем ночным, ты сможешь поспать, — предложила я.
— Я не могу спать в поезде. Мне всегда мерещатся всякие ужасы. Только закрою глаза, как в моей голове какой-то голос начинает твердить в такт колесам: пси-хи-атр, пси-хи-атр, пси-хи-атр…
Я скучаю по Йоуни так, что грудь наливается тяжестью.
Стол был накрыт в приходском доме. Отец Ханнеле произнес пламенную речь, после чего молодые разрезали свадебный торт. Ханнеле и Осмо сидели под навесом, сотканным из искусственных цветов. Ханнеле выглядела совсем как светская дама.
— Ауне говорит, у них и свадебное путешествие будет. Вроде как в Стокгольм едут, — сообщила мама, запихивая в рот целую булку. — Хорошо, когда молодые могут поехать отдохнуть. Мы-то с Тапани никуда не ездили. Разве что в Хапаранду через пять лет после свадьбы, да и то лишь потому, что двоюродный брат Тапани сошел с ума и надо было проведать его в больнице. Так что медовым месяцем это не назовешь.
— Будь добра, говори потише, — проворчал отец.
— А ведь мы бы тоже могли поехать куда-нибудь. Например, на Крит — мне бы там наверняка понравилось. Я бы пользовалась там огромным успехом, этакая белокурая северная красавица. Ах, как бы я там веселилась: туфли долой и айда танцевать сиртаки!
Мама трещала так громко, что можно было подумать, что она выпила для храбрости в ближайших кустах. Она встала и с пустой тарелкой направилась к столу с булочками и тортами.
— Да уж, темперамент у южан не то что у финнов, — сказал Ханну. — Банджо там всякие, танцы-пляски. А попробуй у нас в деревне станцевать фламенко… моргнуть не успеешь, как в кутузке окажешься…
Отец раскатисто захохотал. Шутки Ханну Токолы всегда приводили его в полный восторг.
— Я считаю, что человек просто обязан хоть раз в жизни побывать за границей. А то знаю я наших путешественников — съездят разок на озеро Сайма, насмотрятся лапландских открыток — и думают, что мир посмотрели. И ведь таких — большинство.
— Ну, не обобщай. Кое-кто все же успел побывать за рубежом, — возразил отец. Наверное, вспомнил эту нашу чертову поездку по Европе.
— Да уж, — сказала я. — Только чаще всего это безмозглые идиоты, которые трезвонят направо и налево, что хотят воспитать детей в духе интернационализма, а потом вывозят своих отпрысков раз в год куда-нибудь в Торремолино полюбоваться на обрюзгших финских алкоголиков.
— А ты, Ханну, был за границей? — спросил Сеппо, впервые за все это время открыв рот.
— Ну, на испанских курортах… Коста-дель-Соль и Торремолино.
— И он туда же! — усмехнулась я.
Ханну поспешно отхлебнул кофе и продолжил, опасаясь, что его кто-нибудь прервет:
— В Коста-дель-Соль была вообще чума. Подцепил я там как-то двух девиц в одном клубе, «Экстази», что ли. Ну, привел я их в гостиницу, смотрю — черт, да это же шведки! Правда, я только одну обработать успел — отрубился, пока вторая своей очереди ждала. А утром проснулся, глядь — кошелька нет. Ну, я к девкам — типа, давайте-ка, подруги, гоните деньги, а они глазенки выпучили, вроде как знать не знают никаких денег, но я-то сразу просек, что рыльце у них в пушку. Только я спустился к администратору заявить о краже — бегут, полураздетые, и бумажник протягивают, типа «в туалете нашли». И главное, стоят передо мной, словно я их благодарить должен, а я как рявкну: «Пошли вон!»
Отец загоготал. Мама вернулась за стол с тарелкой полной всякой всячины.
— Все-таки праздники — это здорово! — сказала она и, наклонив голову, принялась разглядывать гостей. Лента ее съехала чуть ли не на нос, но она ничего не замечала. — Люблю праздники! Я и из будней всегда стараюсь сделать праздник — блузку какую куплю или там шарфик поярче. Праздник каждый день — вот мой девиз…
Мне стало вдруг ужасно трудно дышать. Я поднялась и направилась к десертному столу.
Налила себе кофе, взяла торт и булочку и вернулась на свое место. И вдруг ни с того ни с сего я снова вспомнила про свои беды, так что даже кусок в горле застрял. Я отвратительная любовница. Холодная, как мороженая треска. Невротичка с аппетитной задницей. Ленивая, неуклюжая дура.
Переполнившись отвращением к себе, я отодвинула тарелку в сторону.
— Что случилось? — спросила мама.
— У меня будут близнецы, — сказала я.
— Что?!
Глаза у мамы стали маленькие, как две изюминки. Отец поспешно взглянул на меня и покосился на соседей, не слышал ли кто. У Сеппо на лице не дрогнул ни один мускул.
— Шучу, шучу.
— Ну у тебя и шуточки! Еще и на чужой свадьбе!
Мама обиженно захрустела печеньем. Отец уставился прямо перед собой. Сеппо улыбался. Я, наверное, года два уже не видела, как он улыбается. Я улыбнулась в ответ. Он тут же помрачнел.
Я облокотилась на спинку стула, нацепила солнечные очки и попыталась сосредоточиться на чем-нибудь приятном. Ничего не вышло.
Я представила Йоуни лежащим в объятиях какой-то изящной, абсолютно неуправляемой красотки. Возможно, танцовщица — гибкая, прекрасно сложенная. Она выделывала с ним акробатические номера, а он трепетал в ее объятиях, как осиновый лист, и лицо его излучало истинное блаженство. Таким я его никогда не видела.
Меня вдруг пронзила ужасная боль. Я неожиданно осознала всю свою ограниченность, самовлюбленность, зацикленность.
Я никогда не считалась с его потребностями. Я никогда не чувствовала себя страстной женщиной.
Когда-то давно я с содроганием прочла в какой-то книге о женщинах, которые одеваются в кожу и насилуют мужчин, и что якобы многие мужчины только об этом и мечтают. Я никогда не могла себя представить в роли такой вот изрыгающей ругательства леди-доминатрикс. Я бы и пяти минут не продержалась, реши я вдруг разыграть такой спектакль. Уж если кто и должен изображать жертву, так это я.
Я всегда хотела, чтобы мной командовали. Я всегда хотела быть глиной в руках мужчины. Меня надо вести. Мной надо руководить. Мне надо позволить быть слабой.
Я не выношу, когда слабым оказывается мужчина. Не выношу, когда мужчина устало бьется головой о стену и говорит, что больше так не может. Я консервативна в постели. Я не хочу равноправия, я хочу, чтобы все делал мужчина. Покупая кружевное белье, я хочу, чтобы мужчина сорвал его с меня, сама я и пальцем не пошевелю.
Наш секс всегда начинается с того, что я натягиваю на себя красивое белье, выливаю полбутылки духов и устраиваюсь на кровати, изображая из себя роковую женщину, в ожидании, что мужчина набросится на меня и покажет мне в пылу своей страсти край неба и земли. Ну, если не в пылу страсти, то хотя бы из чувства долга. Мужчина должен любой ценой удовлетворить женщину. И если этого не происходит, я чувствую себя обманутой. Я так терпеливо ждала, и все напрасно. Сколько же мне еще ждать?
И в то же время я стыжусь своих запросов, стыжусь того, что я женщина. Я никогда не одобряла особ, предъявляющих мужчинам сплошные требования — этот несмолкаемый хор гиен, этот неистовый гвалт неуемных глоток, этот орущий базар.
Попробуй тут не рехнуться.
Но я ничего не могу поделать со своей беспомощностью. Я словно маленькая рыбка, которая смотрит на мир сквозь аквариумное стекло. Вода застоялась, подгнившие растения колышутся на дне, а я уткнулась лицом в стекло и все жду, что кто-то придет и спасет меня. Разобьет аквариум и вызволит меня. Но никто не приходит.
Тусовка потихоньку начинает рассасываться. К молодым выстраивается очередь: гости приносят свои поздравления и благодарность. Я встаю из-за стола и присоединяюсь к толпе. Бабушка Ханнеле уже не в силах управлять собой, она ходит по лужайке взад-вперед, словно робот.
— Смотрите-ка, а Хилья-то еще молодцом! — кричит отец, побрякивая ключами от машины.
— Твою мать, — чуть слышно фыркает Сеппо.
— Продолжение — в баре «Тинатуопи», — шепчет мне на ухо Ханнеле, когда я оказываюсь рядом с ней. Мама бросает на нее недоуменный взгляд, а я вдруг понимаю, что мне ужасно хочется выпить.
— Сеппо, может, хоть ты в бар не пойдешь? — спрашивает мама, как только мы садимся в машину.
— Захочу — пойду, не захочу — не пойду, — бурчит Сеппо.
— Как вы домой-то будете добираться?..
— Между прочим, автобусы уже лет сто как изобрели, — отвечаю я. Мама в отчаянии смотрит на меня.
— У тебя всегда было очень странное чувство юмора…
— А у тебя его, похоже, никогда и не было.
Отец крутит баранку и изредка вздыхает.
— В наше время гости после свадьбы шли домой. А молодые спокойно уединялись в своей спальне.
— Время, батя, не стоит на месте, — парирует Сеппо.
Позже, сидя в баре за одним столиком с Сеппо, я просто млела от удовольствия. Как же, первый раз в кабаке с младшим братом. Напьемся сейчас до посинения и будем вспоминать прошлое. Хорошо, что Ханну с нами не пошел.
— Я угощаю, у меня получка накануне была, — заявила я, когда официант принес нам бакарди с колой.
— Пора бы уже и мне зашибать деньгу, — сказал Сеппо.
В бар, лучезарно улыбаясь, вошли молодые. Все встали и радостно захлопали.
Они уселись на почетных местах во главе длинного стола, и им тут же налили по бокалу шампанского.
Они чокнулись и осушили бокалы, и все снова дружно зааплодировали.
Они никогда не расстанутся. Слово «развод» не существует в их лексиконе. Они сделали свой выбор — и точка. А если сложности и возникнут, на то есть женские журналы. В них всегда найдется хороший совет. Однажды я прочла статью про то, как «правильно» выяснять отношения с партнером. Там говорилось, что не стоит начинать с выяснения причин ссоры, лучше сначала продемонстрировать свое отношение к проблеме. То есть вместо: «Ты — дерьмо», следует говорить: «Мне кажется, ты — дерьмо».
— Ну, как там тебе живется-то? — спросил Сеппо и угрюмо уставился в пустой стакан.
— Да по мне, где бы ни жить, лишь бы подальше от дома, — ответила я.
— Та же фигня.
Я позвала официанта и попросила повторить заказ.
За соседним столиком какая-то девчонка с кроличьими зубами со слезами на глазах вопрошала своего парня: «Рэнэ, ну почему ты не можешь снова стать таким, как вчера?» Парень тупо смотрел прямо перед собой и бурчал что-то нечленораздельное.
Рядом с ними сидела компания из четырех человек, очевидно две пары. Их шеи были увиты лентами серпантина, хотя новый год давно прошел. Трое из них заразительно смеялись над чем-то, а четвертая — блондинка с пухлыми губами — с глупым видом потягивала джин-тоник через соломинку.
Типичный вечер двух пар — в большой компании почти никогда не бывает, чтобы все были на одной волне, кто-нибудь да обязательно выпадет. Честно говоря, в жизни мне встречалось мало пар, которые бы идеально подходили друг другу. Как правило, почему-то если девушка с мозгами, то у парня ее непременно морда кирпичом.
— Расскажи о своей работе, — попросила я Сеппо. Он уже успел опрокинуть пару стаканов рома с колой и выглядел каким-то необычайно расслабленным.
— Знаешь, эта работа у меня уже вот где. Одни придурки. А шеф и подавно мудак. Протягиваешь ему что-нибудь, так он вместо спасибо «данке» говорит. Прикинь!
— Может, он хочет казаться светским человеком, — сказала я. Сеппо засмеялся.
— Два рома с колой, — крикнула я официанту, хотя мой стакан был пуст еще только наполовину.
— Чего это ты разошлась?
— Споить тебя хочу. А то все одна да одна. В этом деле нужен собутыльник.
— Ха, — отреагировал Сеппо, и кончики его рта поползли вверх.
Жаль, что я раньше не догадалась его напоить, думаю, тогда наши отношения развивались бы гораздо более безболезненно.
— Слышала, Пат Луома в «анонимные алкоголики» заделался, — сказал Сеппо.
Пат Луома, один из приятелей Ханну Токолы, был старше меня на пару лет. Раньше, пока не запил, он работал на обувной фабрике Раутио. У него была очень странная манера смеяться: втянет воздух, откинется назад и всхлипывает, как тюлень.
— Да ладно? Ни за что не поверю.
Сеппо отчаянно закивал головой.
— И главное, ходит теперь и всем об этом рассказывает. Над ним стебутся, а ему по фигу. Я его однажды спросил — че вы там хоть делаете? А он говорит, ну, как че, сидим, с алкашами языком чешем.
— Бог ты мой.
Мне было грустно сознавать, что многие из моих друзей детства спились или сидят без работы.
— Однажды мы с Патом над одной бабкой прикололись, — стал рассказывать Сеппо. — Пат нажрался и говорит, типа, пошли постучимся в какой-нибудь дом и прикинемся мормонами. Ну, знаешь, эти, которые ни кофе, ни чая не пьют и чуть что сыплют цитатами из Библии… Короче, Ханну причесал нас на прямой пробор — бля, ты б нас только видела! Стучимся, значит, в какой-то дом, и открывает нам такая бабуся, божий одуванчик, а Пат ей и говорит: мы пришли поговорить с вами о вере. Ну, та и пустила нас к себе. Может, кофе, спрашивает. А я возьми и ляпни: «да», но Пат быстро сориентировался: нет, говорит, принесите нам лучше стакан воды. Я чуть не уссался! Ну, бабуся притащила нам воды, а сама хвать какую-то булку и грызет. И тут Пат говорит: не ешьте булку, в ней нечистый. Бабуля вытаращила на него глаза, а Пат продолжает: в булке рак. Я просто пулей оттуда выскочил, чуть не лопнул от смеха.
Сеппо прервал на минуту свой словесный поток. Я хохотала в голос. Я совсем не ожидала, что он вдруг станет толкать такие длинные монологи.
— Дядя Яков, дядя Яков, спишь ли ты, спишь ли ты… — распевал какой-то мужик, уставившись на кружку пива.
— У Пата и Илкки Ханккила была общая девушка в Эскилстуне, — продолжал Сеппо, довольный своими ораторскими успехами.
— Общая?
— Ага. Они всегда к ней на пару ходили. Гуннел звали. Я видел фотки, где она голая. — На лице Сеппо появилась язвительная улыбка.
— Ну и как? — спросила я.
— Да я ее не рассматривал.
Сеппо достал из кармана помятую пачку «Мальборо» и закурил. Мне он даже не предложил. Я никогда не видела, как он курит. Вид у него был при этом довольно смешной, он явно старался произвести на меня впечатление. На нем был синий свитер с надписью «Horror», напомаженные светлые волосы торчали во все стороны, маленькое лицо было предельно серьезным.
Я вдруг подумала, что ужасно его люблю, и, разомлев от бакарди, даже уже было открыла рот, чтобы сообщить ему об этом, но, к счастью, вовремя опомнилась. Если бы я сказала хоть слово о любви, он тут же принялся бы сверлить глазами стены, а потом постарался бы как можно быстрее свалить.
Он всегда хотел быть крутым и сильным. Уже в возрасте пяти лет его страстью были журналы и фильмы о насилии, которое он в детстве называл «насилой». Но телик ему смотреть не разрешали, а «Черная Маска» была единственной газетой, которую он получал. И ее-то выписали после месяца бесконечного воя. Он стал членом клуба «Черной Маски» и постоянно отправлял в издательство вопросы, хотел «выяснить отдельные моменты». Однажды его вопросы напечатали, но он не только не обрадовался, а, наоборот, вконец разочаровался. Он счел, что ответы Черной Маски выставили его полным идиотом. Он спрашивал: скажи, Черная Маска, твой черный костюм цельный или это у тебя шорты? Ответ: шорты, о которых ты говоришь, являются неотъемлемой частью моего костюма. Вопрос: как кобура от пистолета крепится к ноге? Ответ: кобура от пистолета крепится к бедру, а не к ноге.
Ханнеле прошла через весь зал и подсела к нам.
— Как дела у замужней дамы? — спросила я.
Она протянула мне свой бокал шампанского.
— На, допей! Здорово, что Сеппо пришел. У тебя шикарное платье.
Вид у меня, бесспорно, был сногсшибательный. Обычно я не особенно готовлюсь к праздникам. Почему-то каждый раз, когда я с нетерпением жду какой-нибудь вечеринки, навожу марафет, тщательно укладываю волосы, часами вожусь с прикидом, праздник получается ни к черту.
Было уже около одиннадцати вечера, и Сеппо начал устало похлопывать глазами. Несмотря на это, он заказал еще одну кружку пива. Я и сама уже порядком набралась, но из солидарности тоже заказала пива. Последний автобус в Кокколу ушел еще в десять. В голове мелькнула мысль, что до дома нам ехать не на чем. Такси обойдется как минимум сотни в три.
— Сеппо, — сказала я. — Я, по-моему, совсем наклюкалась.
— Я тоже, — ответил Сеппо.
— Как будем добираться домой?
— Без понятия.
— Вот и я о том же.
Мне вдруг снова стало ужасно тоскливо. Захотелось позвонить Йоуни, но я не знала, что я ему скажу. Страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, но не могла же я выложить Сеппо все свои беды. Да и что он мог бы на это ответить? Не придумав ничего лучшего, я просто разревелась.
— Что с тобой? Что случилось? — спросил Сеппо, тупо уставившись на меня.
— Ничего. Это у меня хобби такое — чуть что, сразу в слезы. Говорят, плакать полезно, об этом даже в газетах писали.
— Дура, — сказал Сеппо.
Я вытерла слезы.
— Поехали отсюда. Возьмем такси, я заплачу.
По дороге Сеппо стало тошнить. Он болтался на заднем сиденье и обеими руками зажимал рот.
— Может, попросим остановиться? — шептала я ему на ухо.
— Нет, не надо, я потерплю, — твердил он всю дорогу.
Дома я приволокла его в свою комнату и принесла ведро. Не успела я закрыть дверь, как его вырвало, но попал он не в ведро, а на ковер с длинным ворсом.
— Блюй потише, — зашипела я.
— Угу…
Под конец он стал подвывать, как маленький щенок.
— Иди ляг.
Сеппо повалился на кровать. Его голова со всего маху плюхнулась на подушку.
Я свернула ковер и спрятала его под кроватью.
— Можешь остаться здесь со мной, — сказала я. — А то попрешься к себе и всех перебудишь.
— Ты что?! Не могу же я с тобой спать…
— Это еще почему? И не ори так.
На ногах у него были массивные ботинки «Camel». Обувь для настоящих мужчин. Я стянула их с него.
Потом пододвинула его к стенке, накрыла одеялом и сама пристроилась рядом.
Он неуклюже повернулся ко мне лицом:
— А знаешь…
— Ну что еще?
— Я еще никогда ни с кем не спал.
Одеяло соскользнуло и упало на пол. Я подняла одеяло и снова укрыла его.
— Подумаешь. У тебя еще все впереди, от баб отбоя не будет. Торопиться некуда.
— Ты не понимаешь. У нас многие уже пробовали, а я вообще только один раз целовался. Да и то с шестнадцатилетней девчонкой на дискотеке, в комнате за сценой. Блин, это был какой-то кошмар. У нее был такой огромный рот, мне все время казалось, что я в нем утону. Он был мокрый и теплый, как морда ягненка. А глаза у нее были синие-синие. И такое блестящее платье, все такое переливающееся. А потом она засунула мне в рот свой язык. Я вообще охренел. А она расстегнула пуговицы на кофте, выпятила свою грудь и говорит: «Делай со мной, что хочешь». А я только стою и улыбаюсь, как дурак.
Он отрубился. Я осторожно убрала волосы у него со лба. Он громко засопел, и его тонкая рука упала мне на грудь.
Я взяла его за большой палец, зажав его в кулаке. Вряд ли такое еще когда-нибудь повторится.