Громов

Цыбульский Игорь Иустович

Этой книгой издательство открывает новый многотомный проект «ЖЗЛ: Биография продолжается».

В нашей стране вряд ли найдется человек, не знающий имени Бориса Всеволодовича Громова. Прославленный генерал-«афганец», Герой Советского Союза, командующий 40-й армией в самый ответственный заключительный период Афганской войны, он и сейчас в строю, возглавляя в качестве губернатора важнейший российский регион — Московскую область. Заслуги генерала Громова перед Отечеством неоспоримы, но есть все основания предполагать, что наиболее значимые его победы еще впереди.

 

Издательство благодарит за содействие в подготовке данной книги начальника Генерального штаба Вооруженных сил России Ю. Н. Валуевского; президента Торгово-промышленной палаты России Е. М. Примакова; первого заместителя президента Торгово-промышленной палаты России Б. Н. Пастухова; Героя Советского Союза В. И. Варенникова; Сергея Всеволодовича и Ирину Павловну Громовых; заведующего кафедрой пропедевтики Саратовского медицинского института Ю. И. Скворцова; летчика-космонавта Ю. М. Батурина; историка, директора музея Саратовского СВУ Ж. Ж. Страдзе; коллег и товарищей по армейской службе, войне в Афганистане, работе в Подмосковье: В. С. Кота, И. П. Чуркина, В. А. Васенина, В. К. Шилина, Л. Б. Сереброва, Ю. В. Немытина, И. Ф. Шилова, А. А. Ходова, Н. И. Еловика, А. Б. Пантелеева, И. В. Астапкина, А. В. Борковского, Г. И. Бочарова, В. П. Киселева.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Тяжелый письменный стол, за которым сидел командующий 40-й армией в Афганистане генерал Громов, заливало утреннее кабульское солнце.

В правой руке генерала была только что умолкшая телефонная трубка. Пальцами левой руки генерал барабанил по столу.

Я пересек слишком светлый для скорбного дня кабинет и, кивнув на телефон, спросил:

— Москва? Министр?

— Да, — ответил Громов, — третий раз. За пятнадцать минут.

— Речь о Кандагаре? О Дила?

— Да. Ты уже знаешь?

— Знаю, — ответил я. — Весь мир уже знает. «Голос Америки» и Би-би-си передали.

Громов поднялся из-за стола: «Быстро работают».

Неизменно собранный, подтянутый, не позволяющий ни людям, ни обстоятельствам сбить себя с толку, он посмотрел на штабную карту и сказал:

— Вот кишлак Дила. Все произошло именно здесь. — И ткнул пальцем в карту.

В этот момент к Громову вошли несколько офицеров штаба.

— Оставайся, — сказал Громов, заметив, что я собираюсь уйти. — Из первых рук все узнаешь. Случай тяжелый.

Да. Случай во всех отношениях был тяжелым.

Во время внезапно вспыхнувшего боя у кишлака Дила «духи» расстреляли советский БТР с солдатами и тремя (!) подполковниками, находившимися в бронетранспортере.

В министерство обороны Афганистана о бое и потерях сообщил источник из афганских правительственных войск. Срочная информация была тут же передана Громову. Из сообщения следовало, что один из подполковников и рядовой были убиты сразу. Другие, по всей вероятности, были захвачены в плен и, вполне вероятно, тоже убиты. Не исключено, что будут выдвинуты условия.

Я спросил Громова, как могло случиться, что сразу три подполковника оказались в одном БТР.

Он рассказал, что три высоких офицера, как и два рядовых — стрелок и механик, входили в состав подразделения афганской правительственной дивизии. Подразделение было внезапно обстреляно реактивными снарядами. Обстрел был массированным. Вскоре обстрел сменился огнем из минометов и стрелкового оружия. Мятежники окружили подразделение и кишлак.

Начался бой по разблокированию кишлака. После его окончания афганцы доложили в Кабул о советском БТР. И о двоих убитых, которых они видели на земле рядом с бронетранспортером: подполковнике и солдате.

Громов доложил о ситуации в Москву. А министр обороны СССР — генеральному секретарю ЦК КПСС.

Доложил неспроста: Горбачев тут же поделился горячей информацией с советскими и иностранными журналистами. Новость мгновенно облетела мир. Министр обороны не просчитался: резонанс был сильнейший.

Почему необычное, но не такое уж и экстраординарное для многолетней кровавой афганской мясорубки событие приобрело «ранг» чрезвычайного?

Причин три.

Первая: трагедия произошла уже после того, как Советский Союз объявил о готовности полного вывода своих войск из Афганистана.

Вторая: долгожданное решение СССР было закреплено Женевским соглашением — мир вздохнул с облегчением.

Третья: основная часть личного состава ОКСВ (Ограниченный контингент советских войск) была стянута к северной границе и замерла в ожидании приказа о последнем марш-броске на близкую Родину.

Сыграла психологическую роль и одновременная потеря сразу трех высоких офицеров.

Громов пребывал в труднейшей ситуации. Его решения ждали все. Понимали: без рискованной операции не обойтись. В район, едва остывший от боя, необходимо посылать советских десантников.

Задача: выяснить подлинную обстановку и — если возможно — отбить живых. Выяснить и — если возможно — спасти раненых. А мертвых — опять-таки если возможно — забрать с собой.

Надежда только на своих. Приказать афганцу: подберись к бронетранспортеру поближе и рассмотри все как следует — нельзя. Вернее, бесполезно. Скажет, что уже подбирался, и глазом не моргнет.

Идеализировать солдат и офицеров афганских правительственных войск продолжали только безнадежно отставшие от жизни политики. Или ошалевшие от двойного патриотизма газетчики. Но те, кому пришлось сражаться с афганцами плечом к плечу, уже давно знали: на одного убежденного революционера приходилась толпа простых дехкан, готовых при любом удобном случае удрать из правительственных формирований. А в последнее время бежали целыми полками.

Громов, как командующий ОКСВ, знал это лучше любого журналиста. Знал о предателях среди высших офицеров министерства обороны Афганистана. Знал о самых, казалось бы, надежных парнях из афганских ВВС, которые в открытую, никого не боясь, обсуждали свое будущее. «Мы, — говорили они, — уже определились. Шурави (советские друзья) уходят, мы прихватываем семьи в самолеты и улетаем вслед за шурави. Приземляемся на аэродромах в Союзе. Там и остаемся. Нам эта революция ни к чему».

Командующий знал все. Он надеялся, повторяю, только на своих.

Встретившись с ним взглядом, я понял: решение принято.

— Связь, — сказал Громов.

Приказ был трудным — в район Дила — две вертолетные волны. С десантом.

Ход мыслей командующего был ясен. Если оставшиеся в живых шурави попали в плен — они находятся поблизости. Отбить их можно только силой. Как правило, в таких случаях начинали с БШУ (бомбоштурмовой удар). Удары с неба обрушивались внезапно. Сразу после налета внимательно прослушивали эфир. Ждали выхода «духов» на связь. Те вели себя по-разному. Но чаще всего советские радисты ловили: «Возвратим захваченных, только остановите ваших летчиков».

На этот раз, несмотря на самые жестокие удары, которые были нанесены, эфир молчал. Это могло означать только две вещи: либо слишком высока цена — все-таки захвачены подполковники, либо они уже мертвы.

В 11.20 Громову доложили:

— Вертолеты готовы. Десант — в вертолетах.

— Пошли, — сказал командующий. — Докладывать постоянно.

Каждый из десантников, направленных в район кишлака Дила, так же, как и тысячи других бойцов, готовился к встрече с домом. С родными. С Родиной. Но теперь они летели в противоположную сторону.

Возможно, на встречу со своей смертью.

Самой жестокой из всех смертей: в последние дни многолетней войны.

В начале боевых действий в Афгане вертолетчики летали как вздумается — на большой высоте и на малой. Но летать на малой стало опасно: «духи» начали бить из спаренных ДШК, задействовали эрликоны. Летчики поднялись повыше. Однако не дремали и мятежники: вскоре они получили «стингеры» и «блоупайпы». «Стрелы» также стали чуть ли не массовым оружием. Этот арсенал поражал вертолеты на большой высоте. Пришлось снова прижаться к земле. Но теперь уже ниже некуда. Вертолеты с ревом носились на высоте нескольких метров. Конечно, существовала опасность быть подбитым из стрелкового оружия — такие вещи случались не раз. Иногда «вертушки» возвращались на базу буквально изрешеченные автоматными очередями. Но возвращались! А при встрече с «блоупайпом» на землю падали мелкие обломки.

Это сейчас было главным: пройти через все эти опасности и вернуться без потерь.

Громов постоянно контролировал ситуацию.

Я молча наблюдал за его действиями. Похоже, он держался из последних сил. Ведь в Афганистане, как я уже говорил, стояли чрезвычайно напряженные дни. Даже, может быть, самые напряженные за всю войну: еще шли бои, но уже дорабатывались графики вывода войск из страны, формировались колонны, прорабатывались маршруты, сроки, система безопасности. Времени едва оставалось на пару часов сна.

Из Москвы, из Министерства обороны СССР, звонили каждые пять минут: им оттуда, конечно, было виднее, что и как надо делать в Афгане.

Суета была бездарной, опека мелочной.

Офицеры штаба ОКСВ негодовали.

Громов вида не подавал.

По моральным и профессиональным достоинствам он очень напоминал маршала Александра Михайловича Василевского, с которым мне тоже приходилось встречаться, хотя и в другой обстановке и в другое время. Громов держался, как подобает боевому, а не паркетному генералу.

Жгучий доклад: «Десант на месте. Сражаться не с кем».

Погибшие о своей гибели свидетельствовали сами: двое — подполковник Сериков и рядовой Смертенюк, как и сообщали афганцы, — лежали возле бронетранспортера. Трое других — механик-водитель Кравцов, подполковники Бобрик и Крючков — находились по другую сторону БТР… Афганцам необходимо было пройти сто метров… Всего сто метров — ровно столько, сколько нужно, чтобы по-настоящему обследовать место трагедии.

Афганцы не прошли.

…Не рискнули.

Шурави лежали на спинах, лицами к небу. Голова каждого была приколочена к земле остро отточенным деревянным колом, вбитым через рот.

Первую задачу десантники выполнили. Предстояла вторая: вернуться живыми на базу. И вернуть своих мертвых. Громов закрыл глаза. Тут же открыл. Сказал в трубку:

— Возвращайтесь!

И добавил: «С предельной осторожностью».

— Подходят к базе!

— Хорошо.

— Подошли.

— Хорошо.

— Заходят на посадку…

— Хорошо.

— «Вертушки» на земле.

…Громов сидел за тяжелым письменным столом, освещенным вечерним кабульским солнцем. Он смотрел на аппарат связи, по которому должен был доложить о результатах операции министру обороны СССР. При словах: «“Вертушки” на земле, повреждений и потерь нет» — он поднял трубку и сказал: «Соедините с Москвой. Это Громов».

Как руководитель-практик Борис Громов рос и формировался в Афганистане. Человек с блестящей военной карьерой, он представлял новое поколение военачальников. В отличие от генералов старой формации Громов был более демократичен. Он по-суворовски любил и не чурался солдат. Вслух высказывал недовольство засилием военной бюрократии. Сторонился начальственных саун.

Был смел. Я не раз встречал его на афганских дорогах без охраны, с одним-двумя солдатами в вездеходе.

Обаятельный генерал — редкость в любой армии. В иные моменты Громов бывал для своих подчиненных не просто обаятельным, а самым близким человеком на земле. При этом, как водится, он четко и последовательно выполнял свою боевую миссию в Афганистане.

Мне нравилось в нем все: как он отвечал на вопросы и задавал их. Слушал доклады и требовал исполнения. Ставил боевые задачи и анализировал их решения. Нравились его корректность и скромность. Черт возьми! Он был достоин другой войны. Или торжественного мира.

Если мои впечатления от Громова были точными, тогда это была одна из самых драматических фигур в Афганистане.

Геннадий Бочаров

 

Часть I

ДЕДУШКИН ТАБАК

 

Глава первая

МЕСТО РОЖДЕНИЯ

Перед окнами многоэтажной гостиницы «Словения» — Музейная площадь, речной вокзал и безбрежная, как морской залив, Волга с ажурным пешеходным мостом, уходящим за горизонт.

Волжская вода, вся в золотых чешуйках света, играющих на волнах, сияет так ярко, что больно смотреть. День обещает много тепла и радости.

В это утро на набережной Космонавтов мы встретились с Сергеем Всеволодовичем Громовым для того, чтобы совершить экскурсию по улицам города, где родился и вырос он сам и его младший брат генерал Борис Всеволодович Громов.

Сергей Всеволодович — инженер по профессии. Он и сейчас, будучи уже пенсионером, продолжает работать на заводе. Но сдается мне, что в душе его живет профессиональный историк и краевед, — так увлеченно он рассказывает о своем родном Саратове.

Этот город на излучине великой русской реки — место рождения нескольких поколений семьи Громовых.

В конце сороковых — начале пятидесятых, когда здесь подрастал и учился в Суворовском училище будущий Герой Советского Союза и нынешний губернатор Московской области, Саратов внешне мало отличался от провинциального купеческого города, по которому бродил опальный мечтатель Чернышевский, где всем ходом жизни правили потоки товаров, плывущие вверх и вниз по главной водной дороге России.

Крепость Саратов была построена на правом берегу Волги в июне 1590 года для укрепления юго-восточной окраины Московского государства от набегов кочевников и охраны главного водного пути. Название Саратов происходит, скорее всего, от соединения татарских слов: «сары» — желтый и «тау» — гора. Возможно, название городу дала гора, которая сейчас именуется Соколовой. В старину на ее вершине горели костры сторожевых постов, охранявших восточные пределы Русского государства.

Город Саратов пережил немало нашествий и осад, через него прокатились волны двух величайших крестьянских войн, возглавляемых казацкими атаманами — Степаном Разиным и Емельяном Пугачевым.

Из укромных бухт высокого берега Волги вылетали стремительные челны Степана Разина, и ватага его со свирепым боевым кличем — «Сарынь на кичку!» брала на абордаж и грабила богатые купеческие караваны. В этих местах хмельной атаман, согласно народной легенде, кинул в «набежавшую волну» добытую в очередном набеге персидскую княжну.

В июне 1722 года произошло знаменательное событие в истории города. Российский император Петр Великий посетил Саратов и «в знак своего благоволения и на память жителям» оставил свои головной убор и трость, которые сначала хранились в Саратовской ученой архивной комиссии, а ныне в областном музее краеведения. Как отмечали многие исследователи, император Петр Алексеевич «всегда обращал внимание на саратовскую землю и далеко смотрел в будущее края».

В Малыковке, к востоку от Саратова, Емельян Иванович Пугачев впервые назвал себя императором Петром III. Позже здесь он был арестован и отправлен в Казань. Однако ему удалось освободиться, и в 1774 году он снова появился в Саратове уже во главе громадной крестьянской армии.

7 августа Пугачев принял присягу жителей города.

В саратовском Заволжье и закончилось восстание Пугачева. После разгрома армии атаман, которому удалось бежать, был схвачен своими же соратниками и передан царским властям.

Емельяна Пугачева, как зверя в клетке, провезли от Саратова до Москвы и казнили на Красной площади.

В городе сохранилось старинное здание, в подвалах которого содержались арестованные соратники Пугачева. Они были повешены у кузниц (ныне улица Кузнечная). В память о крестьянском вожде одна из улиц города носит имя Пугачева.

С Саратовом связаны имена многих великих писателей России, начиная с самого Александра Сергеевича Пушкина, который прошел по путям знаменитой Крестьянской войны, собирая документы и свидетельства для своего исторического исследования об истории Пугачевского бунта.

По сей день сохранился дом (улица Лермонтова, 34), в котором в январе 1830 года жил великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов.

В селе Лесная Нееловка Саратовского уезда в имении своего деда Столыпина и в самом Саратове в доме Столыпиных Лермонтов бывал много раз, тут он мог встретить Дениса Давыдова и других участников войны с Наполеоном. Впечатления от их рассказов легли в основу стихотворения «Бородино».

Сохранился дом (улица Чернышевского, 142), где 24 июля 1828 года родился и жил до 1853 года великий русский революционный демократ Николай Гаврилович Чернышевский.

В Саратове Николай Гаврилович учился, преподавал в гимназии, здесь прожил последние дни и был похоронен. В Саратове есть дом, в котором 31 августа 1857 года гостил друг Н. Г. Чернышевского великий украинский поэт и художник Тарас Григорьевич Шевченко.

Возвращаясь из ссылки и не имея права посещения Петербурга, Шевченко некоторое время жил в Саратове у гостеприимной Татьяны Петровны Костомаровой, матери известного историка.

Одна из улиц Саратова названа в честь великого земляка, замечательного художника Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова. Лучшие произведения: «Гобелен», «Водоем», «Осенний мотив», поражающие тонким лиризмом и тихой печалью, созданы в Саратове.

На улице, которая теперь названа в его честь, в 1893–1894 годах жил выдающийся электротехник, изобретатель электрической свечи Павел Николаевич Яблочков…

Как всякий старожил Саратова, Сергей Всеволодович знает массу интересного о любимом городе. Лучшего провожатого мне, наверное, трудно было бы найти.

— Обратите внимание на этот старинный дом, — говорит Сергей Всеволодович с интонацией профессионального экскурсовода. — До революции тут располагался знаменитый Мариинский институт благородных девиц, который окончила наша бабушка. Преподавать здесь могли только дворяне. Музыке бабушку обучал Федор Михайлович Достоевский… Саратовский Достоевский — племянник и полный тезка знаменитого писателя.

Саратовский Мариинский институт принадлежал к перворазрядным учебным заведениям. По сути, это второе в России высшее учебное заведение для девушек после Санкт-Петербургского Смольного института. Сюда принимались девочки не моложе девяти лет. Они должны быть дочерьми дворян, включенных в дворянскую родословную книгу. Воспитанницам прививались набожность, преданность престолу, хорошие манеры. Плата за обучение составляла весьма внушительную сумму — 360 рублей в год. Институт располагался на Садовой улице, нынче в этом здании школа № 95.

Вот еще одно старинное здание, — продолжает Сергей Всеволодович. — Этот дом построен в 1884 году, и в нем до революции располагался Губернский суд. Здание это имеет прямое отношение к предмету нашего разговора. В 1944 году здесь было размещено Саратовское суворовское училище, в котором учились братья — Алексей и Борис Громовы…

Наша экскурсия продолжается, и мой гид рассказывает о почетном гражданине Саратова Петре Аркадьевиче Столыпине.

Будущий премьер-министр и крупнейший реформатор России, погибший от руки эсеровского террориста Мордки Богрова, в 1903–1906 годах занимал пост саратовского губернатора.

За три года губернаторства Столыпина в Саратове сделано немало. Закладывается здание женской гимназии, асфальтируются улицы Никольская (Радищева) и Александровская (М. Горького). Губернатор добивается для города громадного займа в 965 тысяч рублей на устройство водопровода и мостовых. Начинается модернизация городской телефонной сети. В 1904 году состоялись пробные пуски газового освещения. Открываются приюты, ночлежные дома.

Одной из главных заслуг Столыпина современники считали содействие открытию в Саратове университета (1909). Городская управа почтила Столыпина званием Почетного гражданина Саратова и поместила в здании Думы его портрет работы И. Е. Репина (сейчас он находится в экспозиции Радищевского музея).

Здесь, в Саратове, сформировалась политическая позиция Столыпина: «Вначале — успокоение, затем — реформы».

Наверное, есть некая высшая справедливость в том, что в те времена, когда Саратовом руководил замечательный губернатор и великий реформатор России, в этом волжском городе поселилась семья Громовых, из которой вышел Герой Советского Союза, генерал и нынешний губернатор Подмосковья Борис Громов. Вслед за своим знаменитым предшественником он говорит: «Вначале необходимо наладить нормальную жизнь людей, а потом проводить реформы».

Сергей Всеволодович Громов заканчивает нашу экскурсию кратким обзором современного состояния знаменитого волжского города.

Саратов один из крупнейших вузовских центров России.

В Саратовском сельскохозяйственном институте в 1917–1921 годах работал выдающийся ученый-биолог, академик, президент Всесоюзного географического общества Николай Иванович Вавилов. В Саратове Николай Иванович начал создавать свою, величайшую в мире коллекцию культурных растений, обосновал учение об иммунитете, открыл закон гомологических рядов в наследственной изменчивости организмов. Из Саратова знаменитый исследователь отправлялся в удивительные путешествия по всему миру для сбора своей знаменитой коллекции и определения древнейших очагов формирования культурных растений.

В Саратове 23 января 1899 года родился, окончил с золотой медалью 2-ю мужскую гимназию и учился в Саратовском университете крупнейший авиаконструктор Виктор Федорович Болховитинов. В городе на Волге немало лет прожил академик АН УССР, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии авиаконструктор Олег Константинович Антонов.

Дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, Государственной и Нобелевской премий, академик Николай Николаевич Семенов родился в Саратове. Здесь жил президент АН СССР, математик Гурий Иванович Марчук.

Немало героев Великой Отечественной войны взрастила Саратовская земля. Их имена носят многие улицы города. В саратовских трамвайных мастерских в 1912–1914 годах работал крупнейший руководитель партизанского движения, дважды Герой Советского Союза Сидор Артемьевич Ковпак.

Саратовцами были командир 8-й гвардейской стрелковой дивизии, Герой Советского Союза Иван Васильевич Панфилов и Герой Советского Союза Василий Георгиевич Клочков, погибший в бою возле знаменитого разъезда Дубосеково. Ему принадлежат знаменитые слова: «Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва».

В Саратовском областном музее краеведения хранится удивительный экспонат — самолет Як-1 за № 08110, приобретенный на личные сбережения саратовским колхозником Ферапонтом Петровичем Головатым и переданный им Сталинградскому фронту. На фюзеляже самолета — надпись: «Летчику Сталинградского фронта гвардии майору тов. Еремину от колхозника колхоза «Стахановец» тов. Головатого» и восемь звездочек по числу сбитых фашистских стервятников.

В Саратовском индустриально-педагогическом техникуме в 1951–1955 годах учился Юрий Алексеевич Гагарин. В здешнем аэроклубе первый космонавт получил путевку в небо. На Саратовскую землю он и приземлился, возвратившись из своего космического полета.

Саратов — город молодых, здесь работают 10 высших и 22 средних специальных учебных заведения, где обучается свыше 100 тысяч юношей и девушек. А когда-то… Вспомните из комедии «Горе от ума»: «…к тетке, в глушь, в Саратов».

В городе несколько десятков научно-исследовательских институтов. Среди них такие известные научные учреждения, как Институт биохимии и физиологии растений и микроорганизмов, Институт социально-экономических проблем развития аграрно-промышленного комплекса, филиал Института радиотехники и радиоэлектроники, Саратовский научно-исследовательский институт кардиологии Министерства здравоохранения Российской Федерации.

Герой Социалистического Труда, академик и общественный деятель Константин Александрович Федин писал: «Все мое детство от рождения в 1892 году и ранняя юность до 1908 года протекали в Саратове, который у нас в семье влюбленно называли “столицей Поволжья”».

Можно было бы назвать еще великое множество известных людей, жизнь которых так или иначе связана с этим чудным городом на Волге. Но мы с Сергеем Всеволодовичем Громовым как раз вернулись на знаменитую набережную Космонавтов, где стоит памятник первому космонавту в истории человечества — Юрию Алексеевичу Гагарину.

С набережной Космонавтов связана вся история семьи Громовых. Улица эта протянулась вдоль берега на полтора километра от Бабушкиного взвоза до автопешеходного моста через Волгу. Спускается она к воде тремя террасами. Верхняя — собственно улица с многоэтажными домами, машинами и пешеходами. Ниже широкий бульвар с пирамидальными тополями, каштанами и акациями. Бульвар тихий, весь в легких голубых тенях. Тут гуляют молодые пары, мамы и бабушки катают коляски и водят за руку малышей. Дети постарше играют в классики. Спешат на лекции и семинары, с интересом поглядывая друг на друга, отчаянно молодые и красивые студенты и студентки, а на лавочках в каменной сосредоточенности нависают над досками мудрые шахматисты, погруженные в стратегические расчеты.

Нижний ярус — возле самой воды. Это, собственно, и есть набережная — каменный парапет с массивными перилами, небесно-голубой дебаркадер для речных трамвайчиков, еще какие-то пристани, плавучие ресторанчики, кафе, есть даже казино.

Как панцири жуков, трещат под ногами опавшие чешуйки тополиных почек.

Рассказываю о набережной так подробно, потому что все Громовы выросли, а многие и сейчас живут тут, на самом берегу Волги. И если Борис Всеволодович Громов приезжает в родной Саратов, а это происходит каждый год, то обязательно найдет время, чтобы пройтись по набережной Космонавтов.

Об этом человеке, не менее известном в России, чем многие великие уроженцы Саратова, о которых мы упомянули в этой главе, и пойдет наш рассказ.

 

Глава вторая

НАБЕРЕЖНАЯ КОСМОНАВТОВ

Набережной эта улица стала называться в 70-х годах, теперь уж позапрошлого века. В народе ее сразу окрестили Миллионной. В здешних питейных домах и кабаках купцы спускали астрономические суммы денег. Сейчас кажется, что такая вот нарядная набережная была всегда, на самом деле построена она недавно. Всего полвека назад на месте этой красоты был заросший крапивой, лопухами и кустарником высокий берег с оврагами, россыпью каких-то хибарок, конурок, сараев, складов. На воде качалось множество лодок, прикованных цепями к железным кольям. Любимое место игр здешней детворы.

— Кстати, если уж заговорили о детских играх, то зайдем сюда, — предлагает Сергей Всеволодович.

Заворачиваем в арку длинного многоэтажного дома.

Когда-то этот двор был замощен булыжником. Здесь в двухэтажном каменном доме жили двадцать шесть семей, в том числе Громовы — мама, бабушка с дедушкой и братья: Алексей, Сергей и Борис. Старый дом снесли. На его месте построили эту громадину. Но кое-что с тех времен все же осталось.

Эти красивые каменные ворота, например. Через них можно выйти на улицу Покровскую. Раньше наверху, в нише ворот, была икона. Ворота принадлежали ограде церкви. Ограды при Громовых уже не было, но церковь своеобразной архитектуры, с большим куполом еще стояла. Бесхозное здание использовали под склад для какого-то старого хлама. Но даже в заброшенном состоянии церковь была красива.

Вот что удалось найти в старинной книге о саратовских храмах: «Единоверческая Покровская церковь. Построена обществом беглопоповской секты в 1780 году. В 1844 году обращена в единоверческую, а в 1854 освящена.

Престол в ней один: «Во имя Покрова Пресвятой Богородицы».

Штат причта на 1912 год: священник Мирон Леонтьевич Ковалев, 37 лет».

В 1959 году церковь была снесена, но осталась в памяти братьев Громовых и стала таинственной и красивой частью их детства. Ведь они много раз пробирались внутрь и с удивлением рассматривали на стенах и куполе остатки некогда богатой росписи.

Старики рассказывали, что за церковью находилось кладбище. При Громовых от него и следов не осталось, на его месте были огороды и старые сараи.

Кроме братьев Громовых в компании было еще двое друзей. По тому, послевоенному, полному приключений, миру они путешествовали сплоченной командой. Сам Сергей, Володя Гусев и два Бориса — Епифанов и Громов. Сергей был самым старшим (1940 года рождения), Боря — самым младшим (1943). Епифанов в этой компании был самым спортивным. Его старшая сестра работала тренером по плаванию. Это она научила их всех плавать.

Идем дальше по следам наших друзей и через церковные ворота выходим на улицу Покровскую.

Тут располагалась воинская часть за высоким забором. От нее осталась памятная доска. «С 1 марта 1942 года здесь находился штаб 3-й Краснознаменной запасной истребительной авиационной бригады».

Иногда по утрам мальчишки становились свидетелями торжественного события — приезда командира части. Он подкатывал на открытом «виллисе». Солдаты широко распахивали ворота и выстраивались, отдавая честь. Четверо друзей тоже вытягивались по стойке смирно и держали руку у виска. Добрый великан, сидевший в военной машине, благосклонно кивал всем сразу и с восхитительной небрежностью бросал руку к козырьку фуражки.

С курсантами, дежурившими у ворот, ребята дружили. Не раз военные кормили всегда голодную компанию своей солдатской едой, вкуснее которой потом в жизни они уже ничего не ели.

Конечно, в душе все четверо были летчиками-истребителями. Рисовали в школьных тетрадях курносые «лавочкины», хищные «Яки», сбивающие корявые, с паучьми черными свастиками «юнкерсы» и «мессершмитты», молились на великих асов Кожедуба и Покрышкина. Летчиком, правда, стал только Володя Гусев.

После войны начался настоящий бум по озеленению дворов. Старший брат Громовых Алексей посадил во дворе два дерева. Потом за дело принялись Сергей с Борисом. Высадили кусты сирени и цветы. Постепенно возникли два палисадника. Летом цветы приходилось поливать каждый день, воду носили ведрами с Волги.

Сергей и Борис постоянно что-то строили, какие-то хижины и шалаши. В этой работе больше всего им не хватало гвоздей. Приходилось вытаскивать их из старых заборов и выпрямлять на куске рельса. В Саратове имелся свой метизный завод, но гвоздей все равно купить было невозможно.

Небольшие ворота, ограду, калитку для палисадника — все это они вдвоем смастерили. Боря помогал — держал, прибивал, вкапывал столбы. В 1956-м ему исполнилось тринадцать.

— В детстве мы занимали себя сами, как могли. Получалось неплохо. Можно ведь просто шалберничать — это наше словечко, волжское — бездельничать и озорничать. То, чем мы занимались, — уже не просто игра, а полезное занятие. Сколько приходилось соображать, примеривать, придумывать и ошибаться, пока сделаешь так, как, по твоему представлению, должно быть… — Сергей Всеволодович вспоминает об этом как бы между прочим. Но сколько же подобных дружных компаний в Саратове, да и по всей стране в эти трудные послевоенные времена предпочитали не строить и мастерить, а именно шалберничать, грабить голубятни, соседские сараи и сады, а потом… Все мы, родившиеся после войны, хорошо помним, как пустели наши дворы и как много наших друзей вместо институтов и техникумов попали на нары лагерей для малолеток и больше мы их никогда не видели.

Сергей был старшим в своей компании и не только старшим, но и главным. Именно его следует благодарить за то, что никто из друзей не соскользнул на лихую дорожку, ведущую в никуда…

По улице Покровской одно наслаждение было бегать босиком, — теплая пыль по щиколотки. Здесь постоянно ехали телеги, а иногда проплывали верблюды с вьюками и закутанными в пыльные покрывала степняками на горбах. Верблюды мерно жевали, и клейкая слюна свисала с высокомерно оттопыренной нижней губы. Эта слюна… одним словом, ребята хорошо знали, что этих животных не надо дразнить.

Кстати, они сами, не хуже верблюдов, постоянно жевали колоб — подсолнечный жмых, любимое и почти единственное детское лакомство.

Б. В. Громов:

— В Саратове мы жили в двухэтажном доме на берегу Волги. В одной комнате средних размеров и двух крохотных умещались дедушка с бабушкой, наша мама и мы, трое братьев. Ни ванной, ни туалета, естественно, не было — все «удобства» находились на улице. Сами кололи дрова, топили печь и носили воду. Обходились маленьким умывальником, подвешенным на кухне. Там же — два небольших стола, на одном стоял примус, а на другом — посуда. Потом у нас появилась газовая плита — счастье по тем временам необыкновенное.

Мы, как и все мальчишки, вели бурную дворовую жизнь. Правда, у меня она проходила под недремлющим оком среднего брата, который не отпускал меня от себя ни на шаг.

Сергей, несмотря на то, что старше меня всего на три года, был самостоятельным и серьезным человеком, он нес за меня вполне взрослую ответственность. Около двух лет я ходил в детский сад, и он ежедневно водил меня туда. Мало кто может похвастаться таким замечательным братом.

Мы росли на берегу Волги. Каждое лето строили плоты замысловатых конструкций. Учить меня Сергей пытался постоянно, даже тому, чего и сам-то толком не знал. Например, как держать молоток и забивать гвозди. Сначала себе по пальцу ударит, разозлится, гвоздь все-таки вобьет, а потом скажет: «Видал, вот так надо делать». Больше всего я обижался, когда старался, помогал, подтаскивал какие-то доски, а в «плавание» уходили без меня. Да еще брат строго-настрого накажет: «Жди нас и с берега — ни шагу».

Почти ежедневно возле нашей пристани швартовались баржи. Они были загружены огромными астраханскими и камышинскими арбузами и оседали настолько, что борта едва возвышались над водой. Пацаны слетались на эти баржи, как воробьи. Незаметно подплывали со стороны реки и, помогая друг другу, карабкались наверх.

На каждой барже обязательно сидел сторож с ружьем. Уж не знаю, чем оно у него было заряжено, но иногда сторожа все-таки стреляли, правда, в воздух. Жуткое дело! На другой день мы все равно лезли на баржу и таскали эти самые арбузы. Из-за детской жадности в Волгу мы их скидывали больше, чем могли выловить. У самих уже не хватало сил плыть, а тут еще арбуз толкать нужно. Домой мы арбузы, конечно, не приносили, потому что сразу бы пришлось отвечать на вопрос: откуда? У каждого во дворе был свой шалаш, в который войти постороннему без приглашения считалось большим грехом. Там мы и трескали эти арбузы до одурения.

Было еще одно любимое развлечение — походы по крышам. На откосе, спускавшемся к Волге, дома стояли совсем близко друг к другу. При достаточной храбрости и ловкости, используя деревья, по крышам можно было пройти целый квартал. Иногда приходилось прыгать со здания на здание, а ближе к реке их высота становилась все больше. Честно говоря, порой было настолько страшно, что сердце замирало. Самым смелым у нас был Володя Гусев, будущий военный летчик. Он первым перемахивал через эти пропасти, а мы уже следом за ним. Грохот по ночам стоял неимоверный. Несколько раз нас пытались поймать, однако все заканчивалось благополучно, если не считать порванных штанов. Но потрясающая картина ночной Волги, открывавшаяся с высоты крыш, и азарт приключения запомнились навсегда…

В школе я проучился четыре года, пока не поступил в Суворовское училище. Видя, как занимается старший брат, а бабушка проверяет у него уроки, накануне своего первого учебного года я подальше спрятал новенький портфель, чтобы никто его не нашел. Но портфель все-таки в самый последний момент обнаружили, и 1 сентября я с огромным букетом цветов стоял на торжественной линейке. Больше всего я был рад тому, что в своем классе я знал почти всех мальчишек и девчонок.

Кстати, на следующий год я впервые попал в центральную прессу. Дело было так. На открытие новой школы в Саратов приехал писатель Лев Кассиль, работавший тогда в «Огоньке». Нужно было сделать снимок. Фоторепортер завел меня в класс, и наша учительница Елена Васильевна сказала: «Изобразите с Тамарой, что вы не хотите сидеть друг с другом». Я отвернулся от девочки, она — от меня. Так в журнале рядом с большой статьей и появилась фотография с подписью: «Во втором “Б” классе происшествие. Боря Громов, оказавшись за одной партой с Тамарой Гараниной, заявляет: “Не буду я сидеть с девчонкой”»…

— В начале 50-х начали строить набережную Космонавтов, — продолжает рассказ Сергей Всеволодович. — В 1959 году снесли церковь и наш старый дом и построили эти большие здания. Мы переехали в новую квартиру. Она здесь, недалеко. Адрес почти тот же: набережная Космонавтов, 4, кв. 9.

Поднимаемся на третий этаж. Звоним. В ответ слышен гулкий лай. Можно понять, что собака большая.

Дверь открывает жена Сергея Всеволодовича:

— Милости просим!

Крупная боксерка цвета кофе с молоком стоит рядом с хозяйкой и смотрит с любопытством.

— Ирина Павловна, моя жена, — представляет Сергей Всеволодович. — А это Дюна. Вы как к собакам относитесь?

— Очень хорошо, особенно к боксерам. Лучше этих собак для семьи ничего не придумано.

— Мы согласны. И Дюна тоже.

Дюна внимательно обнюхала меня и ткнулась теплой мордой в ладошку, объявляя, что я принят и теперь могу ее погладить.

Заходим на кухню.

— Тут у окна любил сидеть дедушка, — вспоминает Сергей Всеволодович. — Смотрел во двор, курил возле форточки свой душистый табак.

Этот огромный тополь под окном был при нем точно таким, как сейчас. По этому дереву дедушка определял приход весны.

Сидел, смотрел. Потом подзывал меня или Борю и просил принести ему веточку тополя. Веточку ставил в банку с водой. Мы понимали, что дедушка хочет поторопить весну.

Через пару дней веточка распускалась клейкими прозрачно-зелеными листочками, с неповторимым тополиным запахом. Дух дедушкиного табака приятно смешивался с весенним тополиным ароматом. Дедушка говорил: «Ну вот! До весны дотерпели, значит, будем дальше жить!» Весну он считал поворотным этапом года и всей жизни вообще…

— Сережа, вспомни бабушкин завет! — говорит Ирина Павловна.

Сергей Всеволодович поясняет:

— Не любила бабушка, когда мы с гостями сидели на кухне. Сказывалось благородное воспитание. Ворчала, что мол, на кухне принимают только прислугу… Может быть, она сейчас наблюдает за нами, — Сергей Всеволодович улыбнулся. — Пойдемте в гостиную, бабушка будет довольна.

Большая, чуть темноватая от зашторенных окон комната, незаметно для самих хозяев, превратилась в музей. Здесь почти все вещи связаны с историей семьи Громовых. Нетрудно представить дедушку, сидящего в своем любимом кресле. Бабушку, вяжущую на спицах. Сережу и Борю, расставляющих на полу оловянных солдатиков.

Знаменитое дедушкино кресло Сергей Всеволодович отреставрировал. Руки у него золотые. Как все настоящие инженеры, он умеет исполнять самые сложные и тонкие операции с любым материалом. Для него, похоже, не существует работы, которую он не смог бы осилить.

Этот большой стол, за который усаживались все домочадцы и гости, и есть настоящий центр семейной жизни. Раньше почти в каждом доме так было. Тут у каждого свое место.

Когда Борис Всеволодович приезжает, он сидит в этом кресле. Теперь он, как дедушка когда-то, главный человек в доме. Сам Борис Всеволодович, однако, всегда подчеркивает, что главный в нынешней, большой громовской семье все-таки старший брат Сергей.

Восстановлен изящный ломберный столик, тут раньше составлялись знаменитые партии в преферанс.

Б. В. Громов:

— Дед был заядлым преферансистом, других карточных игр просто не признавал. Он был поочередно членом двух «команд». В первой играл два-три, максимум четыре дня. Заканчивалось все тем, что игроки разругивались «вусмерть», и дед переходил на какое-то время в другую команду. Со временем обиды забывались, он возвращался в первую. Далее все шло по привычному кругу.

Играли обычно на кухне, потому что по неписаным правилам нужно курить: преферанс без курева — это не игра. Садились вечером после работы, и нередко карточное действо продолжалось до трех — пяти часов утра. Особенно много он играл, когда вышел на пенсию. Умение играть в преферанс я перенял у деда, хотя и не сумел довести свое мастерство до такого совершенства, как он…

Старые подсвечники — тоже из детства. Лампа довоенных времен — ее замечательные руки Сергея Всеволодовича превратили в вазу.

Самая старая семейная реликвия — большая картина. В углу неразборчивая подпись художника и дата — 1894. Сергей Всеволодович с Ириной Павловной недавно ее почистили, и полотно расцвело. И такая тут на картине славная и мирная обстановка! Недаром Сергей Всеволодович дал ей название «Невозмутимое счастье».

Картина — одна из старейших реликвий дома. Возле нее сфотографирована мама братьев Громовых — Марина Дмитриевна на руках у няньки. Значит, картина висела еще на старой квартире в церковном доме.

Тут, на стене рядом с картиной, весь семейный иконостас.

Вот опять Мариночка Лебедева, еще не Громова, но уже невеста. Такая красивая и умная…

Мудрая бабушка говорила, что женщины редко бывают одновременно красивые и умные. Но если такое случается, то счастьем они уж точно бывают обделены. «Не родись красивой, а родись счастливой».

Б. В. Громов:

— Мама, Марина Дмитриевна, человек для меня святой. Счастья на ее долю выпало мало. Рано потеряла мужа — отец погиб на фронте в год моего рождения, в 1943-м. Мама выполняла очень трудную работу — была председателем Саратовского исполкома. Кроме нее и дедушки, который в то время, как и все, зарабатывал копейки, а потом вышел на пенсию, обеспечивать семью было некому.

Для мамы главным в жизни были дети и работа. Сколько я маму помню, она работала всегда, часто и в воскресенье. В детстве я даже испытывал чувство ревности, мне казалось, что она больше внимания уделяет чужим людям.

Окончание ее жизни было ужасным. По навету была арестована и отправлена в лагеря. Там и умерла.

Как мало времени отпустила ей природа для того, чтобы насладиться жизнью, счастьем, детьми. Мамин образ живет во мне как воплощение русской женской красоты и нежной души…

Вот фотография бабушки-невесты… Дедушка — студент юридического факультета МГУ, в том возрасте, когда ухаживал за бабушкой… Старший брат Алексей в офицерской форме… Борис Всеволодович… Знаменитая фотография, когда он выводил войска из Афганистана. Генерал Громов последним из советских солдат переходит мост через Аму-Дарью.

Ниже, на полке, стройными рядами стоят зеленые солдатики, которыми Борис и Сергей играли в детстве. Много чего отдал Сергей Всеволодович в разные музеи, но оловянных солдатиков оставил себе.

Второе призвание, кроме инженерного, у Сергея Всеволодовича открылось уже в последние годы. Он собирает и хранит все, что связано с прошлым и настоящим семьи Громовых. Это хорошо — в каждой семье такой человек должен быть.

Старший брат и младший. Эти фотографии всегда на рабочем столе Сергея Всеволодовича.

— Как-то я встретил во дворе белоголового подростка, — вспомнил Сергей Всеволодович, — и вдруг мне показалось, что он удивительно похож на Борю в таком же возрасте. Тогда я разыскал эту фотографию и поставил ее себе на стол.

Того мальчика я погладил по голове, сразу вспомнил, что и Борю взрослые частенько, проходя мимо, гладили по голове…

С фотографии внимательно и серьезно смотрит на меня большеголовый подросток с немым вопросом в глазах. Он как бы старается заглянуть сюда, в далекое третье тысячелетие, которое в голодное и холодное послевоенное время казалось просто недостижимым.

Таких вот серьезных и явно умных мальчишек действительно всем взрослым почему-то хочется погладить по голове. От этого воспоминания и сам как бы вдруг окунаешься в детство и с острым, щемящим чувством начинаешь перебирать все, о чем мечтал и думал тогда. И еще долго не можешь вырваться из странного оцепенения, в котором мысленно, как в старом черно-белом кино, просматриваешь свою жизнь в поисках того, что сбылось, а что нет…

— Я пытался понять, с чего начинаются мои собственные воспоминания, анализировал, что я помню, что позабыл, — размышляет Сергей Всеволодович. — Ну, если самые первые, то это только небольшие эпизоды.

Самые ранние — это война. 1943 год, зима. Бомбили наш мост железнодорожный. Были и другие случаи, когда объявлялась воздушная тревога, но бомбежек, кажется, больше не было. В старом доме были стены толстейшие, метровые. Меня будили, одевали. Мы шли не в бомбоубежище, а в коридор и стояли, пережидая налет. Там, бывало, и спали. Старший брат на полу, а я у кого-то на коленках.

Следующее воспоминание о том, как принесли из родильного дома Борю. Принесли его — маленького, завернутого в одеяло, и ящичек, в котором был Толя. Дело в том, что родилась двойня. Два мальчика Боря и Толя. Но Толя почти сразу умер. Теперь я думаю, что в жизни Бориса было так много всего именно потому, что он живет за двоих. За себя и за Толю.

Вот это первые собственные воспоминания. Все это я точно помню. Не то что мне об этом рассказали, и я поверил, что это мои воспоминания. Нет. На самом деле помню и даже вижу…

Б. В. Громов:

— Старший брат, Алексей, для меня всегда был идеалом, чем-то недосягаемым, как будто из другой жизни. Пожить с ним, как братья, мы так и не успели. Когда мне было три года, он поступил в Суворовское училище. Домой приходил лишь в субботу и воскресенье. Я с восхищением смотрел на взрослого брата, на его красивую форму, а сам прикрывал дырки на коленях — нищета тогда была жуткая.

Домой он один не приходил, только с друзьями. Нередко у нас в гостях был его товарищ, тоже суворовец, Юра Власов — будущий мировой и олимпийский чемпион по тяжелой атлетике. К их приходу бабушка готовила шикарный по тем временам обед.

Суворовцы влетали в квартиру, как свежий ветер, всегда веселые, нарядные, жизнерадостные, сразу садились за стол. Брата Сергея сажали с собой, меня спроваживали: «Мал еще». Чего уж они там такое обсуждали — свои учебные дела, преподавателей, а может, девчонок — не знаю.

Частенько они ходили в Суворовское училище на танцы. Мы с Сережей их туда провожали. Училище располагалось в центре города в красивом старинном здании. Со второго этажа, где находился актовый зал со старинными колоннами, доносились звуки духового оркестра. Там сверкала огромная люстра, и через окна видны были нарядные девушки и суворовцы в парадных белых кителях. Нас с братом, конечно, туда неимоверно тянуло.

После Суворовского Алексей окончил Рязанское пехотное училище. Лейтенантом был направлен в Наро-Фоминск, а затем в Венгрию, где только что закончился, как тогда писали, «контрреволюционный мятеж». Письма он присылал нечасто. Из них можно было понять только то, что служба идет нормально. За старшего в семье были спокойны. Им гордились.

В 1963-м, когда я учился в военном училище в Петергофе, Алексея в сопровождении врача привезли из Будапешта. Рак лимфатических желез. В Венгрии ему, оказывается, сделали две операции. В Саратов привезли, чтобы он пожил в родных местах.

Первое время он лежал дома, потом в госпитале. Во время моего курсантского отпуска мы с Сережей попеременно дежурили в палате у брата. Он безнадежно угасал.

Мне необходимо было уезжать. Когда я прибыл в училище, меня уже ждала телеграмма — Алексей умер…

Бабушка и дедушка Громовых по линии отца скончались до войны, и младшие Громовы их не знали. Неизвестно почему, но из отцовской родни в дом на набережной никто не приезжал и не пытался встречаться.

Отец погиб в 1943 году, о чем свидетельствует сообщение-похоронка. По этому документу Борю приняли в Суворовское училище.

Так получилось, что отца братья Громовы не знали.

Сергей Всеволодович признался, что в детстве думал, будто дедушка это и есть его папа.

Дедушка, Лебедев Дмитрий Федорович, был известный в городе человек. Юрист с высшим образованием. Окончил Московский университет. Людей с университетским дипломом в тогдашнем Саратове можно было по пальцам перечесть.

Его жена, бабушка братьев Громовых, Елизавета Анатольевна Лебедева происходила из дворянской семьи. Образование получила в Саратовском Мариинском институте благородных девиц.

Дмитрий Федорович родился в Моршанске Тамбовской губернии. Елизавета Анатольевна родом из Кузнецка Саратовской губернии, сейчас это Пензенская область.

Бабушка рассказывала, что хотя они и были дворяне, к ним все в округе очень хорошо относились. В революцию соседние поместья разорили и пожгли, а их не тронули. Местные крестьяне даже охраняли усадьбу от тогдашних налетчиков.

Имеется в семейном «иконостасе» старинная фотография самого давнего предка Громовых — прабабушки. Позади нее история Громовых уходит во тьму, только смутные и не очень достоверные легенды. К сожалению, почти во всех современных российских семьях память о предках простирается не дальше третьего колена. У прабабушки очень интересное серьезное и волевое лицо. Если присмотреться, то понятно, что вся нынешняя громовская порода похожа на прабабушку.

— По нашей бабушке видно, как много полезного давало в свое время дворянское воспитание, — рассказывает Сергей Всеволодович. — Оно даже в наше время передалось, как бы уже с генетической памятью. Хотя нынешние условия жизни совершенно не похожи на те, в которых жили и воспитывались прабабушки и прадедушки.

Воспитание нашей бабушки не позволяло не то что физически наказывать, но даже ругаться или кричать на детей. В то же время бабушка умела так сказать, что мы сразу все понимали и очень боялись ее недовольства. Мы улавливали самые тонкие оттенки ее голоса.

Бабушка не любила выкрутасов, ни умственных, ни словесных. Сердилась: «Ну что это вы там жеманно так говорите: “Хочу кушать”. По-русски нужно говорить, прямо и ясно — хочу есть». Она и вообще во всех отношениях и делах предпочитала прямоту и ясность и нас этому учила. Когда мы стали постарше, с нами вполне можно было говорить о серьезных вещах.

Я помню, как она внушала старшему брату Леше: «Всегда говори обо всем так, как видишь и понимаешь. Если тебя все вокруг убеждают, что это белое, а ты видишь, что черное, так и говори — это черное. Если видишь зло, никогда не называй его добром, как бы тебе ни было выгодно, и никогда не вставай на его сторону».

Она говорила: «Ну, раз уж теперь вы все коммунисты и ходить в церковь вам нельзя — не ходите. Не соблюдаете постов — не соблюдайте. Не умеете молиться — не молитесь. Но вы все равно должны жить с Богом в душе. Это поможет вам в самом трудном положении сделать правильный выбор».

С раннего детства она говорила нам, что нельзя выбрасывать хлеб, а наступать на него ногами — настоящее преступление. Говорила, что люди обязательно должны помогать друг другу. Особенно молодые пожилым и старым.

Очень серьезно она относилась к совместной трапезе. Бабушка считала это важнейшим элементом семейной жизни. Помню, когда мы поженились с Ирой, оба были студентами, в разное время прибегали домой, быстро перекусывали и снова бежали по делам. Для бабушки это было трагедией. Муж и жена обязательно должны хотя бы раз в день есть вместе.

Она не могла представить такого, что муж приходит домой и начинает есть, не дожидаясь жены. Или жена не ждет мужа — это, по ее мнению, ужасно и гибельно для семьи. И ведь приучила. По крайней мере, хотя бы раз в день мы с Ирой ждали друг друга и ели вместе. Совместную трапезу она считала одной из важнейших опор семейной жизни…

Нынче мы намного проще ко всему относимся, а это ведь не всегда хорошо. Семейная жизнь обязательно должна иметь свой уклад и устав, без этого нет устойчивости.

По сути, и вся жизнь человечества стоит на этих двух великих опорах: генетической наследственной памяти и духовно-исторической традиции. Можно сказать, что необыкновенно повезло в жизни тем людям, у кого были такие, как у братьев Громовых, бабушка и дедушка.

— Бабушка все делала так, как ее учили с детства. Если дедушка собирался пойти в баню, то подготовка к этому событию становилась почти театральным действом. Кстати, дедушка брал меня, а позже и Борю с собой в баню, и там мы старательно терли спины ему и его приятелям и считали это почетной своей обязанностью. Мылись и парились они долго, часа по три. Это было священнодействие.

Так вот, бабушка готовила все, что нужно взять в баню. Определенным образом сложенные трусы, подштанники. Носки, помню, складывались не просто, а как-то пятка вставлялась в переднюю часть, так, что дедушка очень легко мог одеть носок на влажную ногу. И для меня так же все делалось. Все гладилось и укладывалось определенным образом, и никто лучше бабушки это сделать никогда бы не смог.

Бабушка прожила долго — 93 года. Последние восемь лет в основном лежала. Но и в почтенном возрасте и в трудном своем положении продолжала внимательно за всем следить. Смотрела телевизор и сообщала вечно спешащей молодежи все важные новости. Как все старые люди, любила, когда ей выражали сочувствие, ласку и нежность. Но об этом молодые должны были сами догадываться. Никогда не показывала уныния и слабости. Характер до конца дней оставался железным.

В последние месяцы жизни бабушка провела ревизию архивов. Сергей Всеволодович до сих пор жалеет, что не сумел этого предотвратить. Многие фотографии бабушка уничтожила. На все его возмущенные вопросы отвечала спокойно, зачем, мол, вам все это, я те фотографии рву, на которых вы никого не знаете.

— В какой-то степени она права, — с грустью размышляет Сергей Всеволодович. — Мама, папа, дедушка с бабушкой, ну еще прадедушка и прабабушка. А дальше… Вся родня их, близкие и друзья, кто мне о них расскажет? Жаль, конечно, что у нас такая короткая память…

Вот бабушка молодая. Написано: «Лиза. 25 декабря 1900 года», а она родилась в 1888-м. Значит, ей тут 12 лет. А вот кто рядом с ней, не знаю…

К воспитанию у бабушки была природная склонность. Пыталась она по инерции воспитывать и дедушку. Дмитрий Федорович относился к этому спокойно, с улыбкой. Чувство юмора помогало дедушке выходить из самых сложных ситуаций, а их в его жизни, пришедшейся на страшную переломную эпоху, было больше чем достаточно.

Легкость характера и природный оптимизм позволяли ему свободно и просто устанавливать отношения с людьми. К нему любили приходить, посоветоваться, поговорить по душам. И никто, похоже, не замечал, что Дмитрий Федорович больше помалкивал да покуривал. Но он умел слушать, а это, по сути, только и нужно. Люди уходили от него с облегченной душой и полной уверенностью, что без этого разговора никогда бы не могли понять самих себя.

Однако была в Дмитрии Федоровиче некая твердость, ее чувствовал каждый, кто имел с ним дело. Твердость того рода, о которой писал Алексей Толстой в своем чудесном рассказе «Русский характер» — если русский человек по какой-то крайней необходимости переступит через себя, его уже ничто не остановит.

— Вот он, дедушка — Дмитрий Федорович Лебедев. «…Учинивший подпись на своей карточке», — Сергей Всеволодович долго держит в руках пожелтевшую фотографию со штампом какого-то старинного саратовского фотоателье, вздыхает. — Ах, какие у дедушки усы! Просто чудо как хороши!

Когда генерал-лейтенант Борис Всеволодович Громов вернулся из Афганистана и у него собрались друзья, с которыми вместе учился в Суворовском, служил и воевал, он первым делом вспомнил о дедушке и первый тост поднял именно за него.

Дедушкины принципы воспитания отличались от бабушкиных. Их правильнее всего объединить одним названием — «принцип невмешательства». Все же в одном дедушка с бабушкой были солидарны — никто из них внуков пальцем не тронул. А времена были суровые и с ремнем были коротко знакомы почти все подростки. Тогда, если бы мальчишка сказал, что его ни разу в жизни не пороли, ему бы никто не поверил.

Братья Громовы вовсе не были паиньками. Их, конечно, было за что наказывать. Их и наказывали. Случалось, кому-то говорили: ты провинился, за это не пойдешь завтра гулять. Но чтобы ударили… Такого они и представить себе не могли…

Замечательно проходили в этом доме воскресенья. Тогда ведь был только один выходной.

С утра в гостиной за большим столом собирались друзья и родственники. Играли в лото.

Лото — игра на деньги. Хотя деньги там маленькие, какие-то копейки. Дедушку и бабушку это не смущало. Разрешали участвовать и детям. Говорили: ничего, не испортятся. И правда, ни разбойником, ни спекулянтом, ни мошенником никто из Громовых не стал.

Специально варилась картошка, готовилось угощение. После игры все игроки ели за этим же столом. Собиралось человек до пятнадцати.

В семье существовала святая заповедь — людям нужно помогать.

— Мы жили на втором этаже, а на первом — старушка Марья Петровна Подлесная, — Сергей Всеволодович рассеянно перебирает фотографии. — С ней бабушка всегда делились крупой. Мама покупала, у нее была такая возможность, потому что она работала в райисполкоме, там свой буфет, а бабушка всегда Марье Петровне отсыпала.

Раз в неделю к нам приходила Люба-монашка. Бабушка у нас верующая. Дедушке, конечно, в свое время преподавали Закон Божий, но он по традиции дореволюционной интеллигенции относился к этому с иронией, посмеивался. Но на Пасху, это я хорошо помню, мы с ним вечером обязательно ходили на крестный ход. Он меня водил. «Идем, Лопуханчик, посмотрим».

У нас в семье обязательно какие-нибудь прозвища были. Ласковые — Лопуханчик, например — это у меня. У Бори волосы были светлые — его называли Рыжик. В школе меня прозвали — киргиз. Летом нас стригли наголо, а лысину мы тюбетейкой прикрывали. Вот я в тюбетейке, видно, смахивал на киргиза.

Так вот Люба-монашка приходила — она настоящая монашка из монастыря, — бабушка ей заранее узелочек приготовляла. Та принесет просвирок, а бабушка вручает ей узелок с угощением.

Помню, она приходила почему-то всегда, когда дедушка обедал. Он сидел в этом своем кресле за столом, она заходила в темном одеянии монашеском, кланялась и говорила: «Здравствуйте, Димитрий Федорович, храни вас Господь», — и произносила какую-то молитву. Он: «А, Люба, здравствуй, ну проходи, присаживайся!» И они обязательно немного поговорят. Причем дедушка почти всегда подшучивал, но она не сердилась, видно, нравилось Любе-монашке с дедушкой разговаривать.

Убежден, если бы в эти трудные годы после войны люди друг другу не помогали, очень многие бы и не выжили.

Почти все тогда были бедными. У нас одна такая семья была в доме. Тоже жили без отца. Девочка и мать. Вот у них висели на окнах красивые занавесочки. Шторки такие. Висят и висят, потом, глядишь, а их нет. Через какое-то время опять появляются, но уже другого цвета, потом опять нету.

Я как-то спросил: «Что это у вас, Женя (девочку Женей звали), то есть занавески, то нет?» У них окна полуподвальные, и мы туда заглядывали, когда занавесок нет. Хотя нам это, конечно, запрещалось. Если бы бабушка узнала, что мы заглядываем в чужие окна, нам бы досталось. Но дети ведь любопытные, что поделаешь.

Нам и в зеркало-то не разрешали смотреться, считалось, что это нехорошо, любоваться на себя. Вот дедушка у нас был красивый, но в зеркало не смотрелся и нам говорил — не пяль рожу в зеркало. Мы не должны были особо обращать внимание на свою внешность…

Так вот насчет этих шторок. Женя мне ответила, что когда мама деньги заработает, они занавески покупают и вешают, когда денег нет, мама их продает. Многие тогда так жили…

Сергей Всеволодович с интересом занимается семейной хронологией. Выстраивает последовательность различных дат в роду Громовых.

Например. Бабушка родилась в 1888 году. В 1917-м случилась революция. 29 лет она прожила при капитализме, остальную жизнь при социализме, совершенно другом строе.

У ее правнучки Вероники (внучки Сергея Всеволодовича) все сложилось наоборот. Вероника родилась ровно через сто лет после бабушки, в 1988 году. Жила какое-то время при социализме, потом свершилась новая революция, теперь она живет при другом строе. В этом году в декабре ей будет 16 лет.

Еще одно сочетание. В 1963 году у дедушки с бабушкой была золотая свадьба, и в этом же году Ирина Павловна и Сергей Всеволодович поженились. Дедушка так и сказал, что это лучший подарок к их золотой свадьбе.

Получается так, что семья Громовых все время живет на переломах. Сначала революция резко изменила судьбу дедушки и бабушки. Следующая революция вмешалась в судьбы их детей и внуков. Дедушка ведь был человек с университетским образованием. Юрист. Он вполне мог вместе с семьей уехать за рубеж. В эмиграции он бы не пропал, а скорее всего стал бы обеспеченным человеком, как большинство юристов. Но не уехал. Могли, наверное, покинуть Россию и внуки, но об этом они даже и не подумали.

Громовы — люди, просто и естественно преданные своей стране. Не равнодушные фаталисты, «пусть все катится, как Бог пошлет». Они переживали, сострадали и радовались всему, что происходило в России. Дедушка не раз говорил внукам:

— Прекрасно помню годы, когда только телеги, запряженные лошадьми, ездили по улицам Саратова. Никогда я не думал, что доживу до времени, когда люди полетят в космос.

Он умер в 1967 году, а в 1957 году был запущен первый спутник, и потом Гагарин полетел. Гагарин стал его последним кумиром.

Дедушку с молодых лет восхищали технические достижения. Он прекрасно помнил, как летали первые самолеты. Специально ходил за много километров на летное поле смотреть, как делает «мертвую петлю» Нестеров, как бесподобно летает Уточкин.

Когда наша хоккейная команда выступала на первенстве мира во главе с Тарасовым, дедушка вместе с внуками сидел ночами, смотрел хоккейные игры. Когда, случалось, что наши не забивали из верных положений, не выдерживал и матерился. Он умел делать это так интеллигентно и аккуратно, что даже на ругань не было похоже.

Сам он был человек совершенно не спортивный (если не считать преферанс и шахматы), но прекрасно знал и понимал спорт. Очень любил бокс. Болел за наших боксеров и смотрел, когда бы эти бои ни показывали. Его спортивным кумиром был Валерий Попенченко.

В семье закладывался очень здоровый и крепкий фундамент. Все ее члены были по-настоящему близки к народным корням, любили все истинно русское.

Бабушка обожала Лемешева, потому что он пел народные песни именно так, как она слышала в детстве и считала правильным. Когда Максакова пела «Помню, я еще молодушкой была», бабушка буквально плакала от восторга. Она воспитывалась в местах, где говор и традиции прочно сохранялись, и она с детства помнила эти песни. Дедушка с бабушкой любили все настоящее, что не зависит ни от моды, ни от политического строя. У них и друзья были такие же.

— На этой фотографии дедушка, а рядом его товарищ — Петр Петрович Плеханов, — вспоминает Сергей Всеволодович. — Простой русский мужик из села ниже Саратова. Его история такая. Он всю жизнь был в армии. Дослужился до подполковника. Войну провел в окопах, обороняя Ленинград. Когда я его узнал, он стариком был и страдал сердцем. Его уже нет в живых. Вот он говорил мне: «Ты понимаешь, Сережа, сейчас многие молодые жалуются на трудности. А мы четыре года сидели в окопах. Голодные, под дождем и снегом. Я-то офицер молодой еще, а мне отцом нужно быть для солдат. Ноги от голода отекают, пузыри лопаются и возникают язвы. До немецких окопов сто метров всего, оттуда несет запахом тушенки. Они там жрут, хохочут, на гармошке играют, а мы от голода пухнем. Кажется, нельзя выдержать. Но ведь ни один из моих солдат не переполз к ним. Хотя это легко было сделать, особенно ночью. Голод такой, как у нас был, настоящий, он человека просто уничтожает, превращает в животное. И все равно никто не перебежал в сытую жизнь к врагу.

Я ведь еще должен был, как офицер, поддерживать в своих полумертвых солдатах не просто стремление выжить и при этом не стать предателем, но еще и отбивать постоянные атаки со стороны сытого и прекрасно вооруженного врага».

Рассказы Петра Петровича Плеханова мне очень помогали. Я хорошо их помнил и вдохновлялся ими. Поддерживал себя этим примером, если мне было плохо.

Я удивился, когда однажды вот эту историю мне рассказал Борис. Он, оказывается, тоже держал в памяти рассказы Петра Петровича Плеханова и, когда становилось тяжело, всегда вспоминал. А у Бориса трудности были очень серьезные и на войне, и в мирной жизни.

Наши старики научили нас никогда никому не жаловаться.

Обстоятельства жизни, какими бы они ни были, не заставят Громовых поменять характер. Хоть война, хоть перестройка, хоть реформы. Они будут жить по давно сложившемуся семейному принципу, — нужно помогать людям, нужно уметь делиться. И всегда будут патриотами не на словах, а на деле.

— Это одна из последних фотографий — хулиганят бабушка с дедушкой. Они всегда слегка хулиганили, когда я их фотографировал, — улыбается Сергей Всеволодович. — Никогда не унывали. Это всех нас поддерживало в трудные минуты.

Дмитрий Федорович не обсуждал, какую жизнь он прожил, плохую или хорошую. Внукам он говорил: «Радуйтесь каждому новому дню и особенно тому, что их у вас так много впереди. Вы пока даже представить не можете, какое это счастье…»

Б. В. Громов:

— Если бы не дед, мы с Сергеем выросли бы другими. Он учил нас правилам хорошего тона, уважению к старшим, к женщинам — бабушке и маме. Разговор на столь деликатную тему не мешал ему порой выражаться довольно круто по отношению к тем, кого он считал не достаточно честными и умными.

Если мы шли в кино, то по возвращении дед обязательно заставлял нас пересказывать фильм. Позже я понял, что это было не стариковским чудачеством — таким образом он тренировал нашу память и прививал навыки разговорной речи.

Дед, конечно, был недоволен тем положением, в котором он оказался после революции. Прежде всего по тому, что был вынужден работать не по специальности. Будучи выпускником юрфака Московского университета, он работал бухгалтером на Приволжской железной дороге. После войны, как и все железнодорожники в то время, он получил воинское звание, кажется, лейтенанта и постоянно ходил в военной форме.

В молодости он был высоким и черноволосым и походил на кавказца, хотя в нашем роду к Кавказу никто отношения не имеет. Носил усы и красивую шевелюру.

Дедушка с бабушкой были заядлыми театралами, так что страсть к театру мы унаследовали от них. Саратов с давних пор считается городом театральным. Здесь работают четыре театра — оперы и балета, драматический, ТЮЗ и кукольный. Каждое лето приезжали с гастролями лучшие коллективы из столицы и других городов. Кроме того, в Саратове были свои цирк и филармония.

Унаследовал я от деда и привычку курить. Это был своеобразный ритуал. Он приходил домой на обед, включал радио — довоенную «тарелку» — и сразу закуривал. После этого клал дымящуюся папиросу на одну из пепельниц, которые стояли во всех комнатах, и шел мыть руки. Затем в другой комнате опять вставлял папиросу в мундштук и закуривал. Так в квартире постоянно дымилось несколько папирос деда. Я всегда с интересом смотрел на табачный дымок, поднимавшийся сначала ровной струйкой, а наверху закручивающийся спиралью. Очень нравился мне запах дедушкиного табака.

Бабушка, случалось, упрекала деда в том, что он курит в присутствии детей, да еще так много, но это было бесполезно. Да и мы привыкли уже. Причем упрекала она его всегда только на французском языке. Наверное, чтобы мы не поняли. Оба они, и бабушка, и дедушка, знали французский вполне прилично, так что могли свободно разговаривать. Во времена их молодости такое было распространено среди образованных людей.

Беспокойство бабушки оказалось не напрасным. Первый раз я затянулся табачным дымом в девять лет. В комнате никого не было, а папироса дымилась, и я решился попробовать. Подавившись дымом, закашлялся, во рту появился резкий и неприятный привкус, закружилась голова. Таким был первый опыт. Но он не отвадил меня от интереса к табаку.

Наше уважение к дедушке на протяжении всей жизни было настолько велико, что мой брат, живущий в Саратове, бережно хранит его вещи. Среди них кресло, в котором дедушка сидел за столом. После обеда он всегда брал газету, принимался читать, ну и, как полагается, через пять минут, уже накрытый ею, засыпал…

— О Борисе Всеволодовиче много писали с афганской поры, у меня собрался большой архив, — говорит Сергей Всеволодович. — Я ведь не просто собираю, я это все анализирую. Тут, видимо, мои профессиональные привычки сказываются.

По образованию и профессии я инженер, умею и люблю анализировать. Так вот, на основании всех этих прочитанных материалов и размышлений пришел к выводу, что по своему предназначению Борис Всеволодович Громов — реаниматор. Это английское слово. Переводится как «оживить», «воскресить», «вернуть к жизни». Главное значение — вдохнуть новую жизнь.

Когда я пришел к этому выводу, все у меня выстроилось совершенно логично.

У нас с Борей разница в три года. С Алексеем у меня — пять лет, а он старше Бори уже на восемь. У Алексея связь с младшим братом была, но, конечно, много меньше, чем у меня. Так получилось. Я очень любил Алексея. Но дружили мы именно с Борей.

Бабушка мне говорила: «Ты за Борю отвечаешь. Ты должен обязательно за ним следить и оберегать».

Потом мама то же самое сказала, когда Боря стукнулся о ножку кровати. Раньше были кровати с металлическими ножками. Он упал, головой о ножку стукнулся сильно, кровь пошла. Тогда сложились у нас такие отношения, что при всякой возможности я старался быть рядом с ним.

В то время тут, на берегу Волги, было много спортивных баз с деревянными бассейнами, плавающими в воде. Были большие, глубокие, с пятидесятиметровой дорожкой и прыжковой вышкой для взрослых спортсменов, были лягушатники, где плескалась малышня. Там пацаны учились плавать. Жаль, что этого уже нет сейчас.

Надо сказать, что даже совсем маленьким Борис как-то умел не доставлять старшим хлопот. Хотя вытворял такое, в чем никто не мог с ним сравниться. Например, залезал на верхушки безумно высоких деревьев. Он вообще любил куда-то забираться. Однажды забрался на забор воинской части. Забор высокий, метра три, не меньше, и очень старый. Забор упал. Упал так, что полностью Бориса накрыл.

Прибежали солдаты, подняли забор, и то не сразу, он был тяжеленный. Вытащили Бориса… Целого и невредимого. Он удачно попал в какую-то ямку, забор его даже не коснулся. Можно сказать, что тогда он родился второй раз.

Знай бабушка и мама о том, как Сергей иной раз присматривал за младшим братом, про арбузные заплывы и ночные пробеги по крышам, а особенно про этот случай, ему бы пришлось несладко.

— Не только я его оберегал, — вспоминает Сергей Всеволодович. — Вот один случай, который многое открывает.

Как-то бабушка с дедушкой уехали к своему сыну в Смоленск. Мама была на работе, иногда она там оставалась дежурить. Алексей — в Суворовском, он появлялся только по воскресеньям, в увольнение. Дома одни мы с Борисом. Тут я заболел. Я часто в детстве ангиной болел, хронически.

Лежу. В окнах — сумрак. Мне так плохо! Высокая температура, слабость. Здорово меня прижало, наверное, даже слегка бредил. Вдруг сквозь этот тяжелый сон чувствую что-то приятное. Открываю глаза и вижу: возле кровати стоит табуретка, на ней сковорода. В сковороде — жареная картошка.

Не длинненькими полешками нарезанная, как делали мама или бабушка, а ровненькими кубиками. Так удивительно, я даже спросил: откуда это?!

Больше суток я, видимо, провалялся в полном отрубе, все мне было безразлично, и вдруг этот чудесный запах меня вытащил оттуда, из сумрака к свету.

Боря отвечает: это я тебе приготовил, Сережа. Нет, он меня тогда звал Ляля. Он еще маленький был. Меня и сестры двоюродные в детстве почему-то Сережей не называли, трудное, видимо, имя. Кто Ляля, кто Сисесь.

Боря сам, впервые в жизни, очистил несколько картофелин, порезал их кубиками, сложил в сковороду, включил электроплитку и пожарил!

Думаю, что Боре тогда было лет пять или шесть, он еще в школу не ходил.

Этот момент ощущаю прямо как сейчас. Я безнадежно грустно дремал, ничего не хотел, и сознание мое едва тлело. Он в это время придумывал, как вернуть меня к жизни, и готовил свое лекарство. Почему кубиками нарезал? Видимо, он раньше не обращал внимания, как мама и бабушка режут картошку. Наверное, ему пришлось много потрудиться, чтобы наделать такие вот ровненькие кубики.

И ведь я выздоровел! Поел этих Бориных кубиков, заснул и проснулся здоровым. Он уже тогда был реаниматором. Вдохнул в меня жизнь!

Еще случай, который показывает, что он умел не впадать в панику и быстро принимал правильные решения.

Тогда этой красивой набережной еще не построили. Волга была значительно ýже. Она так широко разлилась позже, когда построили Волгоградскую ГЭС. У нас прямо тут, внизу, был пляж. Туда подплывали лодки-гулянки, много тогда было таких лодок. В нашем дворе один рыболов делал себе лодку, даже фамилию помню — Рогов. Мы с Борей с интересом за этим процессом наблюдали и, наверное, потом могли бы даже сами лодку построить, если бы только материал и инструменты у нас имелись.

На этих лодочках переплывали на остров. Там самый лучший пляж. Люди, желавшие загорать со всеми удобствами, на замечательном и относительно малолюдном пляже, отправлялись на лодках туда. За какие-то копейки перевозили, а своих ребят с набережной и вовсе бесплатно. Мы были свои.

Как-то сели в лодку и поплыли на остров. Боря тогда уже в школе учился, но все равно еще маленький был.

Я нырять очень любил. А лодок-то много причаливает, одна за другой носом тыкаются в берег. Вот я нырнул, выплываю и охнуть не успел, как на меня налетела моторка. Сначала бьет меня носом и прямо перед лицом крутится винт. Я вылезаю, Боря на меня с таким испугом смотрит, а у меня кровь по лицу так и льется.

Пока я думал, что делать, он остановил какую-то лодку, посадил меня туда. Переправились обратно и бегом, в Управление Приволжской железной дороги, где была поликлиника. Там мне рану мою зашили, все, что нужно, сделали. Как говорится, обошлось.

Борис не растерялся. Я-то был в шоке и плохо соображал. Сильный удар, кровь лицо заливает. Получилось, что я, приставленный младшего брата опекать, сам оказался под его опекой… Вот почему я думаю, что он по природе своей создан, чтобы защищать жизнь.

Может показаться, что это излишне возвышенные слова, но в таком случае я просто плохо рассказываю. Когда до меня дошла мысль, выраженная вот этим понятием — реаниматор, я глубочайшим образом в нее поверил.

Ну, даже если формально разобраться… Борис Всеволодович никакой охоты не любит, никогда мы животных не убивали и не мучили даже в детстве, когда все мальчишки ходили с рогатками в карманах.

Птицы всегда жили в нашем доме. И взрослые, и дети их очень любили, а весной 17 марта бабушка ставила клетки на подоконник и открывала дверцы. Все птички выпускались на волю. Бабушка радостно говорила: «На улице уже тепло, пусть летят».

У нас всегда зимой щеглы жили. Они лучше всего переносят клетку и так красиво поют. И не только птицы, и собаки тоже всегда были у нас.

В нашей семье просто очень уважали жизнь во всех ее проявлениях. Когда в доме появлялся, скажем, паучок, его не убивали, ловили и выбрасывали на улицу.

Ударили настенные часы. Звон был медленный и торжественный. На некоторое время возникла пауза в нашем разговоре…

— Я часто вспоминаю фразу из фильма «Транзит», — заговорил Сергей Всеволодович. — Там героиня слушает звон часов и приводит слова своего дедушки: «Время должно уходить торжественно, с боем». Эта фраза запомнилась, и я подумал о нашем дедушке.

Как только появилась возможность, купил часы с боем. Теперь у нас время уходит «торжественно с боем», и под этот звон я вспоминаю дедушку. Его улыбку, прокуренные усы, слышу его шуточки, запах его душистого табака…

Б. В. Громов:

— С братом, Сергеем, у меня сложились совершенно особенные отношения. Я с ним не только часто советуюсь, но как бы сверяю правильность своих шагов. В жизни ему пришлось значительно труднее, чем мне. Живя в Саратове, он вынес на себе всю тяжесть семейных трагедий. Сначала умер старший брат. Буквально через год — мама. Затем дедушка, который был Сергею особенно дорог. Потом слегла бабушка.

Сергей женат. У него прекрасный сын Миша, Михаил Сергеевич, военный хирург, уже есть внучка.

Брат больше тридцати лет проработал в НИИ газа и нефти и никогда не хотел менять места работы. Он и сейчас, будучи пенсионером, там работает.

Сергей в моей жизни всегда был опорой и поддержкой. Именно ему я позвонил из Ташкента глубокой ночью в январе 1980 года, когда я в первый раз летел в Афганистан. Поговорили минут пять о многом и ни о чем, прекрасно понимая друг друга. Он старался меня успокоить, я тоже говорил, что все нормально. Как будет на самом деле, никто, конечно, даже представить себе не мог…

Все-таки много странных и многозначительных совпадений в датах. Некоторые кажутся пугающими. В 1969 году в ночь с 13 на 14 февраля умер Алексей Всеволодович — старший из братьев Громовых. Блестящий молодой офицер.

15 февраля, только уже 1989 года, младший брат Борис должен вывести войска из Афганистана.

Сергей Всеволодович был очень встревожен, когда объявили дату. Сразу вспомнил, что за двадцать лет до этого умер Алексей, и страдал, ожидая этого дня, боялся, что произойдет какая-нибудь трагедия, что Бориса убьют. Успокоился только, когда узнал, что последним перешел через пограничный мост командующий сороковой армией — генерал Громов.

Вспомнился Суворовский переход через Альпы. Ведь и Борис со своей сороковой армией преодолевал Саланг, тоже снежный и ледяной, как альпийские перевалы, и солдаты сороковой армии, подобно суворовским чудо-богатырям, в иных местах вынуждены были съезжать на заду, как это изображено на картине Сурикова.

Вот и еще одно очень интересное сочетание. Суворов и суворовцы. Двести лет разделяют их, а сколько общего!

Тут просматривается связь российских военных поколений. Недаром ведь мальчики в семье Бориса Всеволодовича Громова тоже окончили Суворовское училище.

— Учебу в Суворовском я знаю хуже, — говорит Сергей Всеволодович. — Это его однокашник Юрий Иванович Скворцов вам расскажет, он с ним сидел семь лет за одной партой. Лучше, чем он, этот период никто не знает.

 

Глава третья

КАДЕТЫ

ПРИКАЗ

по Саратовскому Суворовскому Военному Училищу

№ 240 гор. Саратов

30 августа 1955 г.

§ 9. Мальчика Громова Бориса , прошедшего медкомиссию и признанного годным, с 30 августа 1955 года зачислить суворовцем в 5-ю роту.

Зачислить в списки личного состава училища и на все виды довольствия с 30 августа 1955 года.

Б. В. Громов:

— Моя военная жизнь началась в двенадцатилетнем возрасте. В 1955 году я поступил в Саратовское суворовское военное училище. Это же училище в 1953 году окончил и Алексей, мой старший брат.

В Суворовском я получил хорошее образование. У нас работали опытнейшие преподаватели, которые стремились не только дать знания по своим предметам, но и воспитать нас настоящими офицерами.

Помимо школьной программы в расписание вводились уроки бальных танцев, музыки, истории искусств. Но больше всего было, естественно, военных дисциплин — строевой подготовки, стрельбы, занятий спортом.

Один день в неделю все в училище говорили только на английском языке. От подъема до отбоя. Эго правило касалось всех — от начальника училища до суворовца-первогодка. Разумеется, нередко возникали анекдотичные ситуации. Ведь даже не каждый преподаватель свободно владел языком, и потому некоторые из них, в основном пожилые люди, пользовались разговорниками. На первых порах и мы объяснялись по-английски с горем пополам, но чувство юмора нас выручало.

Мне до сих пор непонятно на каком основании в 1960 году было принято решение о расформировании, а по сути дела, о разгоне нескольких суворовских училищ, в том числе и Саратовского, в результате чего в стране осталось только шесть СВУ. Нашу роту перевели в Калинин. Последние два года мы учились там…

С Юрием Ивановичем Скворцовым, заведующим кафедрой пропедевтики Саратовского государственного медицинского университета, мы подошли к зданию бывшего Суворовского училища рано утром. Старинное здание выглядело нарядно, хотя вблизи можно заметить облупившуюся штукатурку и даже трещины на стенах.

Здание довольно старое. Построено в 1884 году. Сначала здесь размещался Губернский суд. На чердаке любопытные суворовцы находили старинные пыльные папки с судебными делами. В войну тут был размещен госпиталь. С 1944-го по 1960-й — Суворовское училище. Теперь здесь школа.

С самого начала в Саратовском суворовском училище было пять рот — с пятой по первую — первая выпускная. Потом все перевернулось, выпускной стала седьмая рота. Но первых двух рот никогда не было. Сразу — третья, четвертая, пятая, шестая и седьмая. Если бы первые роты набирались, то это были бы совсем малыши — второй-третий класс обычной школы.

Утро начиналось с зарядки.

В тыльной части здания открывались большие железные ворота и на пустынную утреннюю улицу стройными рядами выбегали четыреста по пояс голых складных молодых ребят. Они пробегали три круга по площади и снова исчезали за воротами.

Все, кто в это раннее время проходил по улице, останавливались и смотрели на суворовцев…

Первые кадетские корпуса, а суворовские училища — их прямое продолжение, возникли в середине XVIII века. Начало было положено указом императрицы Анны Иоанновны, которая в 1731 году учредила Сухопутный (Первый) шляхетский кадетский корпус. За ним последовали Морской, Артиллерийский, Инженерный. Здесь выросли великие полководцы Румянцев и Ушаков; поэты и философы Батеньков, Раевский, Бенедиктов, Надсон; дипломат Обресков; директор первого русского театра Сумароков. Каждый пятый генерал Отечественной войны 1812 года получил образование в кадетском корпусе.

Спустя полстолетия кадетские корпуса реорганизовали в военные гимназии, но вскоре они возродились и просуществовали до 1917 года.

Хорошо забытое старое вспомнили в разгар Великой Отечественной войны в 1943 году. Постановлением правительства № 901 Наркомату обороны предписывалось сформировать «по типу старых кадетских корпусов» девять суворовских училищ: Краснодарское (в Майкопе), Новочеркасское, Сталинградское (в Астрахани), Воронежское, Харьковское (в Чугуеве), Курское, Орловское (в Ельце), Калининское и Ставропольское. Создали специальные СВУ для детей пограничников в Ташкенте и Кутаиси, а для мальчишек из семей моряков: Тбилисское, Рижское, Ленинградское нахимовские училища. В СВУ зачисляли в основном тех, у кого отцы воевали или погибли на фронте.

Для того чтобы поступить в училище, нужно было сдать экзамены по математике и литературе (диктант), к этим экзаменам в различные годы добавлялись физика и история. Основные даты из биографии Суворова мальчишки должны были знать наизусть.

С 1944 по 1955 год были созданы еще семь суворовских училищ, в их числе Саратовское.

Из первых «кадеток» сохранилось лишь Калининское СВУ да Питерское нахимовское училище. Последним, в 1991 году, на базе знаменитого танкового училища, возродилось Ульяновское СВУ.

Всего в современной России — девять суворовских училищ.

Множество известных людей в разные годы носили черные мундиры с красными (почти генеральскими) лампасами и буквами СВУ на погонах: Игорь Иванов — председатель Совета безопасности РФ, Александр Румянцев — министр по атомной энергетике, летчики-космонавты Владимир Джанибеков и Юрий Глазков, народный артист СССР Армен Джигарханян, олимпийский чемпион и многократный рекордсмен мира Юрий Власов, музыкант Стас Намин, писатель Олег Михайлов, автор книг о Суворове и Ермолове и многие, многие другие…

С последнего года Великой Отечественной войны в старинном доме на проспекте Радищева замкнуто существовал целый мир. Своеобразный, скрытный, суровый и все-таки очень привлекательный для большинства подростков. Тут происходила натуральная игра в древнюю Спарту — в избранный военный народ. Не каждому мальчишке под силу было выдержать здешний режим. Все поступавшие это чувствовали и очень волновались перед тем, как перешагнуть порог и оказаться в этом манящем, но суровом мире.

— Прежде чем войти в эти большие парадные двери, я минут двадцать находился в доме напротив, — вспоминает Юрий Иванович Скворцов, — в парикмахерской. Здесь круто завитая девица с хромированной машинкой в руке со спокойным равнодушием профессионала лишила меня волос. Это было, по-своему, даже страшно. Знаю, что многие из моих будущих друзей и однокашников, сидя в этой парикмахерской и видя, как падают на пол их вольные волосы, забыв о мужской гордости, ревели в полный голос. Мальчишки чувствовали, что жизнь решительно и грозно меняется. Что через несколько минут ты станешь другим человеком, неузнаваемым, как эта круглая лысая голова с оттопыренными ушами в зеркале. Чего скрывать, я тоже заревел. Мне было страшно.

Воскресный день. Школа пуста. Входим в гулкий вестибюль.

— Там была столовая, куда приходили сразу 400 человек. Все училище в одну смену. Для каждой роты ставили свои столы, — на ходу говорит Юрий Иванович. — Наш кинозал. Там на третьем этаже кинобудка. А тут колонны. Мы между этими колоннами прятались и гонялись друг за другом. Сколько раз я тут себе ноги сбивал. Лестницы-то железные.

Вот ниша, в которой стоял бюст Суворова, а сверху надпись: «Дисциплина — мать победы». Рядом указ Сталина о создании кадетских корпусов — суворовских училищ. В указе прямо и сказано — создать суворовские училища по типу прежних кадетских корпусов. Вот почему мы не реже, чем суворовцами, называем друг друга кадетами.

Б. В. Громов:

— Я семь лет в Суворовском проучился. — Это годы, когда складывается характер и начинает формироваться мировоззрение человека. Эти семь лет во многом определили направление и интересы моей жизни. Поэтому для меня Суворов — это не кумир юности или просто интересующая меня личность, это во многом тот идеал, по которому я стремился строить свою жизнь. Он определил мое поведение во многих жизненных ситуациях.

Я много читал о Суворове. И должен сказать, что в Суворовском училище я вообще много читал, у нас была очень хорошая библиотека. Моя любовь к книгам и чтению сформировалась именно там и тогда.

С сожалением смотрю сейчас на детей, в том числе на своих. Книга в их жизни уже не играет той роли, какую играла в судьбе моего поколения.

Для нас книга была действительно лучшим подарком. Без шуток. Бабушка наша всегда говорила о подарках, что они должны быть недорогими и полезными, и потому лучше всего дарить хорошим людям умные книги. В какой-то степени, конечно, это было связано с тем, что и денег в семье всегда не хватало, и потому лучше книги, действительно, ничего не придумаешь.

Я убежден, что именно книги сделали нас такими, какие мы есть. Они нас учили верить в справедливость, дружбу и непременную победу добра над злом. Сделали нас идеалистами, верящими в людей (от этого пришлось пережить немало разочарований, но я никогда об этом не жалел и не жалею). Кто из нас не плакал над хижиной дяди Тома, кто не мечтал стать другом Тимура и бойцом его команды? Кто не был влюблен в Павку Корчагина?

Тем прекрасным, что есть в характере моего поколения, мы обязаны этим литературным героям, которые были для нас совершенно живыми и близкими людьми. На них мы равнялись, с ними советовались, попадая в трудные положения.

Сейчас все по-другому. Своих девчонок я буквально заставлял читать «Хижину дяди Тома», отрывая их от компьютера. Они, конечно, ворчали и обижались, но потом плакали, искренне переживая беды книжных героев. Я заметил, что после этой книги они стали гораздо больше читать и от этого определенно изменились в лучшую сторону, стали добрее, спокойнее, мягче.

В своей семье я стараюсь поддерживать традиции старого саратовского дома. У нас своя библиотека, и там есть все книги, с которыми связано мое детство. На отдельных полках, как это было и у дедушки, собраны тома из молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей». Он покупал их все, какие только мог. Это было непросто, в то время книги были самым большим дефицитом. Дедушка говорил: читай эти книги и узнаешь много интересного не только о великих людях, живших на земле, но и о самом себе. Книги эти достались мне как бы по наследству, и я не только возил их с собой по всей своей кочевой жизни, но и постоянно покупал новые. Сейчас они составляют немалую часть нашей семейной библиотеки.

Никогда не заставлял своих сыновей и дочек читать биографии из серии «ЖЗЛ», но всегда с большим удовольствием замечал, что книжки на полках постоянно меняются местами. Ребята читают, и мне это приятно.

Конечно, компьютер — великое откровение, почти что религия нашего времени. Нынешние дети уходят «гулять в Интернет», и для того, чтобы извлечь их оттуда, приходится устраивать «аварию» на телефонной линии. Надеюсь, что когда они эту нашу хитрость разгадают, то не будут на нас в большой обиде, ведь книжки, которые они прочитали в это время, того стоят.

В Суворовском у меня было несколько любимых книг. Но главная конечно, «Война и мир».

Вот великое произведение, где я находил ответы на все бесчисленные вопросы, которых так много у любого подростка в этот период жизни. Там было все. Мой идеал женщины — Наташа Ростова. Я знал, что не смогу полюбить девушку, которая не будет, по моему представлению, похожа на нее. Я даже был уверен в том, что она должна обязательно носить это удивительно нежное имя — Наташа. Так ведь и произошло на самом деле. Мою первую жену действительно звали Наташей. И я действительно нашел в ней черты, напоминающие чудесный книжный идеал.

Конечно, особенно внимательно я читал все, что касается войны. Я видел, как мужчина должен вести себя в бою (Андрей Болконский, капитан Тушин). Это представление нисколько не изменилось и сейчас. Твердо определил для себя, что самое страшное, что может случиться в жизни с мужчиной, — бесчестный поступок. И это убеждение прошло со мной через всю жизнь.

Все вышесказанное и многое другое (например, потрясающая картина старого могучего дуба на поляне, который весной раскрывается для новой жизни, и тут же нежная Наташа, сидящая на подоконнике и вдыхающая сладкий воздух весны) сейчас так же сильно и ярко, как в юности, живет в моей душе и составляет суть моего отношения к миру.

Чудесные описания первого бала Наташи Ростовой непроизвольно переносились мной в реальность. Ведь наше Суворовское училище располагалось в прекрасном старинном здании. Там был актовый зал с великолепными люстрами и сияющим, как полированный лед, паркетом. Настоящий бальный зал. К нам приходили танцевать прекраснейшие девушки Саратова.

Сейчас такого уже нет. Вместо бала — грохочущая дискотека. Те и нынешние танцы — все-таки несравнимые вещи. Это надо было видеть! Как великолепно обученные, стройные суворовцы в парадной форме кружились в вальсе с тоненькими и легкими, как феи, девочками. Для меня эта картина полностью сливалась с описаниями балов, где роскошные кавалергарды танцевали с прекрасными дамами в лучших домах Петербурга и Москвы. Это непередаваемое ощущение — когда любимая книга непостижимым образом воплощается в реальной жизни.

Еще одна книга запомнилась из того времени. Она называлась «Это было под Ровно» — произведение о подвиге разведчика Николая Кузнецова. Это дань послевоенной романтике, когда мы, мальчишки, тяжело переживали то, что нам не удалось принять участия в войне хотя бы в качестве сына полка. Образ мужественного, исключительно умного и безумно храброго человека, ведущего свою войну среди врагов, на их территории, произвел на меня очень сильное впечатление.

Продолжим экскурсию по зданию бывшего Саратовского суворовского училища.

— Здесь был вход в кабинет начальника училища — генерала Мельникова, — показывает Скворцов. — Мы его видели не часто, только на торжественных построениях. Запомнилось его любимое словечко: «Бесспорно!»

Кадеты над ним подшучивали. Вставали в наполеоновскую позу и важно гудели: «Бесспорно, я люблю детей!»

Эта чугунная парадная лестница — место наших мучений. Ее приходилось постоянно чистить и надраивать соляркой.

Наш генерал на фронте потерял ногу и ходил на протезе. Во время утреннего построения он спускался к нам по этой лестнице, как Зевс-громовержец с Олимпа. Сапоги бутылками, начищены, сияют. Лестница тоже надраена, блестит.

Команда: «Училище, смирно!» Все замирает и… Однажды, как на грех, генерал поскользнулся и на заду загрохотал по лестнице… Но что значит настоящий генерал! Присутствия духа не потерял, рука у козырька и на наше приветствие он ответил громко, но не очень разборчиво: «Во-го-го-го-ль-но-но-но!»

Понимаю, что не очень прилично над такими ситуациями смеяться, но что поделаешь! Запечатлелось на всю жизнь!

Под этой лестницей проводились построения и перед увольнением. Тут ходил перед нами и всех проверял дежурный по училищу. Обычно это был командир роты. Хорошо помню подполковника Михайловского по прозвищу «Шея». Шея у него и правда была заметная, красная. Могучий такой, бычий загривок. И вот один из кадетиков, который по милости «Шеи» остался без увольнения и драил соляркой нашу знаменитую железную лестницу на третьем этаже, прицельно уронил тряпку с соляркой прямо на шею подполковника.

Кадетик, который это сотворил, мне рассказывал, что все обошлось. Его не выдали. Он ведь не один лестницу драил. Ну, выпала у кого-то тряпка случайно… попала подполковнику прямо на шею. Бывает…

Под знаменитой лестницей — маленькая дверь, через нее выходим во внутренний двор.

— Здесь находилась баскетбольная площадка, — осматривается Юрий Иванович. — Тут яма для прыжков. Там, где сейчас гаражи, был плац. Ровная, хорошо утрамбованная поколениями суворовцев земля.

Однажды я удрал в самоволку. Вот так — по плацу и через забор. Он у нас высокий, сплошной. Сбежали мы с Толиком Велиховым под видом футболистов. Они тут в свободное время всегда играли, засучив брюки и сняв ремень. Мы сделали то же самое, помелькали среди них, а потом махнули через забор.

Возвращаемся тем же путем, в таком же виде, как будто в футбол играли. Не могли мы знать, что начальник политотдела подполковник Хомутов (политотдел располагался в этом вот эркере) стоял у окна и прекрасно видел все наши манипуляции. И вот, когда мы уже спокойно пересекали плац, уверенные, что все обошлось, открывается окно и разъяренный подполковник кричит на весь двор: «Ко мне! Наглецы! Немедленно!»

Притащил нас к начальнику училища, и генерал, никогда не отличавшийся особой строгостью, укоризненно прогудел: «Ну что же вы, суворовцы? Бесспорно… вас придется наказать!»

Меня смех разбирает. Нервный, видимо. Делаю вид, что кашляю. Короче, три по поведению. Два наряда вне очереди в выходные дни и месяц без увольнения.

Вообще-то у нас было много любителей сходить в самоволку. На эту тему наш суворовский поэт Юра Дмитриев даже стихи написал.

САМОВОЛКА

Свобода! Свободу! К свободе Тянулась незримая нить. Мой друг Стародубцев Володя Любил в самоволку ходить. Однажды осеннею ночью, Ругая дождливую слизь, Он спрыгнул с забора неточно И враз на шинели повис. Тут руки совсем бесполезны, И ноги по доскам ведет, А пояс, как обруч железный, Свободно дышать не дает. И клял он свою самоволку, И звал всех святых и благих, Да только, как водится, толку Не очень-то много от них. На счастье, курящий дежурный Проветриться вышел во двор, Окурком нацелился в урну И слышит: «Товарищ майор!..» Конечно, тут нечего спорить С нарядом за этот пассаж. Как кукла, висеть на заборе Не должен суворовец наш. Конфуз при ноябрьской погоде Останется с ним до седин. С тех пор в самоволку Володя Ни разу не бегал… один.

Эти громадные деревья, серебристые тополя, были тогда совершенно такими же. Это на нас время действует, они же несколько прошедших десятилетий просто не замечают.

Там, наверху, окна помещений, где находилась наша рота. На третьем этаже, начиная от этой водосточной трубы, была спальня на сто человек. Сто человек — это и есть наша 3-я рота. Здесь была пожарная лестница.

Обычно все шли в спальню по внутренней лестнице. А некоторые поднимались по пожарной на третий этаж и по тому карнизу (этажи не современные, по высоте получается на уровне пятого, навернешься, по частям придется собирать) шли к спальне и через окно залезали. Конечно, эти циркачи оказывались у цели раньше остальных. Но если увидит офицер, сами понимаете…

Были и легендарные личности. Один наш коллега сумел пройти этот путь на беговых коньках.

Зимой во дворе заливалась льдом площадка, там играли в хоккей и бегали на коньках. Этот скороход на спор, не снимая коньков, поднялся по пожарной лестнице, прошел по карнизу и оказался в спальне. Но не сразу… Ему должны были изнутри открыть окно. Зима все ж таки. Окна не только закрыты, но и заклеены. А ключи от спальни, как назло, кто-то из офицеров забрал. Пришлось рекордсмену какое-то время подождать (часика два), пока ключи не принесли.

Его, конечно, сурово наказали в назидание другим, но подвиг вошел в анналы кадетской доблести.

Пойдемте дальше. Вот тут были еще дополнительные трубы газовые, и по ним тоже любили лазить. Был один легендарный человек — Володя Дашевский, у него была кличка «Обезьяна». Он по этим трубам бегал! Бегом вдоль стен!

Здесь, от этого тополя и до ворот, довольно большое пространство. В этом месте суворовец Борис Громов установил рекорд училища, так и не побитый, кстати, по ходьбе на руках. Все честно замерено — 39 метров! Это тоже вошло в анналы.

Мы сейчас стоим на плацу. Наверное, не нужно объяснять, что тут каждая пядь земли полита потом и слезами. Строевая подготовка в Суворовском училище… Это может быть сравнимо только с муштровкой в кремлевской роте. Место великого труда.

Борис по строевой подготовке считался одним из первых. Но были у нас и настоящие виртуозы. Например, Володя Сологубов. Его проходы по плацу приходили смотреть, как тридцать два фуэте солистки Большого театра. О нем слагались легенды.

Кстати, строевая — это не только маршировка, но и внешний вид. У нас между ротами было соревнование — у кого стрелки на брюках острее. Вот так!

Помню, перед парадом 7 ноября (парадная форма и белые перчатки) мы с Борисом всю ночь не спали, чтобы парадные брюки не помялись и выглядеть лучше всех. Мы в эти брюки еще клинья вшили, расклешили да еще, чтобы лучше растянуть, вставили в штанины сиденье от стула и всю ночь держали.

Такая была тогда мода.

В шестидесятых пришло новое поветрие — стали брюки зауживать, делать дудочки — так это называлось. Ребята изощрялись. Были такие записные пижоны! Не только брюки перешивали, но и на гимнастерках складки делали, здесь, здесь и на спине. Когда выходили на парад, нельзя было не любоваться. Красавцы!

Командиры с этим боролись, конечно, но сильно подозреваю, что в душе этот суворовский форс им нравился, и потому борьба носила скорее формальный характер.

Вот картина. Главный пижон училища — Толя Велиховой возвращается из увольнения. Наш командир роты его останавливает:

— Суворовец Велиховой, что вы сделали с брюками?! Признавайтесь — они ушиты!

— Никак нет, товарищ полковник, нормальные брюки.

— Но я же вижу!

Командир приглашает ротного старшину и каптенармуса (каптеркой человек заведует, он-то уж знает дело до тонкости). Сняли с Велихового брюки, стали рассматривать швы. Однако Толик так зашил (на руках!), что они не могли отличить его шов от фабричного! Как ни бились, не сумели ничего доказать.

Кадетская привычка к аккуратности остается на всю жизнь. Я и сейчас каждое утро брюки глажу (только сам), и не выйду на улицу, пока не уверен, что все выглядит, как надо.

Нас всему учили, даже зубы чистить. Что такое Суворовское училище? Большая семья с жестким мужским воспитанием. И наши командиры в собственном доме бывали много реже, чем в училище. Они приходили к подъему и уходили, когда рота ложилась спать.

Главные предметы в Суворовском, конечно, огневая и строевая подготовка, ну и военное дело — по связи у нас была специализация.

Остальная учеба, как обычно, но особо — английский язык. Специализация — военный перевод.

Языковая подготовка была поставлена прекрасно. После расформирования училища наш старший преподаватель — майор Кирсанов Леонид Акимович стал заведовать кафедрой иностранного языка в медицинском институте, куда я потом поступил. Он, когда меня увидел в аудитории, сказал: «Ну, ты, Скворцов, можешь на занятия не ходить».

Возле этого эркера была раньше еще одна пожарная лестница. На нижней ступеньке (она в трех метрах от земли) наши кадетики любили качаться и подтягиваться. Но суворовец Лесин…

Мы шли строем на обед, через двор, и слышим, кто-то нас зовет сверху. Головы задрали, а там, на верхней ступеньке лестницы (это в здании современной постройки выше шестого этажа), суворовец Лесин сидит. Потом он на ладошки поплевал и непринужденно так стоечку на руках заделал! Все так и замерли… Помню, офицер-воспитатель шепчет: «Тихо! Тихо!»

Тишина была такая, что его шепот все слышали.

Ни один из наших рекордсменов не был так «высоко» оценен. Лесина за этот фокус из училища выгнали. Потом он мастера спорта по акробатике получил. Вот такие наши кадетские легенды.

Вообще-то войти в коллектив в Суворовском училище не просто. Нужно многое уметь и многому научиться. За себя постоять в том числе. Но лучше всего совершить что-то выдающееся, не переходя, конечно, рамок разумного, как бывший суворовец Лесин.

Встречались, правда, ребята, которым не надо было драться и кому-то чего-то доказывать. Борис Громов был именно такой человек. К нему никто не приставал. Чувствовалось в нем что-то очень серьезное, что самых больших задир останавливало. Он ни к кому не придирался, к нему тоже никто не лез.

Есть такие люди. Их немного. Я-то другой. Я дрался. Правда, никогда не бил первым, хотя был один случай с нашим парнем Осокиным. Он меня достал. У него была такая мерзкая привычка обзываться. Мы переходили двор, как раз под выстрел (у нас в Саратове в полдень, как в Питере, пушка стреляла) я протянул Борису книжки (но он не взял) тогда я положил их на землю и врезал Осокину.

Тут Борис на меня посмотрел! Так, как только он умеет. Даже не с осуждением, а с каким-то удивлением, и удивление это неприятное. Вроде как: «Не ожидал от тебя!» И, честно скажу, стало мне не только стыдно, но и как-то неуютно.

Вообще, кадетская жизнь — это бурса. Хорошее и плохое сплетено в один узел. Дети ведь не знают жалости. Прозвища даются беспощадные. Не ответишь жестко, кличка к тебе пристанет навсегда.

Был у нас суворовец один с очень красивыми бровями. Ну, как говорят, соболиными. Так ему их ночью сбрили. Это надо изловчиться! И так крепко спать! Наутро его наша англичанка Бася Мирровна Куликова не узнала. Спросила: «Вы что, новенький?»

Однако самая распространенная у кадетов форма самоутверждения все-таки спорт и учеба. Тут ты мог объективно доказать любому свою силу. Если кто-то не согласен, пусть сделает лучше.

Жизнь мальчишки в 14–15 лет сложна во всех отношениях. Он должен определиться и занять свое место, желательно достойное, в подростковом коллективе. Это всегда борьба, в иных случаях затягивающаяся на многие годы. В это же время парень должен очень многому научиться и многое понять. Это трудная работа. В период, когда не только сознание, но и сам организм подростка перестраивается, готовясь к вступлению во взрослую жизнь, его настигают первые философские вопросы и главные из них — для чего я пришел в этот мир и в чем смысл жизни? И в этом отношении суворовцы ничем не отличаются от других мальчишек, которые мечтают о великих делах, но уже начинают понимать, как непроста и неоднозначна жизнь.

Борис Громов еще в Суворовском училище, как-то незаметно и необидно для других, определил цели и ответил на самые неотступные вопросы. Он сделал карьеру, стал вице-сержантом. Звание вице-сержанта могли получить только такие ребята, которые выделялись и в учебной, и в физической подготовке. Это были настоящие лидеры.

— Он был гимнаст из самых лучших, — вспоминает Юрий Скворцов. — А в баскетболе ему вообще не было равных! Представляете, при его небольшом росте.

Он играл в стиле Алачечана, помните такого в сборной СССР пятидесятых годов? Кумир нашего поколения. Чуть больше метра семидесяти ростом. Вот и Борис такой. Остановить его было невозможно. Он заделывал такие проходы, отдавал такие пасы, что защитники только глазами хлопали. Или начинал стрелять издалека, если был в ударе, из десяти восемь клал в корзину не глядя. Я, как мог, за ним тянулся, но понимал, что тут талант особенный и догнать невозможно, надо искать свое.

В это время я начал заниматься стрельбой. Хорошо у меня стрельба пошла, и я попал даже в сборную училища.

А Борис стал осваивать прыжки с шестом. Тогда ведь шест был жесткий, он вообще не пружинил, и нужны были сила и координация гимнаста и скорость спринтера, чтобы в этом сложном техническом виде добиться успеха. Борис сумел, хотя никто его толком даже тренировать не мог.

У нас был такой ротный рекорд — Миша Бондаренко на спор шестьдесят девять раз подряд сделал подъем переворотом на перекладине! А потом стал мастером спорта по плаванию.

Боря в это время в сторонке тренировался с шестом. И по сути дела, в каждом прыжке ему приходилось делать такой подъем переворотом, да еще после разбега и на высоте четырех метров…

Запомнился эпизод, когда мы приобщились к большой политике. Идет как-то наша рота на обед, а вот тут в окружении свиты, софитов, прожекторов, телекамер шествует Михаил Андреевич Суслов!

Сразу команда: «Рота, строевым! Равнение направо!»

Он остановился, улыбается. Нервный, бледный, очень худой.

Месяц-два спустя мы с Борей пошли в кинотеатр «Центральный» на какой-то фильм. Перед началом показывали киножурнал «Нижнее Поволжье», а там М. А. Суслов посещает Саратовское суворовское училище. Я шепчу: «Смотри, Борь, вон я!» И правда, бодро так марширую, стриженый, тощий… «И я, вон, смотри!» — отвечает Борис. Тетка, сидевшая позади, заинтересовалась: «Мальчик, где ты, покажи?!»

Так мы попали в кино.

На втором этаже был наш читальный зал. Рядом административный отсек, политотдел, кабинет боевой славы училища. И везде паркет. Настоящий, старый паркет, который мы натирали до зеркального блеска. Наряд три раза в сутки работал. Вечером, утром и перед разводом. Представляете, как сияло?! Встаешь, и даже страшновато, будто на полированный лед.

В этом сортире мы курили, выставляя дозорного, чтоб не поймали. И на третьем этаже под лестницей тоже было укромное местечко для курения.

Ленинская комната. Комната построений. Тут паркет остался, но он, видите, закрашен, вида никакого. Когда он был надраен мастикой, это была красота! И никаких уродливых батарей отопления, как сейчас. Работали старинные калориферы в стенах, калориферные отверстия закрыты красивыми крышками и сияли надраенной медью.

Тут же висела доска Почета, светились физиономии лучших суворовцев, тех, кто кончал четверть на «хорошо» и «отлично». Все построения здесь, утренний осмотр, развод по классам перед занятиями, на второй завтрак, на обед, на прогулку, на вечернюю поверку.

Наш класс. Все уроки за исключением тематических проходили в этом помещении. Вот кабинет физики. Наш взвод (он же класс — 30 человек) перед каждым уроком физики выстраивался в два ряда. Из кабинета выходил преподаватель — майор Подгайный, хохол с Днепропетровщины, принимал рапорт дежурного по взводу, открывал дверь и говорил: «Заходьтэ, хлопцы»…

Тут была ротная канцелярия, тумбочка дневального и стул. Когда к нам по лестнице поднимался кто-то из офицеров, чаще всего майор Иваньшин Иван Дмитриевич, наш офицер-воспитатель, старшина Миняев, или дневальный, орали: «Рота, смирно!» — и докладывали: «Товарищ подполковник, за время моего дежурства в роте происшествий не случилось».

В этом месте был умывальник. Сюда утром, голые по пояс, заходили, умывались перед выходом на зарядку и пробежку по площади. А тут была огромная двухсветная, окна с обеих сторон, спальня. Возле двери стояли наши с Борей койки.

Как-то старшина роты Любимов по кличке «Чита» показался в освещенном проеме после отбоя и рявкнул: «Рота, подъем!» (в чем-то мы, по его мнению, провинились), его обстреляли мылом со всех коек. Старшина вынужден был ретироваться.

Видите, какие высокие окна и широкие подоконники. А под окнами по тротуару проплывали девушки. Как бы не глядя. У окон стояли суворовцы и смотрели на девушек. Не только смотрели, кое-кто умудрялся на этих смотринах делать на подоконнике стойку на руках, и тогда девушки замирали на улице и смотрели с восторгом и изумлением. Была даже большая разборка, когда один юный атлет проделал этот фокус в голом виде. Потом наше начальство долго пыталось разыскать акробата. Его, конечно, не выдали.

Из этого окна видна Соколовая гора. Сейчас там сооружены парк Победы и монумент «Журавли». Когда мы были кадетами, ничего этого не было. На гору мы бежали бегом. Представляете? Туда, на самый верх, была проложена трасса нашего кросса. Этот кросс — работенка для настоящих мужчин. И асфальтированной дороги, конечно, не существовало. Была утрамбованная тропа, по которой мы бегали.

В парке Победы на вершине горы все деревья в основном мы высаживали. И березы, и тополя. Отсюда мы спускались на лыжах, и всегда соревновались, кто быстрее, так что сами понимаете, летели сломя голову. С вершины прекрасно видно весь город и наше училище на улице Радищева, а вдали за излучиной Волги — железнодорожный мост, который в войну немцы бомбили…

В Калинин (ныне Тверь) отправились после летних каникул. Всем дали деньги на проезд и предписание — 30 августа явиться в Калининское суворовское училище.

Саратовцы, человек десять, перед отъездом собрались у Володи Дашевского, он возле вокзала жил, устроили проводы и поехали сначала в Москву, а дальше по месту назначения.

— Приехали мы в Калинин на улицу Советскую, где расположено училище, на трамвае, — вспоминает Юрий Иванович Скворцов. — Вхожу в спальню.

— Ура! Привет! Родные рожи! — очень хорошие были у нас отношения. Мы были настоящими друзьями…

Продолжали учиться. Но все было другое. Другие люди нас учили, другая атмосфера. Природа другая. Волга 150 метров шириной! Всего! Какое-то оканье, говор совсем не тот. Для меня все проходило болезненно, и Калинин мне не нравился.

Мы по-прежнему с Борисом сидели за одной партой. И койки были рядом. Борис лучше принял Калинин и успокаивал меня, как мог. С ребятами, калининцами, мы дружили. Ну, кадеты везде кадеты. А вот с офицерами не пошло. Но Борис сумел приспособиться и всех к себе расположить. Есть у него такой талант. Харизма, как теперь говорят.

Наши саратовские воспитатели были настоящими людьми и офицерами высшей пробы. Почти все они, к сожалению, умерли довольно рано, потому что они всех себя нам отдали. Сгорели, как свечка, зажженная с двух концов…

КНИГА УЧЕТА ВЫДАЧИ АТТЕСТАТОВ ОБ ОКОНЧАНИИ УЧИЛИЩА

Министерство Обороны СССР

Калининское суворовское военное училище

Дело № 17

126.  Громов Борис Всеволодович

г. р. 7 ноября 1943 года г. Саратов

Год поступления — 1960

Русский язык — 4

Литература — 5

Алгебра — 4

Геометрия — 4

Тригонометрия — 4

Естествознание — 4

История СССР —4

Всеобщая история — 5

Конституция СССР — 5

География — 4

Физика — 4

Астрономия — 4

Химия — 4

Иностранный язык — 4

Военно-техническая подготовка — 4

Черчение — 4

Поведение — 5

Год, месяц и число решения педсовета о выдаче аттестата зрелости — 21 июня 1962 г.

Бывшие кадеты решили создать музей Саратовского суворовского училища. В школе, которая занимает теперь здание училища, отнеслись к этому с пониманием — выделили помещение. Так что музей уже существует.

Есть у музея директор — Жан Жанович Страдзе. Его дед был латышским стрелком. Сам воспитан в семье офицера, погибшего на фронте. Профессиональный историк и беззаветный энтузиаст, он тянет тяжеленный воз, восстанавливая память о саратовских суворовцах.

Когда начали формировать музей, только тогда и поняли, сколько замечательных людей вышло из этих стен.

Семья Валентина Григорьевича Евграфова передала в дар музею картины из его мастерской. Валентин Григорьевич — это тот самый художник, который написал картину «Суворовец на салазках», где изображен Боря Громов во дворе своего старого дома.

Валентин Григорьевич Евграфов — кадет Саратовского суворовского училища первого выпуска (1949). После этого он закончил Львовское пехотное училище и в 1960 году, уже в звании капитана, был демобилизован в связи с сокращением Вооруженных Сил СССР.

Пришлось круто менять жизнь. Валентин Григорьевич сумел подняться на ноги. Стал развивать свое дарование живописца, получил квалификацию, был принят в члены Союза художников.

Его, учитывая необыкновенную сердечную доброту и кротость, как совершенно неконфликтного человека, что в творческой среде встречается крайне редко, избрали секретарем партийной организации саратовского Союза художников.

Сын его, Сергей, пошел в армию по отцовским стопам. Попал в Афганистан, там получил контузию, после этого почти потерял зрение. Сейчас живет в Саратове.

Валентина Григорьевича в декабре похоронили. Но он успел много сделать в память о своей юности. Оставил цикл графических работ, посвященных суворовцам.

В музее хранится медаль Евграфова. Он был сыном полка и участвовал в Великой Отечественной войне.

Еще фото — суворовец со значком гвардии. В наборе 1944 года Саратовского СВУ было много фронтовиков…

Майор Щербинин Михаил Иванович — офицер-воспитатель третьего взвода, прославленный тренер по боксу.

Свою фотографию он подарил одному из суворовцев перед расформированием училища. На обратной стороне снимка написано: «Женя, вспоминай иногда свой коллектив, в котором ты рос и воспитывался, в котором прошли твои юные годы. В этом коллективе формировалось твое мировоззрение, креп характер, развивалась воля. Так пусть же твоя дальнейшая учеба и работа будут ответом на все хорошее, что дало тебе училище и коллектив. Желаю удачи здоровья и успехов. М. Щербинин».

Крепкие ребята. И какие хорошие лица! Такие лица бывают только у людей, уверенных в том, что их жизнь идет правильно. Надо признать, что в те времена система отбора в Суворовские училища работала весьма надежно.

Один кадет дарит другому свое фото с подписью: «Антей был непобедим до тех пор, пока его не оторвали от матери-земли. Так и тебя никто и ничто не сможет победить, пока ты будешь связан со своей родной суворовской семьей. Пиши, дружище, чаще. Не забывай».

Такое могут желать друг другу братья не только по жизни, но и по духу.

Это фотографии выпуска 1953 года, когда Леша Громов, старший брат Бориса, заканчивал училище.

Общая тетрадь отличного стрелка Соколова Игоря. Игорь Михайлович в конечном счете стал моряком дальнего плавания.

После Суворовского он окончил танковое училище. И все равно стал моряком. Точнее «рыбаком» — плавал на траулере «Трудовая слава». Что за рыбу ловил Игорь Соколов? О! Крупная рыба! Американские ракеты морского базирования. Занятная рыбалка! Вот фотография и подпись: «Джоджес-банка, на траверзе города Бостон США — подъем американской ракеты на борт “Трудовой славы”».

Сейчас Игорь Михайлович Соколов живет в Саратове. Помогает супруге. Маринует лук и чеснок так, как больше никто не сумеет. Может с товарищем крепко выпить — здоровье позволяет. Всегда аккуратен и исполнителен, как в училище и как на своей рыбацкой службе.

Вот его суворовские погоны. Вице-сержант. Взвод делился на три отделения. Вице-сержант — командир взвода. Как уже говорилось — это всегда настоящий лидер.

В 1999 году впервые отмечался юбилей — 55-летие училища. В завершение давался замечательный концерт в Саратовском Доме офицеров, на котором пела бесподобная Людмила Зыкина. Известную певицу пригласил на юбилей Борис Всеволодович Громов. Они дружат еще с афганских времен. Людмила Георгиевна пела с особенным чувством. Вокруг были одногодки, общая память, общая послевоенная молодость.

На том концерте бывший кадет Юра Мартьянов прочитал свое стихотворение, которое стало гимном Саратовского суворовского училища.

Пусть мы встречаемся не часто, Но что, друзья, ни говори — И вожделенно, и прекрасно, Что дух суворовского братства У нас у каждого в крови. За службу ратную не ждали Мы ни наград, ни должностей: Служить народу присягали И, что могли, мы все отдали Во славу Родины своей. А где мы только не служили?! Все точки трудно перечесть. Всегда верны Присяге были И честь страны не уронили, А честь Отчизны — наша честь. Как вожделенно и прекрасно: Мы вновь в суворовском строю. Звучит команда: «Ветераны! Держать равнение на знамя — На знамя СВ СВУ!» Поднимем первый тост, ребята, — И капитан и генерал, За командиров наших славных, Учителей, старшин, сержантов, — Кто нас растил и воспитал. Ведь мы встречаемся не часто, И тост второй поднять пора За вожделенный и прекрасный Союз суворовского братства, За нас — ура! ура! ура!

 

Глава четвертая

ОФИЦЕРЫ — НАЧАЛО ПУТИ

ПРИКАЗ

По Ленинградскому дважды Краснознаменному высшему общевойсковому командному училищу имени С. М. Кирова

31 августа 1962 г.

г. Петродворец

§ 1. В соответствии с решением приемной комиссии от 31 августа 1962 г. нижепоименованных суворовцев-выпускников зачислить курсантами 2-го курса:

из Калининского СВУ:

Дашевского Владимира Иосифовича

Семенова Владимира Борисовича

Ильина Валерия Федоровича

Хмельницкого Германа Арсеньевича

Громова Бориса Всеволодовича

Шепилова Владимира Тимофеевича

Бодренко Виктора Ивановича

Морозова Владимира Ивановича

Голошева Петра Петровича

Шумейко Николая Лукьяновича

Маркова Валерия Петровича

Начальник училища генерал-майор (Гига).

Б. В. Громов:

— Военное училище. Все, как положено. И учеба, и спорт, но главное, что запомнилось и повлияло на всю дальнейшую жизнь, — учились мы в Петергофе. Не каждому так везет. Я думаю, что Петергоф — один из самых красивых дворцовых ансамблей на земле. По молодости мне и вовсе не с чем было сравнивать, но и теперь, когда я побывал во многих краях земли, прославленных красотой архитектуры, по-прежнему не нахожу, с чем можно сравнить фонтаны, дворец и парк Петергофа.

За три года учебы я сумел достаточно хорошо узнать Ленинград. В Ленинграде жили наши родственники — семья известного в те времена глазного врача. Это были коренные ленинградцы из тех, что считали большим грехом, если, скажем, кто-то бросал окурок на тротуар. Я и сейчас прекрасно помню строгих питерских бабушек, которые, увидев, что человек бросил что-то мимо урны, обязательно подойдут и вежливо, но непреклонно заметят: «Товарищ, вы что-то уронили». Не помню, чтобы нашелся человек, который после этого не исправил бы свой промах.

С помощью внимательных и гостеприимных ленинградских родственников Борис Громов узнал о городе много такого, чего не понял бы сам и за десятки лет. Он ощутил торжественную тишину Эрмитажа, когда заходишь в его громадные залы одним из первых посетителей и, с некоторой тревогой даже, слушаешь раскатистое эхо собственных шагов, когда картины, скульптуры и все бесчисленные экспонаты этого музея-города словно бы еще не полностью очнулись от своей тайной ночной жизни.

Как любил Борис Громов вглядываться в усатые лица молодых генералов из галереи 1812 года. Кажется, и они тоже, как бы с немым вопросом в глазах, смотрели на него. Да, им было о чем поговорить.

То, что ему показали хотя бы раз, Борис Громов уже никогда не забывал.

Русский музей, Кунсткамера, Артиллерийский музей… Но кроме всего этого существовал еще и сам город, суровый и прекрасный, непохожий ни на один другой. По Ленинграду Громов ходил пешком. Эти прогулки остались в его душе навсегда.

С чем можно сравнить утренний Летний сад, где из густой листвы неожиданно возникают прекрасные мраморные статуи? Где, сам того не замечая, ждешь, что в конце розовой дорожки вдруг мелькнет знакомый силуэт Александра Сергеевича Пушкина в цилиндре, длинном сюртуке, с неизменной щегольской тросточкой в руке.

Как приятно стоять у гранитного парапета Дворцовой набережной, глядя на мощное движение могучей реки.

По Ленинграду можно бродить до бесконечности, как по Эрмитажу, а потом, когда вдруг понимаешь, что силы совершенно оставили тебя, стоит зайти в пирожковую и выпить большую чашку горячего бульона с нежными розовыми мясными пирожками и силы вернутся к тебе, как в сказке…

— Ну а Петергоф, да и все это направление от Ленинграда на город Ломоносов, по сути, особая историческая зона и настоящий заповедник красоты, — продолжает Борис Всеволодович Громов. Я откровенно гордился тем, что мне выпало жить в таком чудесном месте.

За время учебы Ленинград стал моим любимым городом. Москву я люблю тоже, но Москва — это нечто совершенно иное.

Вот еще что запомнилось. Мы много трудились на реставрации Большого дворца — того, что прямо над каскадом фонтанов. Он тогда только еще восстанавливался. Торопились завершить работы к приезду Хрущева. В 1964 году он должен был посетить Петергоф вместе с Тито.

Хрущев и Тито приехали скромно на морском трамвайчике. На пристани было много народа. Они осмотрели каскад фонтанов. Прогулялись по парку, но в Большой дворец не заходили, он не был готов. Восстановление велось плохо, мне даже кажется, что только мы, курсанты, там и работали. За это нас в парк пускали бесплатно, когда были в форме, конечно.

Если вспоминать учебу, то ничего особенно выдающегося в училище я не узнал и сам особенных успехов не выказал. К тому же мне трудно давались точные науки.

На третьем курсе мы сдавали общую физику. Страшный для меня экзамен. Держал я его семь раз!

Многие убеждены, что военные люди обязательно хорошо знают точные науки. Я вполне конкретный пример того, что военную профессию выбирают и природные гуманитарии (искренне себя таковым считаю).

Может быть, это утверждение кое-кому покажется абсурдным, но все знакомые мне курсанты, даже те, кто имел явные математические способности, были убеждены, что знания общей физики никогда и нигде нам не пригодятся. Так оно и случилось. Подтверждаю с высоты прожитых лет и многих испытаний. Не подумайте, что я выступаю за изъятие этой дисциплины из программы военных училищ. Не исключено, что кому-то она может оказаться очень полезной.

Я, по молодости лет, конечно, очень рассердился и решил устроить своеобразную забастовку. На спор объявил своим друзьям, что выучу по общей физике только один билет и буду ходить на экзамен до тех пор, пока его не вытащу…

И вот я пришел на экзамен в седьмой раз!

Пожилая женщина, преподаватель, как всякий специалист, терпеть не могла людей, которые не скрывали антипатии к преподаваемой ею дисциплине. К тому же я сбивал ей график отпуска. Так что переносила она мое присутствие с большим трудом.

Она достала несколько билетов из пачки и положила передо мной. Беру, переворачиваю и вижу… мой!

— Идите, готовьтесь, — говорит она ворчливо. — А если снова откажетесь отвечать, ищите другого преподавателя, я у вас больше принимать не стану.

— Буду отвечать без подготовки.

— Как это, без подготовки?! — она ушам своим не могла поверить.

Я быстро все продекламировал. Как стихи. Признаться, толком и не понимал, что говорю. Заучил. Вызубрил.

Она долго смотрела на меня. Видимо, размышляла — может, я над ней раньше просто издевался?! А не задать ли этому шутнику дополнительный вопросик? Я изо всех сил мысленно убеждал ее, что этого делать не нужно.

— Вот что, молодой человек, — решила она наконец. — Поставлю-ка я вам тройку…

Я робко, но и нахально, если разобраться, напомнил, что оценка идет в диплом.

— В таком случае задам вам еще один…

— Согласен на тройку, — отчеканил я, протягивая зачетку.

Она вздохнула и поставила «удовлетворительно».

Вот это и есть единственная тройка в моем дипломе, все остальное вполне прилично.

По-прежнему большое место в моей жизни занимал спорт. Из-за этого приходилось иногда даже бегать в самоволку. Соревнований было много, мы выступали за разные команды, и начальники не всегда нас отпускали.

Помню, купили билеты в театр, но нас не пустили. Тоже пришлось отправиться в самоволку. Театр еще с саратовских времен играл большую роль в моей жизни. Саратов, это хорошо известно, город с большими театральными традициями, ну а в Ленинграде во все времена было самое высокое в России театральное искусство. Не удивительно, что ради того, чтобы увидеть хорошую театральную постановку, я был готов рискнуть и отправиться в самоволку.

Что еще вспоминается. У нас были довольно сложные отношения с соседями. Это Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени Попова. Оно и сейчас существует, в отличие от нашего, которое расформировано года четыре или пять назад.

Ленинградское высшее общевойсковое училище было создано в 1918 году, а потом переведено из Питера в Петергоф. Ну а у моряков за спиной большая история, и они смотрели на нас свысока. Кому же такое может понравиться? Чаще всего ревнивые отношения возникают из-за девушек. Было у нас, конечно, и это, но главная причина все же заключалась в том, что они моряки — военная элита, а мы простая пехота.

Несколько неприязненные отношения так и оставались, хотя мы вместе ходили на парады, и там мы, естественно, шли впереди. Это было для моряков очень обидно, хотя так происходит всегда.

Парады проводились в Ленинграде на Дворцовой площади. Это тоже, знаете, что-то особое. Больше ведь нигде такой красивой площади нет. Но очень уж трудна была подготовка. Тренировались, можно сказать, сутками, а генеральная репетиция проводилась накануне ночью по полной программе. Вся ночь на это уходила. Пока туда отвезут, пока все отработаем, потом назад, а утром на занятия, и там все, конечно, спали поголовно.

Все-таки военное училище мне трудно сравнивать с Суворовским. Там, при всей суровой армейской дисциплине, было много праздника. Здесь все суше и, пожалуй, скучнее. В основном учеба. Хотя должен признаться, что от военных и точных наук, которым, конечно, отводилось больше всего часов, у меня в голове почти ничего не осталось.

Ну ладно, точные науки, у меня к ним, возможно, не имелось способностей. Но военные науки, ведь я окончил Суворовское и, казалось, должен был их понимать и любить. Но… ни тактики, ни стратегии…

Как бы там ни было, очень большой этап жизни подошел к концу. Выпускнику военного училища Борису Громову предстояло войти в мир армии. Как пойдет его служба? Ровно, от звания к званию, от должности к должности или начнет запинаться и крениться из стороны в сторону? В конечном счете служебная карьера зависит не только от тебя, твоей подготовки и стремлений, а на первых порах даже от твоего ротного командира и командира соседнего взвода, такого же лейтенанта, как и ты.

ПРИКАЗ

Министра обороны Союза ССР по личному составу № 0986

24 июля 1965 г.

Москва

§ 1. Нижепоименованным курсантам, окончившим в июле 1965 года Ленинградское высшее общевойсковое командное училище имени С. М. Кирова, в соответствии со статьей 8, пункт «а», Положения о прохождении воинской службы офицерами, генералами и адмиралами Советской Армии и Военно-Морского Флота присвоить воинское звание лейтенанта и зачислить в распоряжение

КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ПРИБАЛТИЙСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА

Окончивших по специальности командной общевойсковой

С дипломом

Громова Бориса Всеволодовича

Заместитель Министра обороны Союза ССР

маршал Советского Союза М.

Захаров

УКАЗ

Президиума Верховного Совета СССР

О награждении орденами и медалями СССР военнослужащих, рабочих и служащих Вооруженных Сил СССР

За достигнутые успехи в боевой и политической подготовке, поддержание высокой боевой готовности войск и освоение новой сложной боевой техники наградить:

Медалью «За боевые заслуги»

Громова Бориса Всеволодовича — лейтенанта

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР

Н. Подгорный

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР

М. Георгадзе

И вот — командир стрелкового взвода 167-го гвардейского мотострелкового полка 1-й гвардейской мотострелковой дивизии.

Двадцать один год. Первые назначения, первые воинские звания, первая награда…

Отсюда армейская жизнь Бориса Громова движется размеренным шагом воинского устава и кажется однообразной, вернее, однообразно успешной, как и у многих других, кто выбрал этот нелегкий путь не случайно и потому продвигается вперед осознанно и собранно.

Внешне служба в армии выглядит простой, как таблица умножения. Но это только кажется, а в самой сути своей она наполнена скрытым напряжением и драматизмом. Ведь при каждом новом шаге молодой человек должен снова и снова доказывать свою состоятельность, свое право не просто занимать должность, но командовать людьми.

Только в таком неторопливом, размеренном и твердом движении формируется воинский характер, только на этом долгом пути человек начинает осознавать масштаб своих возможностей и формироваться, как личность.

Б. В. Громов:

— Из Петергофа я попал в Прибалтийский округ, в Калининград, бывший Кенигсберг.

Служба была интересной. Я, по правде, ожидал худшего. За полгода до выпуска все разговоры между курсантами сводились к тому, что нас ждет впереди. Какое назначение, какой округ? Понятно, что поначалу всех ожидает взвод — двадцать солдат, но в каком месте будет находиться этот взвод, имеет немалое значение.

Прибалтийский округ не котировался — Европа. Никаких преимуществ. Многие стремились попасть на самый-самый Дальний Восток. На Камчатку, на Сахалин. Это было престижно, там можно быстрее продвинуться по службе — год за два, а потом уже прорываться в центр на хорошую должность.

Я никуда не просился. Что будет, то и ладно.

Попал в Прибалтику и никогда об этом не жалел.

Дивизия очень известная — Первая Московско-Минская, гвардейская мотострелковая, орденов Суворова и Кутузова пролетарская дивизия. Она в Москве формировалась во время Великой Отечественной войны. Ее боевой путь: Москва, Минск, Прибалтика.

Приехало нас в дивизию из училища человек пятнадцать. Распределили по полкам. Очень, конечно, волновался. Это ведь и есть начало настоящей службы. Что за люди? Как встретят?

Захожу в канцелярию. Все помещение в дыму, настоящее Бородино, бардак неописуемый! Противогазы, каски, стулья, наглядные пособия для политзанятий — все в куче. И тут я — свежеиспеченный лейтенант, в парадной форме.

Во главе стола командир роты — капитан, такой матерый мужик, прокуренный. По обе стороны два взводных, два старших лейтенанта.

В своей парадной форме в этой обстановке чувствовал себя неуютно. Доложил. Капитан отмахнулся: «Садись!»

Кавардак этот в канцелярии образовался по причине того, что полк готовился к учениям. Назавтра они уже должны были начаться. Дивизия развернутая, полного состава. Вот почему я считаю, что мне повезло. Не какая-то заштатная дивизия сокращенного состава, а именно полная, работающая по всей программе.

— Ну, лейтенант, готов командовать взводом? — спрашивает меня капитан.

— Так точно, готов.

— Ладно, погладим. Знакомься со своими коллегами! — И представляет мне взводных: — Вот Шаровер, а это Боховер. Шаровер — командир первого, Боховер — третьего взвода. А это, — показывает на меня, — теперь у нас командир второго взвода.

Вроде бы все идет как надо.

Тут мои коллеги хором говорят:

— Встань, салага!

Я вскочил.

— Ты знаешь, как в армии представляются старшим молодые офицеры?

— Понятия не имею! — отвечаю, хотя, конечно, уже все сообразил.

Ну, они тут же стали меня учить — то есть подробно объяснили, куда идти и что там купить… Это происходило днем, во второй, правда, половине. Ну а вечером, на этом же столе, растолкав в стороны карты, каски и агитплакаты, расставили мои покупки и я, как положено, представился «старикам». Все получилось здóрово, хотя я, признаться, и в молодости таких приемов не любил. Но тут все вышло очень душевно и они приняли меня в свои рады. На этом первый армейский рабочий день счастливо подошел к концу.

Ротный сказал, чтобы завтра я явился в рабочем виде. Утром я пришел, конечно, уже не в парадной форме и с легкой головной болью. Был представлен своему взводу. Началась моя служба.

Такой встречи не забудешь! Суровый капитан, который казался мне настоящим стариком, хотя ему было немного за тридцать, и два бравых еврея — два замечательных мужика, которые стали моими друзьями.

Боховер — полковник сейчас. Живет у нас в Московской области в городе Королеве. Мы с ним по-прежнему поддерживаем дружеские контакты. Где Шаровер — не знаю. Пути наши разошлись, к сожалению, и я его потерял.

Служба в Прибалтике была тяжелая, сложная, но интересная и очень мне нравилась.

Вот еще одно необычное дело. Мы много занимались в Калининграде поисками Янтарной комнаты. Той самой, что была вывезена фашистами во время Великой Отечественной войны. Даже план существовал, по которому наша рота раз в три месяца на неделю превращалась в отряд археологов-кладоискателей. На это время нам выделялся определенный участок работ, и мы там копали, лазили по бесчисленным подземельям, простукивали тысячелетние многометровой толщины стены.

Копали в основном в районе знаменитого Кенигсбергского замка. Наземная часть его была сильно разрушена. Но гигантские подвалы со множеством подземных ходов сохранились.

Скажу сразу, никаких следов Янтарной комнаты нам обнаружить не удалось. Находили же мы в основном секретные фашистские подземные заводы. Они были затоплены, но при этом все оборудование прекрасно сохранилось. Помню, вытаскивали оттуда разные станки. Они были покрыты толстым слоем смазки. Станки находились в полной исправности, сотри смазку и можно работать.

Многое здесь напоминало о прошедшей войне. И в армии тогда служило большое количество фронтовиков. У меня был командир батальона подполковник Евтушенко Николай Васильевич. От него мы узнали о войне много интересного. Он был по нашим понятиям совсем старым человеком. Между собой мы называли его «Батя», он пользовался огромным уважением.

«Батя» действительно по-отечески к нам относился, очень любил работать с молодыми офицерами, оберегал и поддерживал. Потом, когда мне пришлось попасть на настоящую войну, я много раз вспоминал «Батю» и благодарил за то, чему он нас научил.

Четыре года я прослужил в Прибалтике. Был командиром взвода, потом командиром роты. Мои друзья — командиры соседних взводов, тоже выросли. Боховер ушел в политработники, Шаровер — теперь уж не помню куда, тогда я его и потерял, о чем жалею.

ПРИКАЗ

Нижепоименованных офицеров освободить от занимаемых должностей и назначить:

2. Лейтенанта Громова Бориса Всеволодовича , командира стрелкового взвода 167-го гвардейского мотострелкового полка — КОМАНДИРОМ СТРЕЛКОВОЙ РОТЫ ТОГО ЖЕ ПОЛКА.

1943 г. рождения, член КПСС с 1966 года, образование: общее — высшее, военное — Высшее общевойсковое командное училище с дипломом в 1965 году. В ВС с 1962 года.

Назначается на высшую должность из числа не аттестованных к выдвижению, как офицер, добившийся отличных показателей взвода в боевой и политической подготовке в течение двух лет.

ПРИКАЗ

В соответствии со статьей 14 Положения о прохождении воинской службы офицерами, генералами и адмиралами Советской Армии и Военно-Морского Флота нижепоименованным офицерам присвоить очередные воинские звания:

старший лейтенант

38. Лейтенанту Громову Борису Всеволодовичу , командиру стрелковой роты 167-го гвардейского мотострелкового полка 1-й гвардейской мотострелковой дивизии

Б. В. Громов:

— Это были годы хрущевского сокращения армии, которое нас, служивших в Прибалтике, к счастью, не коснулось.

Кстати, и отставка Хрущева прошла для нас как-то незаметно. Гораздо большее впечатление осталось даже от убийства президента США Джона Кеннеди. Но то, что к власти пришел Брежнев, мы сразу заметили. Повысились оклады, началось перевооружение, и вообще к армии проявлялось большое внимание. Это мы замечали и ценили.

Тогда я впервые увидел новую технику — боевые машины пехоты (БМП), они и сейчас еще есть. Тогда это были БМП-1, сейчас БМП-3. Я очень любил и люблю технику, и в армии всегда старался сразу же освоить все новинки, которые поступали на вооружение. На БМП я поездил вволю, машина эта произвела на меня огромное впечатление.

Четыре года. Командир взвода и командир роты мотострелковой — это большая школа. Когда остаешься один со взводом, а из солдат две трети старше тебя, тогда ведь три года служили, тут хочешь не хочешь многому научишься.

У меня во взводе служил «пожилой» грузин Георгадзе. Ему исполнилось уже лет 26–27. Это был очень авторитетный товарищ во взводе, настоящий «дед». Был он уже женат, имел нескольких детей. Из-за них-то, видно, и получал отсрочки, но потом его в армию все же забрали. Георгадзе ко мне очень хорошо относился и взял надо мной негласное шефство. Попробовал бы кто-нибудь не послушаться!

Когда он демобилизовался, мы обнялись на прощание и он очень просил меня обязательно приехать к нему в гости.

Прошел месяц или два. Мне позвонили с почты и сообщили, что на мое имя пришла посылка.

Я никаких посылок не ждал. Мои родные в Саратове жили в то время очень трудно, какие уж там посылки, а больше неоткуда и ждать. Почта на территории соседнего полка одна на всю дивизию, чтобы туда попасть, нужно еще выкроить время.

Примерно неделю я никак не мог собраться. Наконец мне командир батальона говорит — поезжай и забери. Уже ему пожаловались.

Отправился на почту. Захожу в помещение, а там запах, ну просто голова кружится! И не пойму, чем пахнет. Почтовые работники на меня так и набросились. «Забирай скорее свою вонючую посылку!» Сразу стала понятна причина их настойчивости.

Забрал я этот «душистый» ящик. Принес домой. Открыл. Весь набит орехами. А внутри этой кучи разбитая бутылка с чачей.

Орехи мы постепенно пощелкали, хотя есть их приходилось только вечером, перед сном, чтобы за ночь этот запах чачи выветрился.

Я, конечно, Георгадзе позвонил, поблагодарил его. Он сразу спросил, понравилась ли чача, я уж не стал его расстраивать, сказал, что очень хорошая. Он тут же с гордостью заметил, что именно для меня ее делал, и обрадовал, что пришлет еще. С трудом уговорил его чачу не присылать.

Вот так, примерно, шла моя служба в Прибалтике. Оттуда я поступил в академию Фрунзе. Это уже новый этап моей жизни.

Итак, первые шаги сделаны, и очень многое в судьбе молодого офицера зависит от того, удастся ли ему поступить в военную академию. Конечно, можно служить и без академии и стать майором или даже подполковником. При известном везении можно пройти и чуточку дальше, но стать генералом и настоящим военачальником невозможно. Причем если время будет упущено, то и пройденная с опозданием академия ничем уже не поможет.

 

Глава пятая

САНАТОРНО-КУРОРТНЫЙ ОКРУГ

Жизнь человека в армии — постоянная учеба. Это прежде всего боевая подготовка, в которой формируются разнообразные профессиональные навыки военного человека. Это умение понять свою роль, утвердиться в качестве командира, стать тем самым «отцом» для своих солдат, каким был ветеран обороны Ленинграда, товарищ деда, Петр Петрович Плеханов, каким стал для самого Бориса Громова его собственный «батя» комбат-фронтовик. Это необходимо. Без этого солдаты не признают твоего права распоряжаться их жизнью и смертью. Но и это не все. Настоящий командир обязательно должен продолжать учебу в высших военных учебных учреждениях.

Б. В. Громов:

— Стать «академиком» — дело не простое. Попасть сюда хотят многие. По службе, однако, все складывалось удачно. Начальство относилось хорошо. С первого же захода меня направили в академию для сдачи экзаменов. Очень помогло то, что к тому времени у меня уже была медаль «За боевые заслуги». Я получил ее как раз за свое любимое дело — освоение новой техники. Медаль давала возможность идти вне конкурса и вместо трех сдавать всего один экзамен.

Однако, по моим меркам, я ведь старался как-то свою жизнь организовывать, поступил в академию все-таки поздно. Через четыре года. Знаю немало ребят моего возраста, которые умудрялись стать академиками даже через два года службы. Поступать нужно с должности не меньшей, чем командир роты. Я командиром роты стал через два года.

Сдал экзамен на «хорошо» и поступил. Но тоже не без приключений.

Мой приятель, начавший учиться в академии на год раньше (я как раз сменил его на должности командира роты), очень за меня переживал и всеми силами старался помочь и едва не переусердствовал.

Экзамены мы сдавали в летнем лагере, в одноэтажном деревянном домике. Я получил билет, сел готовиться. Тут в окне появляется физиономия моего приятеля и его рука прижимает к стеклу бумагу, на которой крупными буквами написаны основные тезисы моего билета.

Мы с ним договорились, что когда я возьму билет, то покажу номер на пальцах, а потом, если мне понадобится помощь, дам ему знак. Билет я ему показал, но сразу понял, что помощь мне не нужна, и потому никаких знаков больше давать не стал. И вдруг вижу в окне его озабоченную физиономию и эту бумагу.

Я замахал на него: «Убери скорее!»

Если б его увидели, меня с экзамена точно бы выгнали.

Слава богу, обошлось.

Кроме этого был еще экзамен по общефизической подготовке. Там для меня особых проблем не было, кроме кросса. Надо было пробежать три километра по пересеченной местности, где-то в пределах 10 минут.

Длинные дистанции я никогда не любил и кроссов, по возможности, старался избегать. Тут, с перепугу, я пробежал очень здорово. Пришел вторым, за парнем, который специализировался по бегу на стайерские дистанции. Правда, после финиша я едва не помер.

Учиться в академии было интересно. Заниматься тут пришлось в основном тем, что мне действительно было необходимо знать. Кроме того, подобралась сильная команда по ручному мячу, и мы очень прилично выступали и среди военных учреждений, и на первенстве Москвы, так что жизнь была интересная и весьма напряженная.

Я никогда не сидел за подготовкой до поздней ночи. Кроме учебы у меня были почти ежедневные тренировки, а после них нужно было отдохнуть, так что я в библиотеке не пересиживал.

Академию закончил с отличием, но в список окончивших с золотой медалью не попал. Этот список давал право выбирать место службы. Так что я такого права не получил.

Во время учебы в академии произошло важнейшее событие моей тогдашней жизни — я женился.

Как было задумано еще в Суворовском училище, когда, прочитав «Войну и мир», я навсегда влюбился в Наташу Ростову, женился на девушке, которую звали Наташей.

В 1970 году я приехал на каникулы домой в Саратов. Тут бабушка буквально насела на меня: «Женись! Смотри, тебе уже двадцать семь осенью стукнет, скоро за тебя уже никто и выходить замуж не захочет!» Взяла меня в оборот, это она умела. Я отбивался из последних сил.

— Как мне жениться, бабушка, если я ни с какими девчонками толком не знаком. Что, мне выйти на улицу и кричать: «Подходите, кто желает выйти за меня замуж!»?

Надо признать, что для военных женитьба всегда большая проблема. Живут в казарме. С утра до вечера служба. Вот и женятся, порой, на ком попало. Мне так не хотелось, а нормальной Наташи, с которой бы я мог познакомиться, пока не находилось.

Бабушка наша была человеком упорным. Если что задумала, ее не остановишь. Она сама начала подыскивать мне невесту. И ведь нашла! Причем рядом.

В нашем же подъезде, только на первом этаже, жила девушка по имени Наташа, мы с ней иногда встречались и даже здоровались. Девушка мне нравилась, но я не решался заговорить и познакомиться ближе. Казалось, ей это может не понравиться… Ну а если совсем честно, я девчонок немного побаивался. Наташа к тому же была очень красивая, ей только что исполнилось восемнадцать, на что ей какой-то лейтенант, когда вокруг столько шикарных парней.

Бабушка, однако, времени не теряла. С Наташиной мамой она была знакома, очаровать бабушка могла кого угодно, к тому же интересы их по данному вопросу сошлись, и они за чаем с вареньем решили нашу с Наташей судьбу.

В следующий приезд бабушка, как бы между делом, привела меня к соседям, познакомила с Наташей и, главное, с ее мамой. Будущей теще я, видимо, понравился, и дальше все решилось очень быстро.

В это же лето я стал женатым мужчиной, а Наташа начала хождения по мукам, которые выпадают на долю каждой девушки, которая мечтает стать генеральшей.

Сразу скажу, что для Наташи это (стать генеральшей) никакого значения не имело. Она была замечательной, нежной и заботливой женой, без которой я очень скоро уже и жизни своей представить не мог. Ну а генеральшей… Она ничего против не имела, да и какая жена не хочет, чтобы карьера мужа развивалась наилучшим образом.

Трудностей было много. Наташа училась в Саратовском педагогическом, и ее нужно было перевести в Москву. Это оказалось делом далеко не простым. Проблема из проблем! Чуть не до министра обороны дошли, чтобы уговорить ректора. Все же удалось перевести в Московский областной педагогический имени Крупской. Но только на заочный, и то в виде исключения.

— Познакомились мы с Громовым с первых дней пребывания в академии имени Михаила Васильевича Фрунзе, еще в Наро-Фоминске на учебных сборах, — вспоминает Александр Александрович Ходов. — Там формировалась после вступительных экзаменов наша учебная группа 4–6, 1969 года поступления. Старшиной группы стал майор Магалов Рубен Григорьевич, в последующем генерал-лейтенант, заместитель командующего войсками Средне-Азиатского военного округа, а затем зам командующего войсками Северо-Кавказского военного округа по гражданской обороне.

Группа подобралась очень толковая. Недаром из наших однокашников вышли: генерал армии Самсонов Виктор Николаевич, который прошел путь от начальника штаба, заместителя командира полка после академии, до начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР и затем начальника Генерального штаба Российской Федерации; Борис Всеволодович Громов, также прошедший большой и славный путь до командующего Киевским военным округом и заместителя министра обороны.

Кстати, Борис Всеволодович был самым молодым на курсе. В академию обычно принимаются офицеры, имеющие определенный опыт практической работы и дослужившиеся до должности не ниже начальника штаба батальона. Бориса Всеволодовича приняли в порядке исключения с должности командира роты.

Несмотря на свою молодость, Громов сразу завоевал в группе авторитет и уважение. Он в меру общительный, корректный, умный человек, к тому же с большим чувством юмора. За все время учебы не вспомню случая, чтобы он кого-то сознательно или случайно, по недомыслию, обидел.

Борис был из тех редких людей, с которыми все советуются. Его сразу избрали секретарем партийной организации группы, так, вместе со старшиной, он стал самым главным человеком в нашей учебной ячейке.

Я сам в трудных случаях всегда обращался к нему и должен признать, что каждый его совет был полезным, хотя если задуматься, то станет понятно, что никаких особенных советов он чаще всего и не давал. Просто очень внимательно выслушивал и, задавая вопросы, помогал разобраться в собственных чувствах. Я очень радуюсь тому, что у меня сложились с Борисом Всеволодовичем особенно теплые отношения, которые продолжаются и по сей день.

Надо сказать, что по-хорошему он общался со многими, но нас, кроме того, сближали спорт, общие взгляды на жизнь, на военную науку и службу.

Особенно притягивало людей бесподобное громовское остроумие.

Я знаю по жизни много веселых людей, но только Громов среди них умел шутить так, что смеялись все и в том числе и человек, над которым пошутили. Такое случается очень редко.

В Громове был виден будущий крупный военачальник. Это вам скажет каждый, кто был с ним рядом в то время. Хотя довольно трудно передать словами, в чем это выражалось. Для меня не было никакой неожиданности в том, что он впоследствии стал стремительно подниматься по служебной лестнице и блестяще осуществил одну из самых замечательных военных операций XX века — вывод советских войск из Афганистана. Думаю, что это не менее поразительная операция, чем легендарные переходы Ганнибала и Суворова через Альпы.

У него был особый военный талант. Подробнее я расскажу об этом позже.

Заметно выделяла его среди всех прекрасная спортивная подготовка. Я, например, был гимнастом и возглавлял сборную академии. Часто приглашал Бориса Всеволодовича в команду. Как бывший суворовец, он был подготовлен всесторонне. Борис уже давно не занимался гимнастикой и потому старался отказаться, но я умел его уговорить и он после короткой, но очень интенсивной подготовки осваивал необходимые комбинации на различных снарядах и выступал всегда очень надежно. Особенно получались у него вольные упражнения и перекладина, где он замечательно крутил большие обороты, мы называли их «солнышко».

Главным его увлечением был, конечно, ручной мяч. Борис, несмотря на свой небольшой рост, был мастером спорта, капитаном и одновременно тренером сборной команды академии, которая очень удачно выступала на первенстве Московского гарнизона и военных учебных заведений. Вообще, спортивные игры у него шли очень здорово. Баскетбол, волейбол. У Громова великолепная координация, легкий высокий прыжок и точность. Просто удивительно было следить за его баскетбольными проходами под щит, когда двухметровые центровые не могли помешать ему забросить мяч в кольцо. Великолепны были его снайперские броски с дальней дистанции и цепкая игра в защите.

Точно так и в гандболе. В отрыве его никто не мог догнать; в проходах, особенно по краю, — остановить. Честно скажу, не помню случая, когда бы наша команда по ручному мячу проигрывала, настолько это редко случалось.

В игре он совершенно естественно становился лидером и другие, тоже очень хорошие игроки, это безропотно признавали, что случается не так уж часто.

В учебе его отличала быстрота усвоения материала. Он вроде бы никогда не корпел над книгами, ему достаточно было прослушать лекцию и поработать на семинарских занятиях. Эта способность позволяла ему знать необходимое и, уже не отвлекаясь, глубоко погружаться в те дисциплины и вопросы, которые его особенно интересовали. А вот тут он, случалось, поражал даже преподавателей.

Я обещал рассказать об особом военном даре Громова. Отчетливо он проявился на старших курсах.

Вот, например, идет занятие по отработке армейской операции. Огромный стол, на нем разложены карты. На них каждый слушатель фиксирует ход операции и постоянные изменения обстановки. Занятия эти продолжались порой по шесть и более часов.

Громов мог пять часов внимательно наблюдать за развитием операции, никаким образом не участвуя в обсуждении. Наконец преподаватель, заподозривший, что Громов просто отлынивает, задавал ему вопрос. Но бывало, что Борис сам поднимал руку. Тут случались удивительные вещи, которые всем крепко запомнились.

Громов брал свою карту, подвешивал ее на стойку и от начала до конца проводил операцию совершенно по-своему, в отличие от кафедральных решений.

Преподаватели, признанные мастера проведения армейских операций, только переглядывались: «Ну, Громов! Ну, Громов!»

Действительно было чему удивиться. Ведь эти операции, как образцово-показательные, готовила вся кафедра. То есть работали признанные армейские стратеги, и вдруг какой-то мальчишка, старший лейтенант, предлагает совершенно иной вариант да еще убедительно доказывает свою правоту.

Думаю, что тут нужно отдать должное и преподавателям кафедры. В основном это были умные и по-настоящему любящие свое дело люди. Они не злились и не старались поставить выскочку на место, а по достоинству оценивали громовские операции и, случалось, вносили их в свои кафедральные разработки, а такое в истории академии случалось очень редко.

Представьте гроссмейстера по шахматам, который разбирает какую-то из своих знаменитых комбинаций. И вдруг слышит от какого-то мальчика в очечках нахальное рассуждение, что все можно провести иначе и даже быстрее прийти к нужному результату. Вряд ли такое поведение доставит маэстро удовольствие, если, конечно, он не гений, который не боится конкуренции и ставит интересы великой игры выше своих гроссмейстерских амбиций.

Таким вот образом особая одаренность Громова проявлялась на занятиях по стратегии и тактике. К концу учебы его авторитет в этом отношении признавался не только слушателями, но и преподавателями.

Не приходится удивляться тому, что он с отличием окончил академию, причем, как я уже сказал, ни в малейшей степени не занимаясь зубрежкой. Почти все свободное время он посвящал самоподготовке и спорту — играм и тренировкам.

Очень любил читать.

Мы жили в общежитии на улице Маши Порываевой, рядом с Домом военной книги, и я видел, как он выходил оттуда с целыми пачками книг под мышкой.

Вот еще о чем мне хочется рассказать. У нас с Борисом Всеволодовичем была общая свадьба!

После второго курса мы разъехались на каникулы в свои родные места. Там оба женились. Когда вернулись в Москву, ребята из группы нам заявили — это, мол, у вас были домашние свадьбы, мы в них не участвовали. Давайте справлять заново.

Учитывая тогдашнюю скудность наших кошельков, мы с Борисом решили объединить две свадьбы. Справляли в кафе на Зубовской площади. Главной ценностью, которую мы принесли с собой, был большой магнитофон с катушками. Под него танцевали. В кафе собрались все пятнадцать человек нашей группы, большинство с женами. Было, конечно, не богато, но очень весело и душевно.

Поздним вечером мы возвращались в общежитие. Магнитофон, как самую большую ценность, нес Гарамов — почти двухметровый дядя. Магнитофон для такого великана не в тягость.

Пересекли Зубовскую площадь, подошли к тому месту, где сейчас располагается Счетная палата, тут наш могучий Гарамов спотыкается, падает и драгоценный магнитофон разлетается на тысячу кусков и кусочков.

Как мы переживали! Но делать нечего. Магнитофон казенный, пришлось собирать деньги и расплачиваться за него.

Тогда мы, трое друзей — я со своей Зоей, Громов с Наташей, и Самсонов с Людмилой — стали семейными людьми, получили отдельные комнаты в одном общежитии и постоянно ходили друг к другу в гости.

Наташа была потрясающим человеком. Добрая, красивая, умная. Ее все любили. А мы с Зоей назвали свою дочь Наташей в ее честь!

Трудно говорить о семейной трагедии и гибели Наташи…

Как же хорошо, что Борис сумел создать с Фаиной новую семью. Ведь оба они оказались жертвами той страшной катастрофы. Он потерял жену, а она мужа и свекра. Просто счастье, что сыновья Бориса Всеволодовича и дочки-близнецы Фаины не стали сиротами. Они живут в новой доброй и дружной семье. И как заслуженная награда — в этой семье появилась чудесная малышка Лизочка. Бог не оставляет добрых людей…

Из совместной учебы вспоминается много различных эпизодов, чаще забавных. Я ведь уже говорил, что в характере Бориса Всеволодовича много юмора. Он умел как-то по-доброму и необидно разыгрывать нас всех.

Помню, шли занятия по авиации. Их вел генерал-лейтенант Лобов — начальник кафедры авиации. Знаменитый летчик и командир, Герой Советского Союза. Четырехчасовое занятие, между парами двадцать минут перерыв.

Было довольно жарко. Лобов повесил свой китель с генерал-лейтенантскими погонами и звездой Героя на стул и вел занятие. После двух часов он ушел на перерыв в преподавательскую комнату, а китель так и остался висеть на стуле.

И вот Борис надевает китель и начинает важно расхаживать перед аудиторией, произнося «мудрые» поучения и давая нам всем смешные характеристики. Выглядело это очень забавно, и все смеялись. Я, на всякий случай, открыл дверь в коридор и смотрел, не покажется ли Лобов, чтобы успеть предупредить Бориса. Вдруг на лестнице-вертушке, мы так ее называли, показывается голова Лобова, он поднимается, идет по коридору… Я кричу Борису, что идет преподаватель, а он, верно, решил, что я его разыгрываю, и продолжает разгуливать в генеральском кителе. Так его Лобов и застал.

Ситуация была, с одной стороны, смешная, с другой — очень неловкая. Громов тут же повесил китель на стул и сел на место. Все притихли, не зная, как поведет себя генерал.

К чести преподавателя, нужно сказать, что он отнесся к этой дерзости спокойно.

— Не спешите, Громов, — сказал он. — Ваше время придет. Будут у вас и генеральские погоны, и Звезда.

Как в воду глядел мудрый Лобов!

Символический эпизод. Мы все, учившиеся в одной группе в академии Фрунзе, встречаясь, обязательно этот случай вспоминаем.

Громов был главный среди нас любитель всяких приколов. Да и сейчас случается, этот чертик в нем нет-нет да проглянет к великому изумлению тех, кто его знает меньше, чем мы.

Кстати, достойным его напарником в этом деле всегда был Самсонов — будущий начальник Генерального штаба РФ. Он и сейчас никогда не упустит возможности пошутить.

Одним словом, большие и сложные дела, которые этим людям приходится делать, не превратили их в сухих и мрачных бюрократов. Природная их веселость и любовь к шутке помогают жить и выдерживать огромные нагрузки, дают возможность расслабиться и снять напряжение не только с себя, но и со своего окружения.

Вот уже упоминавшийся капитан Гарамов. Он обычно сидел с Громовым рядом. Высоченного роста поразительно спокойный человек. Впоследствии он был направлен на Семипалатинский полигон, и там мы с ним не раз встречались. Громов над ним частенько подшучивал, Гарамов же только улыбался. Прошибить его было невозможно. Впрочем, еще раз скажу, шутки Громова никогда не были злыми.

У нас учился в группе капитан Кузнечиков. Учеба давалась капитану туго. Бывал он, и даже не раз, на грани отчисления, и то, что этой беды не случилось, Кузнечикову нужно благодарить Громова. Он, кстати, это прекрасно понимал и на трудных занятиях всегда садился рядом с Борисом. Когда преподаватель поднимал Кузнечикова и задавал вопрос, тот сразу толкал Громова, призывая подсказывать. Борис не подводил.

Однажды на занятии разбирались действия разведывательной группы. Кузнечиков, попавший в академию из внутренних войск, вместо разведывательной группы говорил «розыскная», чем сильно раздражал преподавателя.

Карта была разложена по всей длине стола и по этой карте из пункта «А» в пункт «Б» пробиралась разведывательная группа. Она идет, идет и доходит почти до обреза карты. Тут преподаватель поднимает Кузнечикова и говорит: «Докладывайте дальнейший путь группы».

Борис подсказал. Кузнечиков повторил. Ну а тут карта как раз и кончилась. Преподаватель спрашивает: «Хорошо, а дальше?»

Дальше нужно подложить следующий лист и совместить так, чтобы можно было вести группу по маршруту.

Кузнечиков толкает Бориса ногой, и тот подсказывает: «В партизаны, Кузя».

Кузнечиков повторяет.

Все замерли.

Первым захохотал преподаватель, за ним все мы вместе с Кузнечиковым. «Огородами к Чапаеву!» — буквально рыдал преподаватель.

Ну а если преподаватель смеется, он уже двойки не поставит. Так Кузнечиков и в этот раз выскочил сухим из воды.

Еще был случай. Кузнечикова спросили, каковы обязанности заместителя командира полка по тылу. Борис сразу достает книжку «Войсковой тыл», раскрывает на той странице, где перечислены обязанности, и подкладывает незаметно. Кузнечиков добросовестно читает.

У нас тогда ответы разделялись на три способа: воробьиный, лошадиный и партизанский.

Воробьиный — это когда отвечающий бойко чирикает и как бы постоянно клюет, незаметно подглядывая и сразу поднимая голову. Это — для ловкачей, к тому же ориентирующихся в теме.

Лошадиный способ примитивнее. Опустил голову, уперся и читай. Это — для неподготовленных, но все же знающих хотя бы о чем речь.

Партизанский — это когда вообще ничего не знаешь и молчишь, как партизан на допросе.

Кузнечиков в этом случае отвечал лошадиным способом. Не отрываясь, прочитал то, что подложил ему Громов.

Преподаватель попался настырный и спрашивает: а что еще входит в обязанности заместителя командира полка по тылу?

Борис Всеволодович подсказывает: «Все необходимые заготовки для командира полка делать».

Преподаватель юмор оценил и поставил тройку. Так что и тут обошлось.

Выпускные экзамены Громов сдал прекрасно и особенно отличился на государственном экзамене по общей тактике и оперативному искусству.

ПРОТОКОЛ

заседания Государственной экзаменационной комиссии по Военной ордена Ленина Краснознаменной ордена Суворова академии имени М. В. Фрунзе Подкомиссия № 1 ОТП

6 июня 1972 г.

О приеме государственного экзамена по ОБЩЕЙ ТАКТИКЕ И ОПЕРАТИВНОМУ ИСКУССТВУ

от слушателя 3-го курса «А» 1-го факультета

Присутствовали:

Председатель: генерал-майор Федоренко С. А.

Члены: полковник Карапетян Р. М., полковник Гусаков А. П.

Признать, что слушатель капитан Громов Б. В. сдал государственный экзамен с оценкой ОТЛИЧНО.

ПРОТОКОЛ

заседания Государственной экзаменационной комиссии по Военной ордена Ленина Краснознаменной ордена Суворова академии имени М. В. Фрунзе

Подкомиссия № 1-ОТП

19 июня 1972 года

О защите дипломной задачи № 519. Полковое тактическое учение с боевой стрельбой (для одной из сторон).

Для одной стороны. Наступление МСП с форсированием водной преграды с планомерной подготовкой без применения ядерного оружия.

Для другой стороны. Оборона МСП на водном рубеже без применения ядерного оружия.

От слушателя 3-го курса «А» первого факультета капитана Громова Бориса Всеволодовича

Председатель генерал-майор Федоренко С. А.

Члены: полковник Карапетян Р. М., полковник Гусаков А. П.

Общая характеристика ответов слушателя: ответы на вопросы полные и правильные.

Признать, что слушатель капитан Громов Б. В. защитил дипломную задачу с оценкой ОТЛИЧНО.

После окончания академии Борис Всеволодович был направлен в Майкоп на должность начальника штаба, заместителя командира полка. По прибытии в Майкоп он просит назначить его командиром батальона, то есть на ступень ниже.

Он поступал в академию с должности командира роты и рассудил, что ему не следует перескакивать через очередную важную ступеньку армейской службы — должность командира батальона. При этом он, конечно, понимал, что может застрять в этой должности надолго.

Примерно два года прослужил он командиром батальона (довольно неприятная пауза), но дальше служба снова пошла нормально. Громов был очень сильно подготовлен в академии и, безусловно, выделялся среди тех, кто служил рядом с ним на таких же должностях. Но и тут, надо заметить, сумел со всеми наладить отношения и не нажить себе врагов и завистников. Это исключительно сильное качество Бориса Громова. Оно всегда помогало и помогает ему в жизни.

Все дальнейшие годы, а бывшие «академики» Громов и Ходов служили в разных местах, офицеры постоянно поддерживали связь и, если возникала возможность, встречались. Особенно часто общались, когда Громов служил в Афганистане, а Ходов был командующим внутренними войсками Средней Азии и Казахстана.

Со многими друзьями и однокашниками по академии Фрунзе Борис Всеволодович поддерживает добрые отношения и сейчас.

Б. В. Громов:

— Учеба в академии Фрунзе, на мой взгляд, была особенно хороша тем, что в ней важнейшие занятия, например по тактике, вели не только профессиональные преподаватели и теоретики, но и практикующие командиры. Часто приглашали прочесть цикл лекций командиров полков, дивизий, армий — тех, кому военную работу приходится вести на практике. Не знаю, как сейчас, но в мое время это было общепринятой практикой и приносило большую пользу.

Имею возможность сравнивать учебу в военном училище и академии Фрунзе. Из училища как военный я почти ничего не вынес. Честное слово, Суворовское и то мне больше дало.

Из академии я вышел подготовленным командиром. Здесь мы реально изучали все необходимое в широком диапазоне от батальона до армии. То есть — батальон, полк, дивизия, армия — общевойсковая, танковая (ну, армия, как оперативное звено, скорее познавательно), а в основном батальон, полк, дивизия. И по этим разделам разнообразная и глубокая военная подготовка.

По военному искусству часто выступали бывшие фронтовики. Выступал Соколов Сергей Леонидович. Неторопливая речь такая, степенная, большие знания.

Конечно, разные бывают выступления. Читал лекцию начальник политотдела академии Генштаба. Запомнился прежде всего его маленький рост, приходилось на трибуну ставить специальную подставочку, иначе слушателям была бы видна только генеральская макушка.

Лекция была вполне характерная, и половина слушателей уже крепко, спала, когда он начинал главную часть своего повествования о том, как настоящий политработник должен поднимать солдат в атаку.

В этот момент он громовым голосом выкрикивал: «За Родину! За Сталина! Вперед!»

Тут, когда сладко спящие слушатели подскакивали с ужасом на лицах, генерал добавлял: «Я был единственным, кто шел в полный рост!» Народ смеялся до слез, представляя крохотного генерала, идущего в атаку «в полный рост».

Всякие размышления о том, как быть и кем быть после окончания академии, начались уже на третьем курсе. Вместе с нами учились и пограничники, и ребята из внутренних войск, и из КГБ. Прибыли они в академию со всех концов страны, так что было с кем посоветоваться и узнать, где и как идет служба.

Для меня проблем не было. Я точно знал, что пойду в войска. Хотя было немало и таких, кто стремился зацепиться в Москве любыми способами и на любой должности. Многие этого даже не скрывали. Я же хотел только в войска.

Вначале мне предложили Мурманскую область, Кандалакшу. Там дивизия стояла. Размещена она была интересно — часть до полярного круга, часть за полярным кругом. В общем, очень романтично. Крайний Север, там и выслуга лет, и надбавки. Мы с Наташей обрадовались. Стали готовиться, закупать зимние вещи… И вдруг, когда все было собрано, и я пришел получать документы, мне сообщают — Северо-Кавказский военный округ, город Майкоп.

Я так и сел.

Когда уже настроишься, да еще и успеешь потратиться, такие сюрпризы очень неприятны. Но спорить в армии не положено. Майкоп — значит Майкоп.

Когда наша семья отправлялась на новое место назначения, мы не подозревали, что пробудем там целых восемь лет.

Северо-Кавказский военный округ среди военных расшифровывался как санаторно-курортный военный округ. Не самое подходящее место для двадцатидевятилетнего капитана, с отличием закончившего военную академию. Борис Громов был по-хорошему честолюбив и не скрывал, что еще в детстве поставил перед собой задачу стать генералом. Не краснолицым с избыточным весом широколампасником, владельцем роскошной дачи и рабом сварливой жены, а настоящим военачальником, без которого страна беззащитна и обречена кормить чужую армию.

Громов понимал, конечно, что сложившиеся стереотипы не всегда отражают реальность и хороший, грамотный командир может честно и с большой отдачей работать везде. Другое дело, будет ли замечена и оценена его работа. В санаторно-курортном округе у настоящего командира гораздо меньше шансов отличиться. Настоящая военная работа в таком округе не очень интересует ближнее начальство, которое привыкло жить комфортно и решать все возникающие проблемы не в ходе учений, а на берегу моря возле аппетитно дымящего мангала. С другой стороны, и высокое начальство из центра относится к служащим в санаторно-курортном округе, как к людям уже достаточно награжденным самим своим пребыванием в пляжно-фруктово-шашлычном раю. Следовательно, никакого продвижения по службе в опережающем темпе, на которое Громов всегда был настроен, тут, похоже, не могло быть в принципе.

Впрочем, горевать по этому поводу Громов не собирался. Повезло или не повезло — покажет время. Оно все расставит по своим местам.

Куда тебя направили, там и нужно служить. Честно и от души. Иначе Громов не умел. Без настоящей работы жизнь для него просто не могла быть интересной.

Б. В. Громов:

— Скажу сразу, что ничего санаторно-курортного для меня там не было. Я пришел на должность командира батальона. Наша дивизия в то время была отправлена на китайскую границу (конфликт на острове Даманском), и в Майкопе почти никого не было. Например, в моем батальоне существовала одна полноценная рота, в остальных — только офицерский состав. Командиром этой единственной роты был Шилин Виктор Карпович. (Он и сейчас со мной работает, начальником Главного контрольно-ревизионного управления).

Во всем СКВО я был единственным командиром батальона с высшим военным образованием. Два года на этой должности просидел. Обычно после академии полгода комбатом и пошел дальше… У меня в этот период жизни все как-то затормозилось, и было ощущение, что после успешного в целом начала службы удача от меня отвернулась.

— Лето 1972 года. Я в то время был старшим лейтенантом и командовал 1-й ротой 36-го мотострелкового полка в городе Майкопе, — вспоминает Виктор Карпович Шилин. — Майкоп сам по себе интересный город. В особенности окружающие его горы. Очень красивая быстрая река. Случалось, мы выезжали в пригородные совхозы помогать при сборе урожая черешни, а позже кукурузы. Приятные командировки.

Полк перед этим весной убыл на восток вместе со всей дивизией на усиление Восточной группировки войск. Там происходили известные события на острове Даманском.

Остался второй состав, на базе которого формировалась дивизия. В нашем полку был частично развернут 1-й мотострелковый батальон, командовать которым после академии Фрунзе приехал Борис Всеволодович.

Помню, меня вызвал командир подполковник Владимир Алексеевич Золотухин: «Бери машину, езжай в Белореченск встречать академиков».

Я встречал на перроне сразу трех офицеров, выпускников академии Фрунзе. Первый — майор Бологое Виталий Игнатьевич, он прибыл на должность начальника штаба нашего полка. Второй — Самсонов Виктор Николаевич, ставший впоследствии начальником Генерального штаба. Прибыл он на должность начальника штаба соседнего 129-го полка. Третьим был капитан Борис Всеволодович Громов.

Бологое и Самсонов приехали «бобылями», а Борис Всеволодович с супругой — Наташей, которая в то время уже ждала ребенка. На Наташу невозможно было не обратить внимания — настоящая русская красавица.

Кстати, я сам в то время уже был женат, имел двух детей — сына Игоря и маленькую дочку. У Бориса Всеволодовича первый сын, Максим, родился в ноябре.

Мы сразу подружились и частенько встречались семьями. Зоя, моя жена, как более опытная, помогала Наташе ухаживать за маленьким…

Семья Громовых была замечательная, и до самой Наташиной гибели мы поддерживали дружеские отношения. Часто встречались в 1982 году, когда вместе с Борисом Всеволодовичем учились уже в академии Генерального штаба. Он пришел в академию из Афганистана, где был командиром дивизии. Я — из Генерального штаба. Собирались за столом и за разговорами в общежитии академии на проспекте Вернадского, 25. Но все это потом…

Встретил я, значит, академиков. Развез по местам. Так состоялось первое знакомство.

Мы с Громовым начали работать вместе, так как я был командиром роты в батальоне, который принял Борис Всеволодович.

Служили мы вместе до самого моего убытия в академию Фрунзе. Месяца три еще я был командиром роты, затем получил назначение начальником штаба батальона, первым заместителем Бориса Всеволодовича. Присвоили очередное звание капитана.

Конечно, в неукомплектованном полку служба идет несколько расслабленно, солдат мало, отсутствует основная часть работы.

Лучшие офицеры отправились на Восток, это понятно, там могли начаться боевые действия. Я, конечно, замечал, что у Бориса Всеволодовича чувствовалось какое-то неудовлетворение. Громов ведь был замечательно подготовлен для серьезной работы, он любил и умел командовать. Даже в этих, несколько расслабленных условиях он проявил себя как организованный и грамотный командир. Это сразу почувствовали и офицеры, и солдаты. На первых же стрельбах лень и благодушие моментально исчезли. Стало ясно, что при новом комбате все придется делать в полном объеме, качественно и быстро. Он потребовал четкого выполнения требований устава по огневой подготовке, и все поняли, что это не временное явление, так теперь придется работать всегда. Не всем, конечно, это понравилось, но молодой комбат оказался человеком с характером, пришлось подтянуться. Меня это обрадовало, батальон попал в надежные руки.

Два года мы прослужили вместе, и в 1974 году я убыл в академию Фрунзе. В то время Борис Всеволодович уже стал начальником штаба соседнего полка, и все уже понимали, что Громов перспективный офицер. Чувствовался в нем очень большой интеллектуальный и человеческий потенциал.

Достаточно быстро он стал командиром полка. Затем начальником штаба дивизии. Сменил пожилого полковника Кудрявцева — ветерана, участника Великой Отечественной войны. С этой должности он и отправился в Афганистан.

Что его отличало. Как я уже говорил — большая организованность, требовательность (ничего общего не имеющая с придирчивостью). Очень хорошее знание боевой подготовки и умение организовать процесс обучения, как солдат, так и офицеров.

Уже через год после его приезда смотры и проверки проходили у нас без серьезных замечаний. Офицеры и солдаты знали, что и как нужно делать. Боевая подготовка была на высоком уровне.

Проводились у нас учения. Достаточно сложные и трудные. Северо-Кавказский военный округ расположен в разнообразных природных условиях, тут и знойная степь, и леса, и высокие горы, и стремительные горные реки.

Войскам приходилось совершать трудные марши. Учения, как мне кажется, были той работой, которую Громов умел делать великолепно. Тут он добивался высокой организованности и точности.

Кстати, он очень любил боевую технику. Все, что приходило в полк, все БТР, тягачи, танки, все он обязательно осваивал как водитель и командир на профессиональном уровне. Частенько во время учений его можно было увидеть в кресле водителя БТР или танка.

Знаю, что и в Афганистане он от этой привычки не отказался.

Громов очень легко, красиво даже, работал с картой. Это умение высоко ценится в военном деле. Если командир обладает, как мы говорим, хорошей графикой, то все его замыслы, а наиболее точно они всегда выражены на карте, становятся понятны исполнителям. Это для военного человека не менее важное качество, чем умение в письменном приказе и на словах точно изложить боевую задачу, как в целом, так и во всех деталях.

Человек, умело работающий с картой, почти всегда прекрасно ориентируется и на местности. Борис Всеволодович великолепно ориентировался и всегда умел организовать слаженное движение войск.

Все, кто служил с ним, многому научились. Это я могу сказать о себе. Четкая организация дела стала для меня основным условием, с которого я всегда начинал. Много раз в душе я благодарил Бориса Всеволодовича, привившего мне вкус к четкой организации.

Громова, как командира и человека, можно понять, поработав с ним несколько лет. Только после этого в полной мере почувствуешь, как хорошо он относится к людям и как тонко умеет в них разбираться.

При всей его любви к порядку я не помню случая, чтобы Громов кого-то обидел. Он при необходимости бывал очень требовательным, но никто и никогда не мог бы обвинить его в жестокости и грубости. Борис Всеволодович неконфликтный человек. Его требования были конкретны и справедливы. К примеру, он мог спросить у солдата, где его лопата, и не отступиться до тех пор, пока не выяснит, кто виноват в том, что лопаты нет. Но это не придирка, а понятное, конкретное и справедливое требование. Люди это понимали.

Вообще человека обидеть очень легко. Интонация, с которой сказано самое обычное слово, какой-то неприметный жест могут стать причиной душевной травмы. Тут Громов был всегда поразительно точен и никогда не допускал небрежности в тоне или жестикуляции, в особенности если разговор был трудным и жестким. Очень помогало также присущее ему чувство юмора.

Даже сейчас в политике, где всех людей обычно разделяют на друзей и врагов, у него нет непримиримых противников. Поразительное качество! Он умеет работать в полную силу, не создавая конфликтов. Я не встречал других таких людей.

В 1982 году мы вместе с ним поступили в академию Генерального штаба. К тому времени я и сам уже стал опытнее, повидал в жизни всякое и лучше понял, что же все-таки так привлекает меня в Громове. Это, пожалуй, умение теоретические знания в полной мере применять на практике. Таким образом, получается, что чем больше человек учится, тем сильнее становится как командир.

Не сомневаюсь, что это помогло ему стать самым известным из командующих группой советских войск в Афганистане, ведь именно при нем проведены крупнейшие военные операции и в то же время резко снижены потери в людях и технике.

К сожалению, о времени нашей совместной службы я могу только рассказывать. Фотографий той поры у меня почти нет. Два-три фото. Не имелось тогда у нас ни таких, как сейчас, аппаратов, при помощи которых самый неумелый человек может делать вполне приличные снимки, ни фотопленки хорошей. Об этом остается только пожалеть.

С 1972 года мы знакомы. И по жизни всегда получалось так, что я у него был заместителем. Это меня очень устраивало. Борис Всеволодович — настоящий лидер. Но он умеет по-настоящему ценить дружбу, и потому вокруг него много преданных людей.

УКАЗ

Президиума Верховного Совета СССР О награждении орденами и медалями СССР военнослужащих Советской Армии и Военно-Морского Флота

За достигнутые успехи в боевой и политической подготовке, поддержание высокой боевой готовности войск и освоении сложной боевой техники наградить:

Орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени

Громова Бориса Всеволодовича — майора

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР

Н. Подгорный

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР

М. Георгадзе

Б. В. Громов:

— После того как получил назначение на должность начальника штаба полка, дела мои стали набирать темп. Досрочно — майор. Потом командир полка. Досрочно — подполковник. Начальник штаба дивизии. Досрочно — полковник. Все шло замечательно. Меня должны были аттестовать на дивизию…

Тут приезжает к нам комиссия из Главного управления кадров. Помню, меня пригласили на собеседование первым. Даже фамилию инспектора не забыл (такое не забывается) — Карасев.

Он задал мне первый вопрос:

— Ну, как вы, Борис Всеволодович (не товарищ полковник, а по имени-отчеству, подчеркнуто так душевно), замечательную трилогию генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева, конечно, внимательно изучили?

Что тут отвечать?

— Вообще-то, да, — говорю. — Прочитал…

Сам уже прикидываю, что это он — решил поиздеваться надо мной, как многие кадровики любят, или сознательно топит. Я-то книги эти ни разу не открывал и даже названия знал весьма приблизительно: «Малая земля», «Возрождение», «Целина», кажется, была еще какая-то повесть… Причем вовсе не из принципа не читал, просто времени не нашлось.

— И конспект у вас, конечно, есть?

Киваю и думаю, если издевается, то этим удовлетворится, если нет…

— Очень хорошо. Завтра мне покажете.

Все, думаю, за одну ночь конспект трех книг не сделаешь. Нужно срочно найти чудака, который их действительно законспектировал. Какого-нибудь крепкого политработника. Взять у него, прочитать и завтра показать.

Ну, думаю, дядя, «спокойную» ты мне ночку обеспечил!

Он серьезно так спрашивает:

— Раз вы конспект составляли, вам, конечно, нетрудно припомнить, как Леонид Ильич узнал о начале Великой Отечественной войны, — и смотрит на меня бесконечно честным и ласковым взглядом.

Это уже удар ниже пояса!!!

Вспомнилась знаменитая фотография ТАСС: люди замерли перед громкоговорителем на столбе.

— Как и все, из сообщения по радио… Речь Молотова…

— Так… Будем считать, что забыли. Тогда еще один вопросик. Расскажите-ка про случай с квасом.

— ???

— Вы знаете, — говорю, — я, как человек военный, в большей степени изучал те разделы, где говорится о стратегических достижениях полководца Брежнева, о его замечательных военных операциях… — Ну, и дальше в том же роде…

Он какое-то время меня слушал, явно получая от этого удовольствие. Потом сказал:

— Рано вам, дорогой мой, командовать дивизией. Политически не созрели. Мой вам дружеский совет — сегодня же возьмите в библиотеке книги Леонида Ильича и прочтите их. Уверяю вас, многое для вас откроется в новом свете. Желаю удачи. Не ленитесь. Больше работайте над собой, и все у вас будет хорошо…

Беда не приходит одна. Через неделю после отъезда комиссии выясняется, что на одном из складов дивизии пропало тысяча двести ампул промедола. Это обезболивающее лекарство — наркотик.

Серьезнейшее происшествие. За такие дела отвечал КГБ. Начали разбираться. Дело затянулось. Ну а так как отчитываться было необходимо, все взвалили на меня, и в течение полугода я находился между небом и землей. Никто в то время не дал бы за меня и ломаного гроша.

В конце концов следователям удалось через местных наркоманов, покупавших ампулы, выйти на прапорщика, который имел доступ к лекарствам. Выяснилось, что он в течение полугода этим промедолом торговал.

Только после этого меня оставили в покое. Правда, никто извиниться не подумал.

Ну что же. Худо ли, бедно, еще один период служебной карьеры подошел к концу. Наступил этап исключительно важный и трудный — от полковника к генералу. Шаг, который, в общем-то, очень немногим людям удается сделать.

Но кто мог знать, что следующим этапом в жизни Громова станет война.

 

Часть II

НЕВЕДОМАЯ ВОЙНА

 

Глава первая

АФГАНСКАЯ ТЕТРАДЬ

28 декабря 1979 года советские войска пересекли границу и вступили на территорию Афганистана с целью оказания поддержки народу дружественной страны в отражении внешней агрессии и защите собственных южных рубежей. Формулировка в общем-то несколько расплывчатая, но для военных вполне понятная — образована еще одна группа советских войск за границей, где многим придется послужить.

То, что так вот буднично началась почти десятилетняя война, пожалуй, никто тогда не мог предполагать…

Тридцатисемилетний полковник, начальник штаба 9-й мотострелковой дивизии Северо-Кавказского военного округа, располагавшейся в Майкопе, Борис Всеволодович Громов, знал об Афганистане то же, что и многие другие образованные люди, не имеющие к этой стране какого-то специального интереса.

Афганистан — одно из крупных государств Азии. Общая площадь — 647,5 тыс. кв. км. Граничит с Китаем, Индией, Ираном, Пакистаном и среднеазиатскими республиками Советского Союза. Дружественные отношения Советского Союза с Афганистаном были заложены 27 марта 1919 года, когда молодое Советское государство признало суверенитет и независимость этой страны, ведущей освободительную войну с Великобританией. В августе 1919 года был подписан англо-афганский мирный договор, в результате чего Афганистан стал независимым государством де-юре и де-факто.

В последние годы печать, радио и телевидение сообщали о благоприятных изменениях, происходящих в дружественной стране. Известно, что простые афганцы очень хорошо относятся к русским и называют их шурави — друг.

Для того чтобы разобраться в происходящем, этой информации явно недоставало. К тому же Громова не оставляло смутное предчувствие, что события в Афганистане не просто кратковременный эпизод, из чего следовало, что об этой стране ему следует узнать поподробнее.

Закончив служебный день, по пути домой Громов заглянул в городскую библиотеку. Как во всех местах, где ему приходилось жить, он и в Майкопе сразу же записался в городскую библиотеку. В его переполненный читательский формуляр уже не раз вклеивались дополнительные странички.

Громов спросил какую-нибудь литературу по Афганистану.

— Вас интересует история или современность? — спросила хорошо ему знакомая пожилая библиотекарша.

— И то и другое, Александра Прокопьевна, — ответил Громов.

Пожилая женщина, проведшая все свои сознательные годы среди книг, привычно судила о людях по их библиотечному формуляру. Она с нескрываемой симпатией относилась к молодому полковнику, часто заходившему в библиотеку. В его списке были достойные, на ее взгляд, книги. Настоящая литература — русская и зарубежная. Ему она доставала из укромных уголков такие книги, которые выдавала немногим. К примеру, рассказы и пьесы Леонида Андреева, выпущенные еще до революции издательством Маркса, «Петербург» Андрея Белого, «Зеленые холмы Африки» Эрнеста Хемингуэя.

Читал полковник и то, что, по мнению библиотекарши, обязательно должен изучать настоящий военный человек, — жизнеописания Александра Македонского, Цезаря, Суворова и даже непостижимый для нее труд Карла Клаузевица «О войне».

— Могу предложить двухтомник В. М. Массона и В. А. Рамодина «История Афганистана». Эту книгу я читаю сама, — сказала она с расстановкой, чтобы стала понятна исключительная степень доверия…

По пути домой Громов купил в газетном киоске толстую тетрадь в коленкоровом переплете. Это означало, что он решил отнестись к предстоящему знакомству с историей Афганистана со всей ответственностью.

Такие тетради Громов вел с последних классов Суворовского училища и, несмотря на то, что их накопилось порядочно, всегда возил их с собой. Здесь были законспектированы наиболее интересные работы по военной истории, стратегии и тактике, новым вооружениям, сведения об иностранных армиях. Конспекты очень помогали, когда приходилось готовить выступления на различных учебах и занятиях с подчиненными. Подобных выступлений у старшего офицера бывает по нескольку десятков в год.

Громов не мог знать, на какое время растянется афганская кампания, но почти не сомневался, что по этой теме ему придется не один раз делать информационные сообщения и доклады.

Записи Громова были рассчитаны на разную аудиторию. Как на рядовых солдат, так и на офицеров, знания которых о странах, где ведутся армейские операции, должны быть достаточно глубоки, чтобы реально оценивать ситуацию, в которой приходится действовать. Ну и, что скрывать, для себя самого делал эти записи Борис Громов. История одной из древнейших стран на земле незаметно его увлекла.

Страна, в которую в конце 1979 года были введены советские войска, возникла в уникальной зоне, где проходило становление человечества. Археологические раскопки показывают, что от 100 до 40 тысяч лет назад люди уже освоили здешние долины и предгорья. Жили они в многочисленных пещерах, под скальными навесами, о чем говорят каменные орудия, кости баранов, диких лошадей и оленей, а также рисунки на стенах пещер и гротов.

Эта территория также является зоной возникновения древнейших земледельческих культур. Уже в VII–V тысячелетиях до нашей эры здесь появляются оседлые поселения с глинобитными домами и хранилищами для зерна.

Земляк Громова, саратовец, великий ученый Н. И. Вавилов, на основании геоботанических наблюдений сделал вывод, что эти земли стали одним из центров происхождения и распространения по миру культурных растений.

Территория Афганистана — один из основных перекрестков путей человечества. В доисторические времена тут с севера-запада на юг, в Индию, прошли арийские племена. Они заселили Пенджаб и юг Афганистана. Следом прокатилась миграция ираноязычных племен, сформировавших к середине I тысячелетия до нашей эры основное население этого региона.

В древние времена первой ступенью организации общества был дом — большая семья во главе с патриархом — старым, мудрым мужчиной. Семья жила в многокомнатном жилище, развалины этих построек находят и сейчас.

За домом следовал род, объединяющий несколько патриархальных семей.

Роды объединялись в гатах — область, заселенную племенем или объединением нескольких племен.

Наконец, страна, которую возглавлял правитель.

Территория, на которой располагается современный Афганистан, в те давние времена называлась Бактрия и была населена воинственным народом.

Летом 530 года до нашей эры народ этой страны стал героем одной из величайших сенсаций древности, разгромив непобедимую армию вождя персидской династии Ахеменидов — Кира.

До этого Кир покорил Мидийское царство, разгромил его столицу Экбатану и взял в плен царя Астиага, подчинил себе богатейшее государство Лидию и великий Вавилон. Казалось, ничто не может противостоять могуществу этого древнего тирана. На пути его лежала Бактрия, населенная кочевыми и горными племенами, не представлявшая, на взгляд персидского владыки, серьезной опасности для закаленной в победоносных походах армии Ахеменидов.

Согласно Геродоту, Кир навел мосты через Аракс (имеется в виду Аму-Дарья) и двинулся в глубь страны. Здесь его встретили объединенные силы кочевников. Жестокое сражение закончилось разгромом персидской армии и гибелью самого Кира.

Смерть могущественного царя и разгром непобедимой армии кочевыми племенами произвели сильнейшее впечатление на современников.

В дальнейшем одни завоеватели сменяли других, приходили новые цари и тираны, вырезая до третьего колена родственников предшествующих правителей, но горные и кочевые племена, населявшие дикие ущелья и суровые плоскогорья Гиндукуша и Сулеймановых гор, никому не удавалось покорить.

Полковник Борис Громов с интересом и некоторой тревогой погружался в безбрежное жизнеописание древнейшей на земле цивилизации. Он размышлял о том, что история несомненно является идеальным путеводителем для политиков и полководцев, но ни те ни другие, как ни странно, не желают принимать во внимание уроки прошлого, предпочитая вновь и вновь наступать на те же самые грабли. Похоже, что этих людей объединяет общее убеждение, что история человечества начинается с отданного ими приказа и утверждается движением их войск.

Так думал царь царей Кир, погибший вместе со своей непобедимой армией в предгорьях Гиндукуша. Так поступал последователь Кира Дарий I, железной рукой укротивший Центральную Азию, но не сумевший покорить бактрийские горные племена. В этом же был убежден и любимец Бориса Громова — молодой правитель Македонии Александр, прозванный Великим. Даже этот первый военный гений в письменно зафиксированной истории человечества не сумел аккуратно обойти афганские грабли.

В III веке до нашей эры грандиозная держава Ахеменидов рухнула под ударами легионов Александра Македонского. В трех решающих сражениях Искандер Двурогий (так звали этого завоевателя на востоке) разгромил военные силы последнего Ахеменида — Дария III.

Легионы Александра вступили в Вавилон, Элам и Перейду. Божественный Персеполь — столица Ахеменидов — был разграблен, а легендарный царский дворец, развалины которого и сейчас поражают воображение, сожжен.

И опять, только в заамударьинской Бактрии и Согдиане, на территории современного Афганистана, греческие завоеватели встретили яростное сопротивление. Задолго до описываемых событий в своем труде «История» Геродот сообщает о непокоренных Александром бактрийских племенах, которые он называет пактии. Это и есть, скорее всего, первое упоминание о самом многочисленном народе, населяющем нынешний Афганистан. Пактии — пахтуны, паштуны (пуштуны).

Кровопролитные сражения развернулись на северо-востоке в районе нынешнего Джелалабада. Война с горными племенами оказалась исключительно жестокой и упорной. Сам Александр был серьезно ранен.

Не исключено, что это ранение стало причиной не только преждевременного окончания беспримерного похода к пределам обитаемого мира, но и подорвало здоровье великого завоевателя. 13 июня 323 года в разгар создания своего мирового государства и подготовки новых походов Александр Македонский умер в возрасте 33 лет…

На развалинах империи Александра Македонского наметились контуры трех крупных политических объединений, которые возглавили полководцы Александра: Птоломей — Египет, Антигон — Грецию и Македонию, Селевк — Вавилонию.

Империя Селевка простиралась от Средиземного моря на западе до Индии на востоке. Под его властью оказались Месопотамия, Армения, Каппадокия, Персия, Парфия, Бактрия, Согдиана, Арахосия, Гиркания. Империя Селевкидов была самой могущественной и обширной державой тогдашнего мира.

Восточной столицей империи Селевкидов стали Бактры — один из крупнейших городов Древнего Востока.

Античные авторы называли Бактрию украшением всей Арианы — так в древности именовались территории, входящие сейчас в состав Афганистана. Античная Бактрия была процветающим государством с развитым сельским хозяйством (даже рис тут выращивался), обширными торговыми связями и множеством городов, недаром она называлась «страной тысячи городов».

В VI веке нашей эры в период великой мусульманской экспансии Бактрия оказывается под властью потомков пророка Мухаммеда, создавших великую державу — Арабский халифат. Но вплоть до VIII века непокорные горные племена не давали арабам полностью укорениться здесь.

Тетрадь, которую вел Громов, содержала в сжатом виде древнюю историю Афганистана. Теперь он вполне мог достаточно интересно и полно выступить по этому вопросу. Вот только выводы, которые неизбежно возникали после изучения этого материала, никак не укладывались в характер той политической ситуации, которая возникла в конце 1979 года после введения в Афганистан Ограниченного контингента советских войск.

Небольшое, по научным меркам, историческое исследование, проведенное Громовым, убедительно свидетельствовало, что Советский Союз втянулся в борьбу с теми самыми, никем издревле не покоренными, горными и кочевыми племенами древней Бактрии и современного Афганистана. То, что эти племена поднимутся против любых пришельцев с оружием в руках, не вызывало сомнения. Ведь если что-то устойчивое и существует в мире, то это именно характер народа, его самосознание. Главным принципом афганских племен всегда было желание жить так, как они существовали из рода в род много столетий подряд, и только потом следовало все остальное, что сейчас мы называем политикой и экономикой…

В том, что все будет именно так, убеждали тридцать с лишним веков описанной учеными истории Афганистана. Сам того не замечая, Борис Громов все глубже погружался в прошлое одного из самых древних государств на земле. История эта была пропитана пряным ароматом восточной сказки…

В XII–XIV веках горные племена — гурцы (позднее афганцы) оставались непокоренными в своих скальных теснинах. По имени этих непобедимых горцев и вся страна от Сулеймановых гор до Бадахшана и Герата стала называться Афганистаном.

В 1217 году обширные земли вплоть до реки Инд вошли в империю хорезмшахов.

Ала-ад-Дин Мухаммед Второй создал огромное государство и провозгласил себя «новым Искандером» — потомком и наследником Александра Великого.

Откуда было знать хорезмшаху о том, что в 1206 году на самом краю обитаемого мира в неведомых монгольских степях на реке Онон состоялся курултай, где местный племенной вождь Темучин, сын Есугея, был провозглашен великим каганом и принял почетный титул Чингисхана.

Чингисхан правил до 1227 года и за это время покорил полмира, пройдя от Тихого океана до Средиземного моря. Подобный масштаб завоеваний не снился самому Александру Македонскому и более никогда в человеческой истории не был достигнут.

В 1219 году монголы обрушились на Среднюю Азию.

Великое государство «нового Искандера» было сметено лавой монгольской конницы.

В 1229 году накатилась вторая волна монгольского нашествия. Некогда многолюдные и богатые земли опустели. Увеличивалось только количество монгольских и тюркских племен, осевших в захваченных странах. Такова была политика монгольских эмиров, позволявшая им править без оглядки на местное население.

Из этих пришлых племен со временем образовался народ хозарейцев, составивший немалую часть населения Афганистана. По традиции предков конные орды хозарейцев совершали жестокие набеги на соседние земли, о чем писал знаменитый путешественник Марко Поло, имевший несчастье попасть к ним в плен.

Язык хозарейцев некогда был монгольским. Немалое влияние монголы оказали и на языки других народностей Афганистана. Так, общим для всех понятием стало слово «джирга» от монгольского «джиргу» — межплеменной суд, «улус» — поселок.

Сопротивление захватчикам, однако, не прекращалось, несмотря на жестокое подавление восстаний. В преданиях гильзаев и других афганских племен сохранились воспоминания о героической борьбе против монголов.

Империя Хулагидов — потомков Чингисхана — постепенно превращалась в слабо управляемую конфедерацию, в которой сформировались не только самостоятельные страны, подобные государству Куртов, образованному племенами гильзаев, но и обширные территории, где бесконтрольно властвовали афганские разбойники, именуемые гинган и хахаран. В течение столетия они грабили купцов, путешественников и послов, направлявшихся с запада в Индию и Китай. Эти разбойничьи государства имели даже свои законы, по которым грабежи должны были совершаться с таким расчетом, чтобы люди и часть товаров все же доходили до пунктов назначения и необходимое разбойникам движение на караванных путях не прекращалось.

В Южном Хорасане заявило о себе первое в средневековой истории «социалистическое» государство сарбадсаров, объединившее мелких феодальных землевладельцев с удивительной для тех времен идеологией — равенства всех людей. Сарбадсары одевались в одинаковую одежду и культивировали общие трапезы. Государство это просуществовало несколько десятков лет, несмотря на яростные попытки Хулагидов сокрушить его. Армия добровольцев, сформированная народным государством, нанесла ряд тяжелых поражений регулярным войскам.

Наконец империя потомков Чингисхана — Хулагидов распалась окончательно.

Государство Куртов обрело независимость и просуществовало еще пол века. За это время бурно расцвел Герат, ставший крупнейшим городом Средней Азии.

Новая беда пришла с севера, где в Самарканде утвердился грозный эмир Тимур. «Тимур и ланг» (Хромой Тимур) — в передаче европейских авторов «Тамерлан».

Один из первых своих походов Тамерлан направил в Куртское государство, разгромил его и овладел Гератом. В отличие от монголов, уничтожавших города, где их войска встречали сопротивление, разрушать Герат Тимур не стал, наоборот, сделал его столицей Хорасана. В этом же походе он уничтожил народное государство сарбадсаров.

Надо заметить, что Тимур с особой свирепостью подавлял любые народные выступления, к примеру восстание ремесленников и бедноты в Исфахане. Тогда он приказал каждому своему воину принести по нескольку отрубленных голов восставших. Из этих голов (70 тысяч!) была сооружена гигантская пирамида.

Почти столетний период правления Тимуридов в Средней Азии стал не только периодом жестоких завоевательных войн, но и временем блестящего расцвета науки, культуры и искусства Средней Азии.

Тимуриды сменяли друг друга, по большей части в результате войн, заговоров и убийств. Междоусобицы опустошали землю, но защищенный неприступными стенами Герат сохранил и приумножил свои богатства. Даже простые горожане в тот период были высококультурными людьми. Как правило, они знали арабский язык и Коран, обладали навыками профессионального чтеца этой священной книги мусульман, свободно ориентировались в старых и новых текстах. В гератском обществе высоко ценились красноречие, знание поэзии, музыки, каллиграфии.

Ярчайшей звездой того времени был Алишер Навои. Поэт, ученый, философ, он оставил неизгладимый след в литературе Афганистана, Средней Азии и всего мира.

По ходу заполнения афганской тетради у Громова начало складываться особенное отношение к различным периодам истории, появились герои, о которых хотелось знать больше. Особенно заинтересовала Громова судьба одного из величайших государей Средневековья Захир ад Дина Мухаммеда Бабура.

История Афганистана XVI века неразрывно связана с именем и деятельностью этого незаурядного человека.

О жизни великого государя известно многое и прежде всего потому, что сам Бабур, будучи не только неукротимым воином, но и талантливым поэтом, создал единственную в своем роде царственную автобиографию «Бабур-наме». Рассказать же владыке Индии и Азии было о чем. Он воевал всю жизнь, терпел поражения, попадал в плен, спасался бегством, но в итоге все равно побеждал и, наконец, создал государство Великих Моголов, которому не было равных в средневековом мире.

С родной земли (родился Захир ад Дин Мухаммед Бабур в 1483 году в семье властителя Ферганы Тимурида Омар-Шейха) он был изгнан своим родственником и главным врагом Мухаммедом Шейбани, покорившим в те времена почти всю Среднюю Азию.

Бабуру пришлось уходить на юг. С остатками своей армии он сумел преодолеть грозные перевалы Гиндукуша, после чего захватил Кабул.

Афганистан стал второй родиной Бабура. Однако отношения его с афганскими горными племенами складывались весьма напряженно. В своей книге Бабур признается, что ему так и не удалось подчинить непокорных горцев, хотя он многократно устраивал жестокие набеги на эти племена.

Тогда Бабур сделал исключительно сильный политический ход. Он женился на дочери малика Шах-Мансура — вождя одного из самых влиятельных племен Афганистана — юсуфзаев.

Женитьба Бабура на прекрасной Биби Мубарике стала легендой Афганистана. Предание рассказывает, что впервые они встретились на заоблачном перевале Мора, в чудное весеннее время, когда прямо в снегу расцветают яркие горные первоцветы. Девушка, которая хотела увидеть знаменитого Бабура и остаться при этом неузнанной, была одета в одежду каландара — «святого странника».

Женитьба на прекрасной Биби Мубарике подарила Бабуру дружбу афганских племен и мир в государстве. Только после этого у него появилась возможность, не опасаясь за тылы, отправиться в Индию. Заодно Бабур получил в свою армию воинственных горцев, каждый из которых стоил десятка воинов.

С небольшим войском в 12 тысяч человек Бабур вошел в Индию, где правили семь великих государей — пять мусульманских и два индусских. Над всеми возвышался султан Ибрахим из афганской династии Лоди. Он первым выступил против Бабура во главе стотысячного войска и тысячи слонов.

Такое соотношение сил не оставляло, кажется, Бабуру никаких шансов, но в его распоряжении было новейшее по тем временам оружие — мушкеты и пушки, которыми управлял пришедший на службу Бабуру умелый турецкий мастер Устад Али.

Решающее сражение произошло 12 апреля 1526 года возле города Панипат.

Бабур укрепил свой лагерь цепью связанных ремнями повозок, позади которых были установлены мушкеты и пушки. Войска султана, уверенные в победе над небольшим войском Бабура, ринулись в бой без разведки и попали под кинжальный огонь. Мушкеты и пушки каждым залпом выкашивали настоящие просеки в рядах наступающих.

Ошеломленные громом пушек, слоны метались по полю боя, сокрушая все вокруг. Разгром громадного войска завершила конница Бабура, ударившая с флангов.

Победа была полной — больше 20 тысяч погибших. Среди павших обнаружили и труп самого султана Ибрахима Лоди.

Без серьезного сопротивления Бабур вошел в Дели и Агру. Мечом и золотом (из захваченных хранилищ султана) он подчинил остальных индийских правителей и раздвинул границы своего государства до Бенгалии.

Так возникла крупнейшая держава средневекового мира — государство Великих Моголов.

Бабур всегда любил Кабул, ставший для него второй родиной. В книге «Бабур-наме» много удивительных по красоте поэтических описаний различных уголков Кабульского вилайета. Похоронить себя государь Великих Моголов завещал именно в Кабуле в одном из его тенистых садов, что было исполнено, хотя умер Бабур далеко от Кабула, в индийской Агре.

Могила Бабура располагается в нескольких километрах от окраины старого города у подножия хребта Шердарваза, в парке, носящем имя «Баг-и-Бабур». Могилу осеняют два старинных тенистых чинара, у подножия которых струится сбегающий со склона горы чистый горный ручей.

Бабур оставил после себя великую державу, но государства не вечны и сами Великие Моголы со временем ушли в сумрак прошлого. А вот книга «Бабур-наме» осталась навсегда, поражая современных читателей остротой ума, живой наблюдательностью, а главное, поразительной правдивостью, что особенно выделяет эту царственную книгу из многих ей подобных.

С глубокой грустью познавшего мир человека в завершение своей книги и жизни Бабур признается в отчаянном одиночестве, на которое обречены властители и мудрецы:

Что мне хула, что мне хвала, что мне, Бабуру, мнение людей! Цену познав добру и злу, я одинок до истеченья дней!

Немало в этой великой книге интересных наблюдений и размышлений, посвященных афганским племенам, которые всегда его интересовали. Бабур даже делает первую в истории попытку составить их родословную.

С древних времен известны четыре группы афганских племен, которые называются по именам своих патриархов. Это Сарбани, Батани (или Битани), Гургушт и Каррани (Карлани). Всего племен насчитывается более 380.

Существует легенда, что афганцы — одно из десяти израильских колен, не вернувшееся в Палестину из вавилонского плена. Родословную афганцев по этой легенде возводят к ветхозаветному Иехуде (сыну Иакова) и человеку по имени Афган, сыну царя Саула. Потомки Саула были выдворены Навуходоносором в горные районы Гура, туда, где сейчас располагаются Газни, Кабул и Кандагар. Здесь Кайс — вождь израильтян и потомок Саула в 37-м колене — принял ислам и получил будто бы от самого пророка Мухаммеда имя Абу ар-Рашид (он же Патан). Эта легенда всего лишь одна из многих, но, как говорится, нет дыма без огня, достоверно известно, что в Средние века на территории Афганистана существовали значительные еврейские поселения.

Яркую характеристику горным афганским племенам дает английский путешественник Ричард Стил, который в 1616 году проходил через их территорию на пути из Индии в Персию.

«Эти Кандагарские горы населены свирепым народом, именующим себя агваны или потаны; (они) очень сильны физически, немного белее, чем индийцы, большие разбойники и нередко захватывают целые караваны. Однако ныне, отчасти из страха пред Моголами, но скорее благодаря выгодам, которые приносит им торговля (они поставляют свое зерно, овец и коз, чего у них великое множество, а покупают ткани и другие предметы по необходимости), они усвоили более цивилизованные обычаи. И все-таки, если смогут захватить отбившегося человека сами или (получат его) через других, они продают (пленников) вверх в горы, подрезают им сухожилия ног, чтобы предотвратить побег, и заставляют до конца дней молоть зерно на ручных мельницах и выполнять другие рабские работы».

История Афганистана после Бабура — это история непрерывных восстаний против власти государства Великих Моголов. Тут для военного человека Громова открылось много интересного в боевой практике горных племен.

Афганцы не раз наносили регулярным войскам государства Великих Моголов чувствительные поражения. Например, в горной теснине, которую замыкает перевал Маландрай, было блокировано и побито камнями, спущенными с крутых склонов, большое и прекрасно вооруженное войско кандагарского наместника Заин Хана. Самому полководцу лишь чудом удалось спастись.

Фактическое образование самостоятельного Афганского государства произошло после грандиозного восстания, которое организовал новый лидер горцев Мир Вайс. Он сумел собрать Великую джиргу, на которой и было принято решение о начале священной войны за освобождение родины. Война эта затянулась на много лет.

В 1747 году в Надирабаде (неподалеку от Кандагара) в мазаре Шир-Сух собралась джирга всех племен для избрания Верховного шаха Афганистана. Восемь раз заседала джирга, но ханы — вожди племен — так и не смогли договориться.

Согласно исторической традиции, когда джирга была собрана в девятый раз, слово взял авторитетный суфий Сабир-шах. Он предложил избрать шахом Афганистана Ахмед-хана.

Ахмед-хан был из знатного рода, но племя его не было крупным и богатым. Ахмед-хан уже успел прославиться, как великий воин и полководец. С предложениями мудрого суфия согласилось большинство по принципу: хоть кого, лишь бы не сильного соседа. Вожди крупных племен были уверены, что при таком шахе страной будут править все-таки они.

В ознаменование избрания первого шаха Афганистана суфий Сабир-шах украсил чалму Ахмед-хана колосом пшеницы.

Ахмед-хан оказался сильным и предприимчивым вождем. Он расширил пределы своего государства, присоединив к нему Газни, Кабул и Пешавар. Однако созданная им обширная Дурандийская держава просуществовала недолго.

После смерти Ахмед-хана на престол вступил его сын Тимур-шах. Он перенес столицу Афганистана в Кабул. Время его правления было относительно спокойным, хотя ему постоянно приходилось отражать попытки сместить его силой или в результате дворцового заговора. Многих опасностей ему удалось избежать, но умер он все-таки не своей смертью.

Наступило смутное время феодальной раздробленности.

Борьбу за объединение и восстановление распавшегося Афганского государства начал правитель Газни Дост Мухаммед. Этот политик оказался наиболее сильным из многочисленных претендентов на огромное наследство Ахмед-хана.

Он стал правителем Кабула. Создал регулярную армию по европейскому образцу и вооружил ее длинноствольными мушкетами, созданными, кстати, афганскими мастерами. Это оружие оказалось по многим параметрам лучше европейских мушкетов, что выяснилось довольно скоро в войне с англичанами, спровоцированной мировым лидером колониальной политики — Ост-Индской компанией.

Здесь начинается самый интересный для военного человека период истории Афганистана. Время трех тяжелых войн слаборазвитого азиатского государства с величайшей колониальной империей мира — Великобританией.

Англичан не устраивало существование независимого Афганского государства рядом с их владениями в Индии. Но больше всего они опасались, что через Афганистан к их владениям приблизится Россия, которая вела активную политику в Средней Азии. Опасения англичан были не напрасны, так как эмир Афганистана Дост Мухаммед действительно пытался наладить отношения со своим северным соседом. Он направил в Россию делегацию с письмом к императору Николаю I. Русский перевод этого послания не так давно обнаружен в Оренбургском архиве. «…Возвышенное сердце Амира Сахиба (Дост Мухаммеда) обращается к вам, чтобы утвердить между двумя высокими державами мощь дружества и соотношения управления и чтобы тем самым разносторонность превратить в единство».

В ответ на дружеское послание из России в Кабул была направлена миссия во главе с дипломатом Виткевичем.

В марте 1836 года генерал-губернатором Индии стал лорд Окленд. Он направил Дост Мухаммеду ноту, в которой потребовал выслать миссию Виткевича из Кабула и впредь не вступать ни в какие отношения с Россией.

Это послание, выдержанное в тоне приказа, Дост Мухаммед решительно отверг.

К конце 1838 года войска Ост-Индской компании двинулись на Афганистан. Встретив сопротивление, английские колонизаторы повели себя с жестокостью, не уступавшей карательным акциям Чингисхана и Тамерлана.

Англичане вошли в Кабул и посадили на афганский трон послушного им Шуджу. Дост Мухаммед и его семья очутились в плену и были переправлены в Дели. Победа англичан казалась безоговорочной. К огромной индийской колонии прибавилась еще одна провинция.

Однако с этим не был согласен народ Афганистана. По всей стране начала разгораться партизанская война, в которой отчаянная смелость горцев, великолепное знание местности и уже упомянутые длинноствольные мушкеты уравнивали шансы партизан и английских регулярных войск.

Англичане оказались заперты в нескольких больших городах. Передвигаться по Афганистану они могли не иначе как в сопровождении крупных воинских подразделений.

2 ноября 1841 года в Кабуле вспыхнуло восстание. Руководил им сын Дост Мухаммеда Акбар-хан.

В начале января англичане вынуждены были покинуть Кабул. Этот марш определенно напоминал отступление Наполеона из Москвы. По всему пути английские войска атаковали афганские партизаны, и вскоре огромный обоз, а с ним жены и дети английских офицеров попали в руки афганцев. Акбар-хан объявил, что они стали заложниками, которые могут быть освобождены только в обмен на Дост Мухаммеда и его семью, находящихся в английском плену.

13 января часовые на стенах Джелалабада увидели человека в английском мундире, изорванном в клочья. Он медленно ехал на изможденной лошади. Конь и всадник были жестоко изранены. Это был доктор Брайден — единственный спасшийся из многотысячного Кабульского гарнизона.

Первая Англо-афганская война, начавшаяся в 1838 году, завершилась в 1843-м, когда Дост Мухаммед был возвращен на родину в обмен на английских заложников.

В этой войне победу одержал афганский народ.

После смерти Дост Мухаммеда эмиром Афганистана был провозглашен Шер Али-хан. Это был человек европейски образованный, прекрасно ориентировавшийся в международной обстановке, осведомленный о деятельности Бисмарка и Горчакова. Его идеалом правителя был российский император Петр I. Шер Али-хан мечтал провести столь же решительные реформы и сделать Афганистан развитым государством. Однако в разрозненной и слабоуправляемой стране осуществить это было сложно. К тому же назревала вторая война с англичанами.

21 ноября 1878 года английские войска вновь вступили на территорию Афганистана. Афганцы храбро защищали перевалы, но остановить современную армию не смогли.

20 февраля в Мазари-Шарифе умер Шер Али-хан. Возглавить сопротивление англичанам было некому.

Победа опять казалась полной и безоговорочной. И снова в Кабуле вспыхнуло народное восстание. «Цивилизованные» англичане, как и прежде, в борьбе с мятежниками не постеснялись использовать методы Чингисхана. В центре Кабула была установлена «Карусель смерти» — вращающаяся виселица, на которой вешали за раз по 15–20 человек. Казненных обмазывали горючим веществом и поджигали.

Колонизаторы еще по первой афганской войне должны были бы помнить, что методы устрашения вызывают у афганского народа не ожидаемый паралич страха, а яростную ожесточенность.

Осенью 1879 года войска генерала Робертса были разбиты под Кабулом. Афганцы научились побеждать даже в прямых столкновениях с регулярной армией англичан.

Неудачи в Афганистане стали одной из главных причин смены правительства Дизраэли в Великобритании. На смену консерваторам пришел кабинет либералов во главе с В. Гладсоном.

В это время эмиром Афганистана стал не склонный к продолжению войны Абдуррахман. С ним англичане заключили мирное соглашение.

Размежеванием территории занималась присланная англичанами миссия во главе с крупным чиновником колониальной администрации Дюрандом. В результате и возникла пресловутая линия Дюранда, проходящая по горным хребтам и разрезающая по живому территории племен, живших и кочевавших в этих местах более двух тысячелетий.

Впрочем, пуштуны не заметили этого раздела, а все попытки англичан превратить отошедшие к ним территории в управляемые успехом не увенчались. Горцы и кочевники продолжали жить по своим законам.

В 1901 году эмиром Афганистана был провозглашен Хабибулла-хан. Образцом правителя он считал российского императора Петра Великого, книгу о котором он еще в детстве прочел в прадедовой библиотеке.

Однако вместо реформ Хабибулле-хану пришлось вести бесконечные войны со своими братьями, которые по старой традиции пытались растащить страну на части; потом отбивать дипломатический натиск англичан, желавших провести через Афганистан телеграфные линии и железную дорогу, а для этого добиться от эмира разрешения покупать землю в Афганистане. Довести свои притязания до боевых действий англичанам помешала Первая мировая война.

Соперничество англичан и немцев, старавшихся втянуть Афганистан в войну на своей стороне, позволили Хабибулле-хану успешно поддерживать нейтралитет.

В начале 1919 года эмир Хабибулла-хан был найден в своем шатре мертвым (обычная история). Как и в большинстве удавшихся дворцовых заговоров, убийца не был найден.

К власти пришел Аманулла-хан, известный своими связями с младоафганским движением, ставившим цель преобразовать феодальный уклад и ввести Афганистан в мир современных государств.

Свое правление Аманулла-хан начал с письма вице-королю Индии лорду Челмсфорду о необходимости пересмотра прежних договоров и восстановлении полной независимости Афганистана.

Ответ вице-короля был вежливым по форме, но оскорбительным по смыслу.

6 мая 1919 года ударные силы английской армии начали движение от Пешавара и Хайберского перевала в Афганистан. Вице-король Индии сосредоточил на границе Афганистана 340-тысячную современную армию.

Однако уже в горах английские войска застряли, встретив ожесточенное сопротивление горных племен. Возможно, боевые действия затянулись бы на длительный срок, но в это время афганская армия под командованием генерала Мухаммеда Надир-хана совершила достойный Ганнибала переход через неприступные горные хребты в районе Хоста (даже артиллерия была переправлена во вьюках, которые несли слоны!), вышла к городу Тал и ударила в тыл англичанам.

Генерал Надир-хан стал героем афганского народа, а успех армии послужил мощным толчком к развитию партизанской войны. Против оккупантов выступили племена вазиров, масудов и дауров, всего более 20 тысяч воинов. Вся английская армия от Хайберского перевала до Белуджистана оказалась скованной боями.

Это была самая короткая Англо-афганская война. 3 июня 1919 года было заключено перемирие.

Огромное значение имело также и то, что в эти дни Красная Армия одержала ряд побед на Закаспийском фронте над английскими интервентами и белогвардейцами и продвинулась до Мары и Кушки.

Молодая Советская республика оказала моральную и дипломатическую поддержку афганскому народу в его освободительной борьбе. В Афганистан была направлена миссия Я. З. Сурица. В его верительной грамоте говорилось, что СНК РСФСР назначает его «Чрезвычайным и Полномочным Представителем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики в Центральной Азии, возлагая на него дипломатические отношения с народами независимого Афганистана, независимыми племенами Белуджистана, Хивы и Бухары и с борющимися за освобождение народами Индии, Кашмира и Тибета». Эта верительная грамота от 23 июня 1919 года была подписана Председателем Совета Народных Комиссаров В. Ульяновым (Лениным).

8 августа 1919 года в Равалпинди был заключен прелиминарный (предварительный) мирный договор, по которому Афганистан стал полностью независимым государством. С этого момента, по сути, началось стремительное разрушение величайшей в мире английской колониальной империи.

На всенародном празднике обретения независимости Афганистана присутствовала известная писательница и журналистка из Советской России Лариса Рейснер. Вот отрывок из ее репортажа:

«Племя садится в круг, прямо на земле. Лучший певец, стоя в середине, поет стих, и барабанщик его сопровождает, точно гортанным смехом, тихой щекочущей дробью.

«Англичане отняли у нас землю, — поет певец, — но мы прогнали их и вернули свои поля и дома».

Все племя повторяет рефрен, а английский посол сидит на пышной трибуне, бледнеет и иронически аплодирует.

«Мы сотрем вас с лица земли, как корова слизывает траву. Вы нас никогда не победите».

Тысячи глаз следят за англичанами: вокруг певца стена молчаливых, злорадно улыбающихся слушателей.

«К счастью, не все европейцы похожи на проклятых ференги, — есть большевики, которые идут заодно с мусульманами».

И толпа смеется, рокочет, теснится к трибунам.

«Большевики» — это они понимают. О большевиках поют песни на окраине мира, на границе Индии. «Большевик» — это звучит гордо и сурово у певца, поднявшего над головой винтовку, — английскую винтовку, снятую после боя с побежденного врага».

Завоевать свободу оказалось проще, чем воспользоваться ее плодами. В Афганистане опять началась ожесточенная борьба за власть, продолжавшаяся целое десятилетие. Во время правления падишаха Бочайи Сакао Афганистан вел враждебную по отношению к РСФСР политику и поддерживал басмачей.

В 1929 году падишахом Афганистана стал герой освободительной войны против англичан генерал Надир-хан (принявший звание Надир-шаха). 24 июня 1931 года в Кабуле был заключен «Договор о нейтралитете и взаимном ненападении между Союзом Советских Социалистических Республик и Афганистаном». Договор этот был подтвержден в период правления сына Мухаммеда Надир-шаха, действовал во время Великой Отечественной войны и после нее.

Правление афганской королевской династии, которая устояла даже в ожесточенных войнах с англичанами, было традиционно прервано заговором членов семьи монарха…

Выводы, которые Громов внес в свою афганскую тетрадь, в итоге этого весьма познавательного чтения, как говорится, напрашивались.

Политический процесс в условиях Центральной Азии — это бесконечная череда заговоров, дворцовых переворотов и убийств, которые нередко сопровождались длительными и ожесточенными войнами между претендентами на престол. Процесс этот, весьма условно прикрытый лозунгами о создании справедливого народного государства, продолжается по сей день.

Второй важный вывод состоял в том, что основная масса афганского народа продолжает жить, как и тысячи лет назад, в примитивных условиях родоплеменного строя и простым людям, в принципе, не так уж и важно, кто правит в большом городе Кабуле. При этом свободолюбивые горные и кочевые племена в случае внешней агрессии все как один встают против незваных гостей и сражаются, не щадя жизни. То, что за многие тысячелетия никому так и не удалось их подчинить, говорит, что подобные попытки и сейчас делать не следует.

Понятно, что ни одна страна на свете не может остановиться в своем социальном развитии. Перемены в Афганистане назревали. Монархическое правление оказалось неспособным наладить нормальное развитие страны в современном быстро меняющемся мире.

С 1965 года в стране начала действовать и набирать силу Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА). Партия предложила программу, которая была направлена на улучшение жизни народа и достаточно понятные, пользующиеся широкой поддержкой, демократические реформы.

Летом 1973 года, на третий день своего пребывания с визитом в Париже афганский король Захир-шах узнал о том, что он низложен. Организатором переворота оказалась, однако, не НДПА, а Мухаммед Дауд — двоюродный брат короля и премьер в его правительстве.

Переворот, организованный Мухаммедом Даудом, ничего, по сути, не изменил. Более того, за то небольшое время, пока новый правитель находился у власти, уровень жизни народа, и без того один из самых низких во всем арабском мире, упал более чем в два раза. Не удивительно, что время правления М. Дауда было отмечено ростом оппозиционных настроений. В 1978 году наступил кризис.

Одна за другой были совершены три попытки свержения существующей власти и наконец лидеры Народно-демократической партии Афганистана совместно с несколькими воинскими подразделениями сумели захватить власть в стране.

Мухаммед Дауд был смещен, Афганистан объявлен демократической республикой.

И тут же, по неискоренимой афганской традиции, в правительстве демократического Афганистана началась борьба за власть. Борьба эта привела к расколу НДПА на два крыла, две партии: «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Фракционная борьба партий спровоцировала гражданскую войну, в которую втянулись не только племена и народы Афганистана, но и соседи этой многострадальной страны.

Все это стало понятно несколько позже, а 27 апреля 1978 года Советский Союз радостно приветствовал рождение первого в Центральной Азии социалистически ориентированного государства.

Сам факт его возникновения убедительно опровергал утверждения идеологических противников Советского Союза о том, что коммунистическая идея исчерпала свой потенциал. К тому же территория социалистического лагеря расширялась именно в том направлении, куда в последние годы были устремлены интересы стратегического соперника СССР — Соединенных Штатов Америки.

Руководитель нового государства Генеральный секретарь НДПА Н. М. Тараки говорил на понятном советскому руководству языке. Он утверждал, что отсталый Афганистан сумеет одним гигантским прыжком преодолеть пропасть между дремучим феодализмом и социализмом, и выражал уверенность, что братский Советский Союз окажет молодой республике всю возможную помощь на этом нелегком пути.

Дружеские отношения, возникшие между нашей страной и Афганистаном после апрельской революции, можно было расценивать как стратегическую победу социалистического содружества, показывающую всем западным странам, что их притязаниям на влияние в странах третьего мира могут быть поставлены жесткие ограничения.

К 1978 году Советский Союз накопил богатый опыт поддержки своих партнеров. Не останавливалось советское правительство и перед прямым применением военной силы в Венгрии и Чехословакии. Обширную военную помощь Советский Союз оказывал своим друзьям в самых разных уголках мира — на Кубе, в Африке и во Вьетнаме. Нет ничего удивительного в том, что буквально с первых дней после апрельской революции и в Афганистан непрерывным потоком пошла советская помощь.

Однако уже через год, весной 1979 года, всем стало понятно, что в Афганистане по полной программе разворачивается гражданская война. Пришедшая к власти Народно-демократическая партия вынуждена вести борьбу на два фронта — против стремительно набирающей силу контрреволюции и идеологического раскола («Хальк» и «Парчам») в собственных рядах.

15 марта вспыхнули мощные антиправительственные выступления в Герате. Во главе мятежа стояли выходцы из пуштунских племен (наиболее многочисленной народности Афганистана). Мятеж был поддержан рядом армейских подразделений. Следом раскрыт обширный заговор в Джелалабадском гарнизоне. Такое развитие событий вызвало серьезную озабоченность не только в Кабуле, но и в Москве.

Озабоченность эта в конечном счете привела к тому, что советское руководство приняло решение о вводе войск в Афганистан. Акция была спровоцирована слабостью афганского руководства, политическими и идеологическими интересами самого Советского Союза, его стареющего и не склонного к глубокому анализу руководства.

 

Глава вторая

ПОЛИТБЮРО

Подробности ввода советских войск в Афганистан стали известны не так давно, когда приоткрылись святая святых — архивы ЦК КПСС. Открылись ненадолго, с тем чтобы опубликовать то, что было угодно власти, сменившей коммунистов, после чего архивы снова закрылись не менее глухо, чем раньше. Но в этот короткий промежуток удалось прочесть протоколы заседаний Политбюро, связанные с оказанием помощи правительству и народу Демократической Республики Афганистан.

Получить сверхсекретные протоколы смог бывший командующий 40-й армией Борис Всеволодович Громов. Он первым и опубликовал их в своей книге «Ограниченный контингент».

17 марта 1979 года Брежнев позвонил Кириленко из своего кабинета на даче и заговорил о событиях в Афганистане.

«Это не терпит отлагательства, — сказал он, — собирайте Политбюро. Я приеду завтра».

На спешно собранном заседании Политбюро основным докладчиком был А. А. Громыко. Утром он успел переговорить по телефону с главным военным советником Гореловым и временным поверенным в делах Алексеевым. Советские представители сообщили, что ситуация в Афганистане последние дни значительно обострилась. Центром волнений стал город Герат, где за порядок отвечала 17-я дивизия афганской армии.

Дивизия эта по существу распалась. Артиллерийский и пехотный полки, входящие в ее состав, перешли на сторону восставших и ударили по своим. Банды диверсантов и террористов, просочившиеся с территории Пакистана, без помех бесчинствуют по всей провинции. К бандитам примкнула внутренняя контрреволюция. Во главе восставших, а их буквально тысячи, стоят религиозные деятели.

После этого у Громыко состоялся разговор с министром иностранных дел и заместителем Тараки, Амином, который не высказал особой тревоги относительно положения в Афганистане. Амин был убежден, что армия все контролирует. Главное, считал он, что не зарегистрировано ни одного случая неповиновения губернаторов. То есть все губернаторы на стороне законного правительства. У Громыко возникло подозрение, что Амин не в полной мере владеет ситуацией, сложившейся к настоящему времени. На самом деле, по докладам находящихся в Афганистане советских специалистов, положение в Герате и в ряде других мест тревожное, там беспрепятственно орудуют мятежники.

В середине дня стало известно, что главного военного советника Горелова и поверенного в делах Алексеева пригласил к себе Тараки. Он был настроен совсем не так благодушно, как Амин, и попросил ускорить помощь военной техникой, боеприпасами и продовольствием. Тараки сказал, что, может быть, потребуется помощь по земле и по воздуху. Это надо понимать так, что, возможно, потребуется ввод в Афганистан советских войск, как сухопутных, так и воздушных.

Заключая свое выступление, А. А. Громыко сказал:

— Считаю, что нам при оказании помощи Афганистану нужно будет прежде всего исходить из главного, а именно: мы ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан. Вот уже 60 лет мы живем в мире и добрососедстве. И если сейчас Афганистан мы потеряем, и он отойдет от Советского Союза, это нанесет сильный удар по нашей политике.

В обсуждении приняли участие Кириленко, Устинов, Андропов, Пономарев.

Слово взял Косыгин:

— Проект постановления, который был представлен, надо серьезно исправить. Прежде всего не нужно нам растягивать поставку вооружений до апреля, надо делать все сейчас, немедленно, в марте. Это первое.

Второе, надо как-то поддержать морально руководство Афганистана, и я бы предложил провести такие меры: сообщить Тараки, что мы поднимаем цену на газ (закупаемый Советским Союзом у Афганистана) с 15 до 25 рублей за тысячу кубометров. Это даст возможность за счет повышения цен покрыть издержки, которые у них имеются в связи с приобретением оружия и других материалов. Нужно, по-моему, дать Афганистану бесплатно это оружие и никаких 25 процентов не называть.

И третье, мы намечаем дать им 75 тысяч тонн хлеба. Я думаю, надо пересмотреть это и поставить Афганистану 100 тысяч тонн. Вот эти меры, мне кажется, следовало бы внести в проект постановления, и таким образом мы поддержали бы афганское руководство морально. За Афганистан нам нужно бороться, все-таки 60 лет мы живем душа в душу. Поэтому я считаю, нам нужно принять товарищеское постановление и серьезно помочь афганскому руководству. Об оплате говорить сейчас не следует, тем более в свободно конвертируемой валюте. Какая у них свободно конвертируемая валюта, мы с них все равно ничего не получим.

Я хочу поднять вопрос: все-таки, что ни говорите, как Тараки, так и Амин скрывают от нас истинное положение вещей. Мы до сих пор не знаем подробно, что делается в Афганистане. Как они оценивают положение? Ведь они до сих пор рисуют картину в радужном свете, а на самом деле мы видим — какие там делаются дела. Люди они, видимо, хорошие, но все-таки многое они от нас утаивают. В чем причина, понять трудно. Я считаю, что нам нужно будет решить вопрос с послом, Андрей Андреевич, скорее. Фактически нынешний посол не является авторитетным, и он не делает того, что полагается.

Кроме того, я бы считал необходимым направить дополнительное количество квалифицированных военных специалистов, пусть они там подробно узнают, что делается в армии.

Далее, я бы счел необходимым принять более развернутое политическое решение. Может быть, проект такого решения разработают товарищи из МИДа, Министерства обороны, КГБ, Международного отдела. Ясно, что Иран, Китай, Пакистан будут выступать против Афганистана, всеми мерами и способами мешать законному правительству и дискредитировать все его действия. Вот здесь и потребуется как раз наша политическая поддержка Тараки и его правительству. Конечно, и Картер будет тоже выступать против руководства Афганистана.

С кем нам придется воевать в случае введения войск, кто выступит против нынешнего руководства Афганистана? Они же все магометане, люди одной веры, а вера у них настолько сильна, религиозный фанатизм настолько бушует, что они могут сплотиться на этой основе. Мне кажется, что надо нам и Тараки, и Амину прямо сказать о тех ошибках, которые они допустили за это время. В самом деле, ведь до сих пор у них продолжаются расстрелы несогласных с ними людей. Почти всех руководителей не только высшего, но даже и среднего звена из партии «Парчам» они уничтожили. Конечно, сейчас нам трудно сформулировать политический документ, для этого надо будет поработать товарищам, как я уже сказал, дать срок три дня.

Я считаю, что не следует афганское правительство подталкивать на то, чтобы оно обращалось к нам относительно ввода войск. Пусть они у себя создадут специальные части, которые могли бы быть переброшены на более острые участки для подавления мятежников.

Устинов. У нас разработаны два варианта относительно военной акции. Первый состоит в том, что мы в течение одних суток направляем в Афганистан 103-ю воздушную дивизию и перебросим пехотно-моторизованный полк в Кабул, а к границе будет подтянута 69-я моторизованная дивизия, а 5-я мотострелковая дивизия находится у границы. Таким образом, за трое суток мы будем готовы к направлению войск. Но политическое решение, о чем здесь говорили, нам нужно будет принять.

Андропов. Политическое решение нам нужно разработать и иметь в виду, что на нас наверняка повесят ярлык агрессора, но, несмотря на это, нам ни в коем случае нельзя терять Афганистан.

Пономарев. К сожалению, мы многого не знаем об Афганистане. Мне кажется, что в разговоре с Тараки надо поставить все вопросы и, в частности, пусть он скажет, каково положение в армии и в стране в целом. У них ведь стотысячная армия и при помощи наших советников эта армия могла бы сделать очень многое. А то какие-то 20 тысяч мятежников одерживают победу. Прежде всего нужно сделать все необходимое силами афганской армии, а потом уже, когда действительно возникнет необходимость, вводить наши войска.

Косыгин. У всех нас единое мнение — Афганистан отдавать нельзя. Отсюда — нужно разработать прежде всего политический документ, использовать все политические средства, для того, чтобы помочь афганскому руководству укрепиться, оказать помощь, которую мы сейчас уже наметили, и как крайнюю меру оставить за собой применение военной акции.

Громыко. Я хочу еще подчеркнуть, что главное, о чем мы должны обстоятельно подумать, это дать ответ, как мы будем реагировать в случае критической обстановки. Тараки уже говорит о тревоге, а Амин пока что высказывает оптимистические настроения. Одним словом, как вы видите, афганское руководство, по-моему, неправильно оценивает положение дел в армии и в стране в целом.

Пономарев. Афганская армия совершила революционный переворот, и я думаю, что при умелом руководстве со стороны правительства она твердо могла стоять и стоит на позициях защиты страны.

Кириленко. Дело в том, что многих командиров в армии посадили и расстреляли, что оказало большое негативное влияние на армию.

Громыко. Одной из важных задач является укрепление армии, это основное звено. Ориентировку надо держать на политическое руководство страны и армию. И все же надо сказать, что афганское руководство многое от нас скрывает. Оно как-то не хочет быть откровенным с нами. Это очень печально.

Андропов. Мне кажется, что нам надо проинформировать об этих мероприятиях социалистические страны.

Кириленко. Мы много уже говорили, товарищи, мнения у нас ясны, давайте подведем итог.

1. Надо будет поручить т. Косыгину уточнить документ, который представлен, записать туда поставки 100 тысяч тонн хлеба, увеличение цены за газ с 15 до 25 рублей, снять вопрос о процентах, о твердой валюте и т. д.

2. Нужно будет поручить т. Косыгину переговорить с т. Тараки, как они оценивают положение в Афганистане и что от нас требуется. При разговоре с Тараки т. Косыгину руководствоваться состоявшимся на Политбюро обменом мнениями.

3. Третий вопрос, о котором здесь говорили, заключается в том, чтобы поручить тт. Громыко, Андропову, Устинову, Пономареву разработать политический документ с учетом обмена мнениями о нашей линии в отношении Афганистана.

4. Нам надо обратиться к Пакистану по линии МИД с тем, чтобы пакистанское правительство не допускало вмешательства во внутренние дела Афганистана.

5. Я думаю, что мы должны согласиться с предложением т. Устинова относительно помощи афганской армии в преодолении трудностей, с которыми она встретилась, силами наших воинских подразделений.

6. Послать в Афганистан хороших военных специалистов как по линии Министерства обороны, так и по линии КГБ для подробного выяснения обстановки, сложившейся в афганской армии и вообще в Афганистане.

7. В нашем проекте постановления должен присутствовать пункт о подготовке материалов, разоблачающих вмешательство во внутренние дела Афганистана со стороны Пакистана, Ирана, США, Китая, и этот материал публиковать через третьи страны.

8. Поручить тт. Пономареву и Замятину подготовить материалы относительно вмешательства Пакистана, США Ирана, Китая и других стран против Афганистана и направлять этот материал для печати по мере его готовности.

9. Нужно продумать внимательно, как будем отвечать на те обвинения, которые могут выдвинуть другие страны против СССР, когда нас будут обвинять в агрессии и т. д.

10. Надо будет разрешить Министерству обороны развернуть две дивизии на границе между СССР и Афганистаном. И наконец, как здесь предлагали, нужно будет нам проинформировать социалистические страны о тех мероприятиях, которые мы наметили.

Есть ли другие предложения у товарищей?

Все. Здесь все учтено.

Таким было первое заседание Политбюро по Афганистану. Из того, что тут приведено, читатель может почувствовать тревожную атмосферу совещания, понять распределение ролей в высшем органе руководства страной. За несколько месяцев, которые оставались до введения на территорию Афганистана Ограниченного контингента советских войск, таких заседаний состоялось немало.

Уже на первом заседании определяются позиции. Ясно, что идею ввода войск в Афганистан поддерживают Устинов и Кириленко. Громыко больше озабочен политической и международной ситуацией. Андропов в основном информирует собравшихся и с большой озабоченностью размышляет о том, что в случае ввода войск на нас неминуемо будет навешен ярлык агрессора. Пономарев напоминает о том, что в распоряжении афганского правительства находится 100-тысячная армия и это очень странно, что регулярная армия не может самостоятельно справиться с мятежниками.

Хотя заседание ведет Кириленко, самый авторитетный член Политбюро, несомненно, Алексей Николаевич Косыгин. Его выступления наиболее содержательны. Позиция взвешена. Он не отметает возможности ввода войск, но видит ее, как последнее средство, на которое Советский Союз вынужден будет пойти, так как — Афганистан мы не имеем права потерять. Эта мысль и есть основное содержание заседания Политбюро по положению в Афганистане.

На следующий день состоялся разговор Алексея Николаевича Косыгина с Нур Мухаммедом Тараки.

На вопрос о положении дел в стране Н. М. Тараки ответил, что положение нехорошее и все более ухудшается. В Герат из Пакистана заброшено более 4 тысяч военнослужащих в гражданской одежде и теперь уже почти вся 17-я пехотная дивизия находится в руках врага. Вся пропаганда мятежников построена на шиитском лозунге: «Не верьте безбожникам, идите за нами».

Тараки напрямую предложил советскому руководству не ограничиваться только пропагандистской и практической помощью, но поставить на советские танки и самолеты афганские знаки и переправить их в Афганистан. Так как правительственные войска не имеют необходимого количества специалистов, Тараки просит прислать вместе с танками и самолетами экипажи, составленные из советских таджиков, узбеков, туркменов, переодетых в афганскую форму, тогда никто ничего не узнает.

Косыгин ответил прямо и жестко, что о такой акции не может быть и речи. Весь мир будет говорить об этом маскараде уже через два часа. В ходе разговора А. Н. Косыгину так и не удалось получить от руководителя Афганистана полной и откровенной информации о происходящем. Становилось понятно, что Тараки рассчитывает усмирить страну с помощью советских войск и будет добиваться их ввода в явной или тайной форме.

На следующем заседании Политбюро обсуждался состоявшийся разговор. Он произвел на всех тяжелое впечатление. Настроение решительно изменилось.

Андропов. Я, товарищи, пришел к такому выводу, что нам нужно очень серьезно продумать вопрос о том, во имя чего мы будем вводить войска в Афганистан. Для нас совершенно ясно, что Афганистан не подготовлен к тому, чтобы сейчас решать все вопросы по-социалистически. Я считаю, что мы не сможем удержать революцию в Афганистане только с помощью своих штыков, это совершенно недопустимо. Мы не можем пойти на такой риск.

Громыко. Я полностью поддерживаю предложение т. Андропова о том, чтобы исключить такую меру, как введение наших войск в Афганистан. Армия там ненадежная. Таким образом наша армия, которая войдет в Афганистан, будет агрессором. Против кого она будет воевать? Да против афганского народа прежде всего и в него надо будет стрелять. Правильно отметил т. Андропов, что именно обстановка в Афганистане для революции не созрела, и все, что мы создали за последние годы с таким трудом в смысле разрядки международной напряженности, сокращения вооружений и многое другое — все будет отброшено назад.

Кириленко. Мы дали ему все. А что из этого? Ничего не пошло на пользу. Это ведь они учинили расстрелы ни в чем не повинных людей и даже говорят нам в свое оправдание, что якобы мы при Ленине тоже расстреливали людей. Видите ли, какие марксисты нашлись!

Черненко. Если мы введем войска и побьем афганский народ, то будем обязательно обвинены в агрессии. Тут никуда не уйдешь.

В конце обсуждения А. Н. Косыгин сделал предложение пригласить в ближайшие дни товарища Тараки на переговоры и сообщить ему, что Советский Союз будет поддерживать афганскую революцию всеми способами, исключая ввод войск…

Следующее заседание Политбюро проходило уже с участием Л. И. Брежнева, который открыл его следующими словами: «Товарищи, я с самого начала событий, которые развернулись в Афганистане, был осведомлен о них. Я проинформирован о беседах т. Громыко А. А. с Амином и т. Устинова Д. Ф. с тем же Амином о последних событиях, которые развертывались там в течение вчерашнего дня, и в связи с этим — о беседе т. Косыгина А. Н. с т. Тараки…

Был поставлен вопрос о непосредственном участии наших войск в конфликте, возникшем в Афганистане. Мне кажется, что правильно определили члены Политбюро, что нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну.

Надо объяснить т. Тараки и другим афганским товарищам, что мы можем помочь им во всем, что необходимо для ведения всех этих действий в стране. Участие же наших войск в Афганистане может нанести вред не только нам, но и прежде всего им».

20 марта Тараки прилетел в Москву. С благодарностью выслушивая обещания советской стороны оказать Афганистану всю возможную помощь, он настойчиво повторял, что самое главное — это советские солдаты. Именно они, по его мнению, могут спасти Афганскую революцию, которая оказалась на краю пропасти.

Длительные переговоры, вначале с А. Н. Косыгиным, А. А. Громыко, Д. Ф. Устиновым, Б. Н. Пономаревым, а вечером с Л. И. Брежневым, ничего не изменили. Стороны остались при своем мнении. Однако Л. И. Брежнев со всей определенностью высказался по вопросу об участии советских войск: ни вводить войска, ни заявлять публично о том, что они не будут введены, не следует.

Политическая ситуация в Афганистане продолжала обостряться. Вооруженным отрядам оппозиции в ряде провинций удалось захватить населенные пункты и целые районы. Упорные бои разгорелись под Джелалабадом. Бандформирования чувствуют себя там настолько уверенно, что совершают нападения на гарнизоны правительственных войск.

Главный военный советник Л. Горелов сообщал в ЦК КПСС и Министерство обороны о настоятельной просьбе Н. М. Тараки прислать хотя бы 15–20 советских боевых вертолетов с экипажами для недопущения мятежных формирований оппозиции в центр страны.

Политбюро пришло решение о нецелесообразности участия советских экипажей боевых вертолетов в подавлении контрреволюционных выступлений на территории Афганистана.

Позиция Политбюро по-прежнему однозначна. Войска вводить не следует… Однако позади ясных доводов, подтверждающих правоту этого решения, подобно надвигающейся грозе, поднимается и нависает неотступная забота: мы не имеем права потерять Афганистан.

Вновь об этом заговорил министр обороны Д. Ф. Устинов, но поддержки не получил. Правда, решительно возражал только А. Н. Косыгин. Большинство промолчало.

В начале лета вооруженные отряды мятежников перекрыли дорогу Гардез — Хост. Почти вся территория вдоль пакистанской границы контролировалась отрядами оппозиции.

Резко возросла боевая деятельность отрядов кочевых племен на востоке и северо-востоке страны. Крупное вооруженное выступление произошло в столичном пригороде Тарахель. Отряд мятежников даже пытался ворваться в Кабул.

В Москве с нарастающей тревогой следили за происходящими в Афганистане событиями, но пока ограничивались увеличением поставок вооружений и боевой техники. Понятно было, что все это работает в Афганистане не более чем на треть своих возможностей. Специалистов по обслуживанию вооружений, а главное тех, кто мог это вооружение и технику профессионально использовать, остро не хватало.

Попытки правительственных войск взять под контроль дорогу Гардез — Хост не увенчались успехом. Стратегическая трасса оставалась в руках мятежников. Ожесточенные бои в этом районе продолжались.

Юго-западнее Гардеза 59-й пехотный полк правительственных войск подвергся внезапному нападению моджахедов. До двух батальонов полка было рассеяно.

Напряженное положение сохранялось в провинции Пактия, где отмечена резкая активизация боевых отрядов мятежных племен джадран и мангал.

По сообщениям из правительства Афганистана, ситуация развивалась таким образом, что в ближайшем будущем грозила стать неконтролируемой…

Постепенно в Политбюро послышались голоса, предлагающие пересмотреть утвержденное решение Политбюро о нецелесообразности введения войск в Афганистан. Складывалось впечатление, что сам Л. И. Брежнев, под влиянием Устинова и Кириленко, склоняется к этому… Только А. Н. Косыгин по-прежнему открыто выступал против введения войск.

На основании устных указаний маршала Советского Союза Д. Ф. Устинова начиная с осени было отдано более тридцати директив, согласно которым на территории Среднеазиатского и Туркестанского военных округов было развернуто около 100 соединений, частей и учреждений. Из этого можно сделать вывод, что группировка сторонников ввода войск в Политбюро начала действовать, не дожидаясь официального пересмотра принятого решения.

Для обоих южных военных округов это было самое крупное мобилизационное развертывание за последние полвека.

Только 24 декабря на совещании руководящего состава Министерства обороны СССР было объявлено о принятии советским руководством решения о вводе войск в Афганистан.

Мысль о том, что мы можем потерять Афганистан, который тут же окажется под контролем США, перевесила все прочие доводы. Роковое решение было принято.

25 декабря в 15.00 советско-афганскую границу перешел отдельный разведывательный батальон 108-й мотострелковой дивизии. Одновременно с разведчиками границу пересекли самолеты военно-транспортной авиации с личным составом и боевой техникой 103-й воздушно-десантной дивизии. Десантники высадилась на кабульском аэродроме.

Основная масса войск вошла в Афганистан по двум направлениям. Первое: Термез — Кабул — Газни. Второе: Кушка — Герат — Кандагар. Перед ними была поставлена цель — взять под контроль основные дороги и опоясать охранным кольцом наиболее важные административные центры страны.

В январе встал вопрос, как называть советские войска в Афганистане. Просто 40-й армией было бы не совсем правомерно, поскольку в ее состав были включены соединения и части центрального подчинения.

По предложению министра обороны Д. Ф. Устинова было утверждено наименование: «Ограниченный контингент советских войск в Афганистане (ОКСВ)».

Почти сразу после ввода войск в Афганистан, в январе 1980 года, A. Л. Адамишин (в будущем заместитель министра иностранных дел России, Чрезвычайный и Полномочный посол) под впечатлением совещания у министра иностранных дел СССР А. А. Громыко записал в своем дневнике:

«Ввели мы войска в Афганистан. На редкость неудачное решение! О чем они думают? Видимо, друг перед другом упражняются в твердости. Мол, мускулы показываем. На деле же это — акт слабости, отчаяния. Гори он синим огнем, Афганистан, на кой хрен ввязываться в совершенно проигрышную ситуацию? Растрачиваем свой моральный капитал, перестанут нам верить совсем. Со времен Крымской войны прошлого века не были мы в такой замазке: все враги, союзники слабые и малонадежные. Если уж они сами не могут управлять своей страной, то не научим мы их ничему, с нашей дырявой экономикой, неумением вести политические дела, организовывать и т. д. Тем более что ввязываемся, судя по всему, в гражданскую войну, хотя и питаемую извне. Неужели урок Вьетнама ничему не научил? Ну куда нам играть роль мирового спасителя, определиться бы как следует, что мы все-таки хотим во внешних (как и внутренних) делах. Но страшно то, что вроде не этим заняты руководители. Их забота — удержаться у власти, внутренние комбинации, демонстрация идеологической принципиальности, в которой мы, кстати, тоже запутались… Акция с Афганистаном — квинтэссенция наших внутренних порядков. Экономические неурядицы, боязнь среднеазиатских республик, приближающийся съезд, привычка решать проблемы силой, догматизм в идеологии — какая там социалистическая революция, какие революционеры, темень та же, что и все. Какая им помощь! С королем-то было лучше всего, слушался».

Политические последствия военной акции, которые предвидели и опасались многие члены Политбюро КПСС, появились буквально на следующий день. Советский Союз оказался в полной международной изоляции. С этого момента наша страна вынуждена была уйти в глухую оборону, которая продолжалась до весны 1989 года, когда был осуществлен вывод советских войск из Афганистана.

 

Глава третья

ПЕРВАЯ КОМАНДИРОВКА

16 января 1980 года вечером Борису Всеволодовичу Громову позвонил командир корпуса и сообщил, что министром обороны подписан приказ, согласно которому он назначается начальником штаба дивизии, находящейся сейчас в Кабуле. Через четыре дня ему надлежит явиться в штаб Туркестанского военного округа и затем улететь в Афганистан. «Действуй. Успеха!» — добавил он сухо, и на том разговор окончился.

Вечером, вернувшись домой, Громов рассказал жене о командировке. Разговор получился невеселым. Ехать придется без семьи, и он не мог даже приблизительно сказать Наташе, насколько они расстаются.

Обычно офицер, которого планировали перевести на новое место службы, заранее узнавал об этом по различным каналам. Борис Громов был уверен, что в ближайшем будущем какие-либо перемещения его не ожидают. Несмотря на периодически возникавшие сложности, он вполне нормально двигался по служебной лестнице. Всего за восемь лет после окончания Военной академии имени М. В. Фрунзе ему удалось пройти путь от командира батальона до начальника штаба дивизии. Путь, который для большинства офицеров укладывается в целую жизнь. Карьера Громова выглядела настолько успешной, что даже разнеслась легенда о том, что он племянник одного из заместителей министра обороны.

Новое назначение выглядело довольно странно. Переводили на равноценную должность да еще Бог знает куда. Что это? Своеобразное обещание новых перспектив? Но каких? Или, на это похоже больше всего, ссылка. Но за что?

В штабе Туркестанского военного округа, в Ташкенте, Громова принял командующий генерал-полковник Юрий Павлович Максимов. Неторопливо и подробно генерал-полковник рассказал Громову о предстоящей службе в Афганистане. Здесь впервые не из путаных слухов и сообщений зарубежных радиостанций, а из уст крупного военного руководителя Громов узнал о том, что запланированная бескровная охранная операция превращается в настоящую войну. Что он должен готовиться к проведению боевых операций, которые в отличие от учений будут связаны с реальными, а не условными жертвами. Тогда же впервые услышал предположение, что война эта будет все больше ожесточаться и продолжится, возможно, не один год.

Встреча запомнилась откровенностью, но больше всего нескрываемой заботой и теплотой, которую достаточно редко случается встречать в среде высшего армейского командования. Как же важен такой разговор для человека, уходящего в неведомый, полный грозных опасностей, мир войны!..

Зато в других отделах штаба округа, где ему пришлось побывать, на Громова смотрели так, будто видели в последний раз. Чувствовалось, что тут ожидают потерь людей и техники. Значит, впереди действительно война.

Аэродром, с которого Громов вылетал в Кабул, находился неподалеку от Ташкента. На летном поле, ежась от утреннего морозца, стояли десятка два офицеров. Все с пистолетами и автоматами. Это были, как он понял, афганские «старослужащие», возвращавшиеся в свои части. Несколько человек, как и он, были без оружия и, видимо, тоже направлялись к новому месту службы. Однако на полевой форме ни у кого не было видно знаков различия, и только он был в форменной шинели с погонами и полковничьей папахе. Знали бы они, что в чемодане у него лежит еще и парадная форма!

Как можно незаметнее Громов снял каракулевую папаху и достал из чемодана скромную зимнюю шапку.

Его манипуляций, похоже, никто не заметил. Люди были непривычно молчаливы и погружены в себя. Все ожидали команды на посадку. Никаких загранпаспортов и виз не было в помине. В самолет садились по списку.

Летели в санитарном Ил-18 с медицинскими носилками вдоль бортов вместо кресел. Тоже недвусмысленный знак войны.

В Баграме, самом крупном аэродроме на территории Афганистана, были уже не знаки, а настоящая пулеметная и автоматная стрельба неподалеку от взлетно-посадочной полосы. Что там происходило, никто толком объяснить не мог. Летчики пожимали плечами и говорили, что в последние дни стрельба слышна очень часто.

В Баграме пришлось заночевать. Вылета на Кабул не давали.

Спали в самолете на тех самых медицинских носилках. Вот тут Громов на себе испытал прелести так называемого резко-континентального афганского климата. Ночью грянул настоящий мороз, градусов за двадцать. Спал, не снимая шинели, и хорошо еще, что у летчиков нашлись подушка и одеяло.

Утро было солнечным. Горы голубой стеной поднимались вокруг аэродрома. Вчера вечером по прилете Громов их не заметил. Вершины ослепительно сияли под утренним солнцем. Чистый, даже сладкий какой-то, воздух высокогорья хотелось пить, как родниковую воду. Так получилось, что война теперь слилась в ощущениях Бориса Громова с голубым холодом горных вершин, полыхающим красным рассветом, ревом прогреваемых авиационных двигателей и уже не страшной при утреннем свете автоматной стрельбой…

Штаб 40-й армии располагался во времянках-вагончиках у подножия холма, на котором стоял дворец Амина, сильно пострадавший после штурма.

Командующий генерал-лейтенант Юрий Владимирович Тухаринов оказался человеком запоминающимся. Высокий, худой, немного сутулый, внешне он слегка напоминал Дон Кихота. Однако командиром был волевым, требовательным и совершенно лишенным расслабленной мечтательности идальго из Ламанчи.

На долю этого генерала выпал сложнейший период. 40-я армия, до самого ее развертывания перед вводом в Афганистан, существовала только на бумаге. Этой армии, сформированной на первых порах из запасников, призванных как бы на учения, довелось осуществить операцию входа на территорию сопредельного государства, а затем до самой замены на кадровых военнослужащих, удерживать занимаемые плацдармы в условиях реальной и постоянно обостряющейся боевой обстановки.

Такое странное решение было принято политическим руководством страны, пребывавшим в полной уверенности, что советские войска непременно окажутся в «дружеском окружении». Неприятностей ждали откуда угодно и прежде всего от заклятых друзей США и НАТО, но только не от самого братского афганского народа (хотя и опасались, что в последующем столкновения возможны с «религиозниками»).

Практически на пустом месте генералу Тухаринову пришлось создавать механизм управления армией, отлаживать связи и взаимодействие с правительственными войсками республики и руководством Афганистана. Надо сказать, что он с этой задачей справился. Справились со своей задачей и вырванные из мирной жизни резервисты. Ввод стотысячного контингента и громадного количества техники на чужую, незнакомую территорию — сложнейшая боевая задача даже для подготовленной регулярной армии — прошел вполне успешно.

Генерал Тухаринов принял Громова в своем вагончике-времянке. Все помещение было завалено картами, и когда Тухаринов предложил Громову сесть, тому пришлось переложить на другой стул кипу бумажных рулонов.

По темным кругам под глазами можно было догадаться, что генерал спит урывками. Разговор получился недолгим и вполне официальным, к тому же постоянно прерывался телефонными звонками.

Некоторые телефонные разговоры вызвали у Громова удивление. Кто-то докладывал командующему, что занял со своим подразделением какой-то плацдарм.

— Ну-ка, давай по карте, — генерал развернул карту, нашел указанное место и начал дотошно расспрашивать, как размещены огневые почки и где первая, вторая роты, как расположены окопы, склады и блиндажи.

«Странно, — думал Громов. — Надо сильно не доверять командирам, чтобы обсуждать на уровне командующего армией вопросы, которыми должен заниматься командир батальона. Неужели они сами там не смогут решить, где расположить минометную батарею, а где вырыть блиндаж?»

Впрочем, уже через несколько дней Громов сам не менее подробно расспрашивал своих подчиненных, как они расположили огневые точки и не забыли ли выкопать окопы полного профиля.

В декабре 1979 года в Афганистан вошли люди, еще недавно работавшие у станков, в поле или на стройке. Они все еще не могли взять в толк, что находятся на войне, где за ошибки, лень или невнимание приходится расплачиваться не выговором от начальника, а собственной жизнью.

Генерал Тухаринов поступал совершенно правильно, иначе потери в 40-й армии с самого начала увеличились бы многократно. Понял Громов и то, какую нечеловеческую тяжесть принял на себя и несет этот далеко не молодой уже человек…

Саратов, набережная Космонавтов, 4, кв. 9

Громову С. В.

10.02.80 г.

Здравствуйте, мои дорогие Ируша, Сережа и Минька!

Вот я и на месте. Уже успел все узнать и врасти в обстановку. Нахожусь рядом с их столицей. Высота здесь над уровнем моря — 1850 м. Город этот видел один раз, то есть был в нем. Одноэтажный небольшой городишко, довольно унылый. Везде страшная нищета и запустенье. Впечатление такое, что попал на 1,5–2 века назад. Обычаев их пока не знаю, да вряд ли кто-нибудь сейчас знает их хорошо.

Вообще обстановка нормальная. Пока что нет ничего определенного в отношении того, какой здесь будет срок службы.

Условия жизни нашей здесь удовлетворительные. Живут все в палатках. Надо сказать, что много грязи, копоти и т. д., короче, обычная полевая жизнь. Сказывается высота. Сейчас здесь много снега, перевалы почти все время закрыты. Днем тепло, все тает и плывет, а с часов 17.00 начинает резко подмораживать и температура доходит иногда до 10–15 мороза. Климат резко континентальный, разница по времени с Москвой 1,5 часа (в Москве — 6.00, у нас — 7.30).

Взаимоотношения с местными жителями — где как. В целом они приветствуют нас (бедняки), но есть случаи и наоборот. Обстановка сейчас вполне нормальная.

Вот такие дела. Писать больше не о чем. Работы — море, это и хорошо, быстрее бежит время.

Всем от меня большой привет. Крепко всех целую и обнимаю.

Ваш Б. Г.

По прибытии в 108-ю мотострелковую дивизию Бориса Громова ожидал большой сюрприз. Конечно, он знал, что ею командует полковник Миронов. Когда Громову впервые об этом сказали, он сразу подумал: «Неужели Валерка?!» Предположение показалось абсурдным, Мироновых в армии, наверное, не многим меньше, чем Ивановых.

Однако комдив Миронов был как раз тот самый Валерка, с которым Громов учился в одной роте Калининского суворовского училища. Туда Валерий был переведен из Ленинградского, а Борис из Саратовского.

На удивление многое совпадало в их судьбе. Оба родились в 1943 году с разницей чуть больше месяца, рано лишились отцов, погибших на фронте, оба неплохо учились и были отличными спортсменами.

После Суворовского оба поступили в Высшие общевойсковые командные училища. Только Громов — в Ленинградское, а Миронов — в Московское. Потом Миронов служил в Группе советских войск в Германии, а Громов — в Прибалтике. Через несколько лет они снова встретились уже в академии имени Фрунзе.

Они не были друзьями, у каждого из них имелся свой круг друзей. Между ними, как-то помимо их воли, установилось некое молчаливое соперничество. Уважительно, признавая взаимную силу, они как бы искоса, незаметно, но внимательно следили друг за другом.

После академии Громов получил батальон, Миронов же ушел на шаг вперед, стал начальником штаба, заместителем командира полка. Обоим не исполнилось и тридцати. С тех пор дороги разошлись, казалось, навсегда. И вот…

Однокашники обнялись от души. Встреча в Афганистане была для обоих настоящим подарком…

— Не думал, Боря, что после академии вот так встретимся!

— Сколько раз хотел спросить, что за комдив Миронов, все никак не получалось, да и не верилось, — отвечал Громов.

— Ну отлично! Очень рад, что ты приехал. Мне настоящий начштаба во как нужен!

— Да… Но если рассказать, как судьба нас с тобой постоянно сводит, точно бы никто не поверил!

Или сказал бы, что это неспроста…

Ныне, спустя почти четверть века после той памятной встречи, придется удивиться еще больше, ибо параллельное движение двух ярких судеб продолжалось и дальше с поразительной синхронностью. Порой эти совпадения так и подмывает назвать мистическими.

Оба стали генералами в Афганистане. Сначала Миронов, спустя три месяца Громов. Оба рано лишились жен. Наташа Громова погибла в авиакатастрофе, супруга Миронова стала жертвой автомобильной аварии. Оба из Афганистана направляются на учебу в академию Генерального штаба. После чего их дороги на какое-то время расходятся.

Генерал Миронов получает направление в Ленинградский, а затем в Прибалтийский военные округа. Громов — 1-й заместитель командующего армией в Прикарпатье, после чего снова отправляется в Афганистан.

С этого момента судьба Громова на виду. Именно ему суждено завершить бесконечную войну и вывести советские войска из Афганистана. Молодой генерал, последним из советских солдат переходящий пограничный мост через Аму-Дарью, сразу становится известен всей стране.

Миронов почти неведом широкой публике, но авторитет его, как крупного военного специалиста в высших военно-политических кругах, необычайно высок.

В очередной раз судьба сводит бывших суворовцев уже в Москве. Оба становятся заместителями министра обороны.

Это было трудное переломное время. Людям приходилось определяться, что для них важнее, чистая совесть порядочного человека или власть и карьера во что бы то ни стало.

В октябре 1993 года оба генерала открыто и резко критикуют применение вооруженных сил против защитников Белого дома, а позже — введение войск в Чечню. После чего, иначе и быть не могло при Ельцине, оба лишаются своих высоких постов. Громов направляется на непонятную должность в Министерство иностранных дел, Миронов — военным экспертом в правительство. С политической сцены они, кажется, сметены навсегда. Но…

В декабре 1995 года Громов избирается депутатом Госдумы, а через четыре года становится губернатором Московской области.

Миронов увольняется в запас и работает в Институте проблем международной безопасности Российской академии наук.

Похоже, теперь мистическая связь двух судеб разорвана окончательно, пути бывших суворовцев разошлись навсегда.

Может быть так, а может, и нет…

Сейчас крупные военные руководители, умеющие к тому же говорить, а главное, думать, пользуются все большим спросом. Не будет ничего удивительного, если мы увидим Валерия Миронова в роли политика. Ну а если такое случится, то продолжение параллельного движения двух незаурядных человеческих судеб продолжится…

Но вернемся в Афганистан 1980 года.

Штаб 108-й дивизии располагался в Кабуле, в противоположной от штаба армии окраине города и представлял собой несколько старых палаток и машин, разбросанных весьма неудобно на склоне горы.

Командир и старшие офицеры жили в кунгах — временных домиках, которые перевозятся на грузовых машинах. Остальные размещались в палатках.

Дрова отсутствовали, и потому буржуйки были приспособлены местными умельцами для того, чтобы топиться соляркой. По утрам из палаток на свет божий вылезали натуральные негры и различить их было можно только после того, как они отмывались от ночной копоти.

Январь 1980 года прошел относительно спокойно. Под контролем 40-й армии находились все крупные города и основные дороги страны. Однако оппозиция не теряла времени даром, уже в конце января начались нападения и обстрелы.

Наивная надежда на то, что афганская революция и помогающие ей войска дружественного государства будут поддержаны народом, рассыпалась в прах. Советских солдат поддерживали только чиновники правительства Афганистана и никем не управляющие местные администрации — люди, назначенные новым руководителем Афганистана Бабраком Кармалем.

В начале февраля боевики оппозиции — душманы — расстреляли военную машину, которая патрулировала участок дороги в окрестностях Кабула. Десять солдат, офицер и водитель, призванные из запаса на несколько недель, погибли.

Это были первые человеческие жертвы, которые пришлось увидеть Борису Громову.

20 февраля в Кабуле вспыхнуло настоящее восстание. Гарнизоны, находившиеся в столице и разбросанные вокруг города, были блокированы местным населением. Боевые отряды оппозиции обстреливали военные городки и заставы вокруг Кабула. Все дороги, в том числе и основная, на перевал Саланг (позже ее назовут «Дорогой жизни»), были перекрыты, подвоз боеприпасов и продовольствия прекратился.

На улицах Кабула строились баррикады, переворачивались и сжигались машины.

Командование армии, имея в войсках 80 % военнослужащих, призванных из запаса, не могло организовать активного противодействия. С большими усилиями ситуацию все-таки удалось взять под контроль. Урок был суровый. Легенда о «дружественном окружении» приказала долго жить. Пришло время реально оценивать ситуацию. Гибель солдат вынудила командование серьезно заняться обеспечением безопасности по военным стандартам. А советское военное и политическое руководство в срочном порядке начало замену запасников на кадровых военнослужащих…

— Наша дивизия вошла в Афганистан 25 декабря, и вот прямо на марше был снят начальника штаба, — вспоминает Лев Борисович Серебров, бывший начальник политотдела 108-й мотострелковой дивизии. — Сняли его за проступок, в котором нужно было бы еще разобраться, но шла операция по вводу войск и устраивать расследование было некогда… Дело в том, что он решил выполнять самостоятельные задачи и вовремя не оказался на том месте, где обязан быть — в штабе дивизии. Его сняли в начале нового, 1980 года, а уже 18 января прибыл Борис Всеволодович Громов.

Когда мы входили в Афганистан, никто и не думал о войне. Население высыпало на обочины дорог. Декабрь. Холодно, мороз. Первый населенный пункт — Ташкурган. Это еще до перевала Саланг. Всего километров 80 от границы. Равнина. Только-только предгорья начинаются. Пять утра. Солнце слепит. Высыпала на обочину вся детвора. Стоят прямо на снегу. Голые. Босые. Ноги красные, как у гусей. Солдаты стали с себя стаскивать все, что только можно, и одевать этих ребятишек. Они нас приветствовали. Мы практически до Кабула шли, как на учениях.

Вот только на Саланге нам пришлось туго. Там тоннель длинной три километра. Мы поставили КП дивизии между танковыми батальонами. А танки с хранения, личный состав призван из запаса. Аккумуляторы никакие. Воздуха в баллонах нет. Водители боятся заглохнуть, поэтому при остановке двигателей не глушат.

Вдруг встали посреди тоннеля. Дышать нечем. Задыхаемся. Мы с комдивом, поняли, что дело плохо. Рванули к выходу. Пробежали километра полтора. Слава богу сил хватило. Смотрим, стоит какая-то машина, свесилась в пропасть. На ней кухня, что ли. Все вокруг бегают, не знают, что делать. Вот из-за этого вся колонна стоит!

Сбросили машину в пропасть. Колонна пошла. К счастью, обошлось без жертв.

В феврале точно таким же образом в тоннеле застряла зенитно-ракетная бригада. Никому не нужная там, в Афганистане, между прочим. Боялись ведь, что могут быть нарушения границы американскими самолетами, Пакистан рядом. В феврале зенитчиков вывели. Так вот, 23 человека из этой бригады погибли в тоннеле. Перестреляли друг друга. Колонна остановилась. Люди начали задыхаться. Видно, что-то померещилось, стали палить куда попало…

18 января в дивизию прибыл Громов.

Борис Всеволодович сразу произвел впечатление уверенного в себе человека и грамотного командира. Приятное, мужественное лицо, правильная речь. Сдержанный, но не сухой.

Мы с ним с первого дня почувствовали друг к другу расположение. Поселились тоже вместе. Тогда ведь и условий никаких не было. Размещались в «кунге» — автобусе таком, приспособленном для транспортировки, потом «бочки» нам прислали. Там уже нас трое офицеров было.

Чем больше я Громова узнавал, тем больше тянуло к этому человеку. Он располагает к себе. В нем нет злобы. Он старается увидеть в любом прежде всего доброе и поверить. Но если разочаровывается в человеке, то уже навсегда. Правда, разочарование наступает только после многократной проверки. Кстати, и сейчас так. Таков его стиль работы, таково и отношение к людям.

Он был настоящий начальник штаба — жесткий и очень грамотный, к тому же умел предъявлять требования так, что люди на него не обижались, потому что все только по делу.

Невероятная работоспособность!

Занимался делами штаба и днем и ночью. Ну, в Афганистане, сказать по правде, кроме работы особенно и делать-то нечего. Спал урывками. Всегда в курсе всех вопросов. В любой момент готов проводить операцию и, при необходимости, заменить комдива.

Помню, в мае 1980 года Валерий Иванович Миронов был в отпуске, улетел по делам семейным в Термез. Борис Всеволодович остался за него, тут и случилась неприятность. Это было 9 мая 1980 года, как раз на праздник Победы. Дивизия была разбросана. 181-й полк блокировал дорогу, заодно охранял тюрьму. Подразделения расположились лагерем, совершенно по-походному. И вот там взорвался склад боеприпасов.

Как потом выяснилось, причиной была элементарная беспечность.

Прапорщик выдавал боеприпасы. При нем находились двое солдат, которые эти боеприпасы носили. Прапорщик выронил гранату, из нее выскочила чека. Он увидел и бросился бежать. Взрыв! И тут началось… Боеприпасы рвались трое суток!

Ракетные снаряды разлетались веером в разные стороны. Подойти поначалу было невозможно. А ведь кругом люди, материальные ценности.

«Комиссар, поехали!» — сказал мне Громов, когда ему доложили о ЧП. Здесь я увидел его в чрезвычайных обстоятельствах.

Склад превратился в настоящее пекло, но все равно Громову удалось организовать работу людей, спасти технику и вывезти из зоны поражения многое, что находилось поблизости. Громов не уходил до тех пор, пока все не кончилось. Он реально рисковал жизнью и не один раз. Это не показуха. Своим примером он заставлял людей забыть об опасности и делать дело. Его организованность и спокойствие помогли людям прийти в себя. Командир находился и работал в самом огне. Это все видели.

Такое для Громова очень характерно. Если он посылал людей в бой, то и себя не щадил.

Начальник штаба дивизии в иерархии 40-й армии не очень большая фигура. В армейском аппарате достаточно генералов. Он только полковником был тогда. Но Громов быстро проявил себя как человек, который умеет организовать бой и при этом бережет людей.

Кстати, через всю его судьбу в 40-й армии прошла забота о солдатах и офицерах. Он напрасно никогда людьми не рисковал.

Если Громов руководил операцией, то доверие к нему со стороны солдат было невероятное. Я не раз видел его в ходе военных действий. Чем острее и напряженнее обстановка, тем он хладнокровнее, тем увереннее в себе, тем жестче спрашивает. Он знает все, и положительные стороны, и отрицательные, всю динамику складывающейся боевой обстановки и очень умело все возможности использует.

Я заметил, что многие старались подражать ему, даже в поведении. Такое сейчас нечасто увидишь.

На войне быстро складывается мнение о человеке. Тут он сразу раскрывается, вся жизнь на виду — в бою, на отдыхе и в разговоре. Ведь все время вместе.

Я знаю людей, которые хотели бы найти в Громове недостатки. Настоящий лидер всегда имеет недоброжелателей и завистников. Да и вообще, если человек на виду, то к нему все присматриваются.

Недостатки у каждого есть. Мне, например, не по душе его манера разбавлять свою речь матом. Но надо признать, что делал он это настолько беззлобно и никак не относительно к какому-нибудь конкретному человеку, то есть не оскорбительно и в то же время так естественно, что постепенно просто перестаешь замечать, а особенно в острых и напряженных ситуациях.

Я ему поначалу даже делал замечания. Очень хотелось, чтобы и этого у него не было. Но постепенно привык и сам перестал замечать. Это его стиль. Он никого не обижал.

Помню курьезный случай. Разболелся у него зуб. Рядом госпиталь. Только-только прибыл, начал разворачиваться. Там был стоматолог — молодой парень в звании старшего лейтенанта. Как и все остальные люди, Громов зубных врачей старался избегать. Комдиву Миронову надоело смотреть на его мучения и он приказал: «Садись в машину, поехали лечиться!» Вот мы втроем приехали в госпиталь.

Старший лейтенант посмотрел и говорит, что зуб можно вылечить, но мы только приехали, ни аппаратуры, ни лекарств, где что толком еще не разобрался, одним словом, сейчас возможности есть только для удаления. Громов согласился — рви, говорит. Стоматолог спрашивает, что будем делать, укол обезболивающий или выпьете сто граммов спирта. Громов говорит — лучше спирт.

Ну, выпили мы за успешное удаление. Посидели.

— Ну как, готовы?

— Готов.

И он ему удалил зуб.

Выпили еще за успешную операцию и отправились отдыхать. Наутро выяснилось, что лекарь вырвал здоровый зуб!

Что бы на месте Громова другой сделал?.. Страшно подумать!

Громов хорошенько ругнулся и снова отправился на операцию.

Он не злопамятный. Ну, обматерил этого молодого специалиста по-свойски и дал вырвать еще один зуб.

Самое привлекательное в нем то, что он верный друг и хозяин своего слова. Если Громов сказал — сделаю, можете не сомневаться — будет сделано.

Если он, даже между прочим, сказал, что запомнит, можете не сомневаться — не забудет…

Сегодня точно так же. Ставлю перед ним какой-то вопрос. Он говорит — подумаю. Можно ни минуты не сомневаться, пройдет какое-то время и он скажет, что он по этому поводу решил. Может отказать, может поддержать, но чтобы забыл, такого не бывает.

Всегда умел принимать решения быстро, но не поспешно. Давай, давай, бегом, одна нога тут, другая там — это не его стиль. Если надо, он подумает и посоветуется. Но если убежден, что правильное решение можно принять сейчас, он его тут же и примет.

Все, кто сегодня с ним работает, достойные люди. Это всей жизнью проверенные люди, к тому же они четыре года в губернаторской команде: Леша Пантелеев, Игорь Пархоменко — и ведь все люди армейские. Кот Виктор Севастьянович и тот же Шилин Виктор Карпович, Чуркин Николай Павлович — афганцы, которым он верит, как самому себе.

Мы с ним и в академии Генштаба учились вместе, только я на курс раньше. Я закончил в 1983-м, он в 1984-м. Во время совместного обучения постоянно встречались семьями. У Громова росли два сына. Очень хорошо помню его первую семью и жену Наташу. Она была надежным человеком. Сколько трудностей выпало на ее долю! И прежде всего эти долгие афганские командировки, когда супруги могли только переписываться. Наташа — это саратовская любовь Бориса — первая. Он вообще верный. Верный в дружбе. Верный в любви. И то, что произошло… Наташина гибель в авиакатастрофе стала для него огромной трагедией.

Вот и вторая его жена, Фаина, — замечательный человек. Очень важно, что у Громова — крепкий тыл.

Я его мальчишек помню еще крохами: Андрея, Максима. Отличные ребята, теперь, конечно, уже взрослые молодые люди. И просто замечательно, что у Бориса с Фаиной родилась еще дочка, маленькая Лизонька…

Чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что не умеют люди учиться на чужих ошибках. И не только отдельные люди, но и целые народы, крупнейшие и богатейшие страны, считающие себя лидерами человечества.

Если вы наблюдаете за ситуацией в Ираке, американцы сейчас попали там в ситуацию, абсолютно такую же, как и мы в Афгане.

Американцы тоже вошли в Ирак, можно сказать, прогулочным шагом. Неприятности начались потом. Мусульмане вообще не терпят на своей территории неверных. Мы американцам говорили об этом, когда еще они полезли в Афганистан. Мы предупреждали — не будет у вас там спокойной жизни. Не примут они ваших порядков. Мы были правы, все повторилось. Беспрерывные нападения, обстрелы и жертвы. То же происходит в Ираке. Американцы еще долго будут расхлебывать…

Вот мы, после такого спокойного входа в Афганистан, вдруг попадаем в ситуацию, когда вокруг стрельба. Никто на нас поначалу в атаки не ходил. Все исподтишка. Те же самые дети. Дают солдату сигарету, тот закурил — отравлена. Резинку жевательную дают — отравлена. Из-за угла выстрел. Утром колонна прошла нормально, возвращается — заминировано, начинаются подрывы.

Американцы объявили, что начинают операции в каких-то районах. Не выберутся они теперь из этих операций. С техникой в горы не полезешь. Авиация малоэффективна в горах. Придется посылать людей. А солдаты в горах очень уязвимы. Вот мы десять лет находились в такой ситуации в Афганистане. У нас каждый день были потери. Больше, меньше, но были.

Дороги необходимо охранять (растянули всю армию по дорогам), иначе ничего никуда не доставишь. Сплошные блокпосты. Американцы сейчас в это втягиваются. Они тоже замечательно умеют наступать на грабли…

К весне 1980 года мы попали в ситуацию постоянных боевых действий. И для того, чтобы решать поставленную задачу, необходимо было не только умело вести военную программу, но быть в курсе политической ситуации. Самым подробным образом знать все взаимоотношения в руководстве ДРА, а также и в стане оппозиции, всех полевых командиров, кому можно доверять, кому нет, и очень много другого, что относится к сфере политики и дипломатии. Не имея таких знаний и умений, свою военную задачу мы полноценно выполнить не могли.

Весь первый год ушел на то, чтобы это понять. Постепенно появились командиры, которые эту непростую науку освоили блестяще, вот почему их постоянно возвращали в Афганистан, как это получилось с Громовым. Уже на третий год войны всем в Союзе, кто отвечал за проведение операции в Афганистане, стало понятно, что это совершенно особенная война и успешно ее вести могут далеко не все военачальники, даже с большим количеством звезд на погонах.

Нам приходилось подбирать местных руководителей, ставить их на должности, оказывать им всю возможную помощь, назначать к ним советников. От того, как успешно мы подбирали людей, зависели в итоге жизнь и здоровье наших солдат и общий результат военной деятельности…

Безопасность и возможность контролировать ситуацию в зоне своей ответственности необходимо было обеспечить прежде всего для тех, кто охранял дороги Афганистана. Это они в своих военных городках и на блокпостах и особенно во время рейдов постоянно находились под ударом.

Для этой работы из Москвы были присланы лучшие военные специалисты, офицеры и генералы Военно-инженерной академии имени Куйбышева.

Работа оказалась трудной. Не стоит говорить, что она была опасной, это и так понятно. На войне нет безопасных мест. И все же группа офицеров, разъезжающая по дорогам и периодически разбредающаяся в местах, где моджахедам было удобнее всего атаковать транспортные колонны, вполне могла стать добычей душманских банд, рыскавших поблизости.

Громов руководил одной из групп, которая прошла по основной трассе, «Дороге жизни», от Кабула до перевала Саланг и далее на север до границы с Советским Союзом.

Местность осматривалась очень внимательно. Было известно, например, что на этом повороте трассы колонны уже не раз подвергались обстрелу. Значит, здесь необходимо оборудовать заставу. Место, где ее удобнее всего расположить, подобрать не так-то просто. Очень много различных условий должно сойтись. Прежде всего хороший обзор. Участок должен простреливаться с расположенных на заставе огневых точек, кроме того и сама застава должна размещаться так, чтобы ее удобно было защищать.

Кажется, наконец место найдено и все довольны, но тут офицер связи сообщает: рация работает ненадежно — выступающая скала перекрывает эфир. В другом случае возражает артиллерист: данное место находится слишком низко, огонь придется вести вслепую. Поиск продолжается снова. Больше месяца заняли поездки и составление проектов.

После утверждения доклада командующим началось строительство. Работали на совесть, понимая, что от надежности сооружений напрямую зависит жизнь людей. Из камня были сложены мощные защитные сооружения. Казармы для солдат строили так, чтобы они могли укрыть даже при прямом попадании мины. В скальном монолите пробивали траншеи полного профиля, чтобы солдат мог перебежать из казармы на свою огневую позицию, ни разу не показавшись противнику. Где это было возможно, строили полевые кухни и даже небольшие русские баньки.

Так в относительно короткое время была создана эффективная система охраны объектов и трасс. Специалисты военно-инженерной академии имени Куйбышева сделали большое дело. Их проекты и расчеты позволили создать оборонительную систему, которая, с небольшими изменениями, просуществовала все девять лет и спасла многие тысячи жизней.

В начале марта была получена директива командующего 40-й армией генерала Тухаринова о подготовке и проведении боевых действий в приграничной провинции Кунар, восточнее Джелалабада. Предстояло усиленным мотострелковым полком пройти вдоль афгано-пакистанской границы к небольшому городку Асадабад, где находился правительственный гарнизон, окруженный моджахедами, снять блокаду дороги и города.

Такова была первая боевая операция, которую предстояло разработать и провести начальнику штаба 108-й мотострелковой дивизии полковнику Громову. В то время он уже начал понимать, как хорошо осведомлены о намерениях советских и особенно правительственных войск полевые командиры моджахедов. Агентурная сеть оппозиции работала превосходно. Осведомители и разведчики присутствовали везде, не исключая штабов и правительства республики. С этим невозможно было бороться. Любой документ, оказавшийся в руках афганских друзей, через несколько минут изучался лидерами оппозиции. При подготовке любого плана это приходилось учитывать.

Собственная разведка в 40-й армии в то время только начинала складываться.

Предстоящая операция была одной из многих, цель которых состояла в перекрытии путей снабжения душманов всем необходимым через афгано-пакистанскую границу.

Границы в привычном понимании не существовало. Ее заменяла условная «линия Дюранда».

«Линия» эта возникла после окончания войны Англии против Афганистана (1878–1880 годы). Граница разрезала по живому территорию, по которой не одно тысячелетие свободно кочевали пуштунские племена. Пуштуны продолжали жить и кочевать так же, как и раньше, не обращая внимания на какие-то условные линии. В горах существовало множество дорог и троп, большинство из которых никто, даже при большом желании, не мог контролировать. Движение прекращалось только в разгар зимы, когда перевалы заносило снегом.

После введения советских войск «линия Дюранда» стала большой проблемой. Как к этому ни относись, но она являлась официальной международно признанной границей. Отряды боевиков оппозиции, преследуемые правительственными или советскими войсками, пересекали «линию Дюранда», и преследование прекращалось. На пакистанской территории в нескольких километрах от «линии Дюранда» были расположены многочисленные базы подготовки боевиков, склады вооружения и продовольствия, и все это по тайным тропам потоком шло на территорию Афганистана. Моджахеды чувствовали себя здесь уверенно и фактически контролировали обширный район, прилегающий к «линии Дюранда». Размещенные в этой зоне правительственные войска по большей части оказывались в блокаде и едва могли защитить самих себя.

Операция готовилась тщательно. Были изучены данные, полученные разведкой. К тому времени уже появились агенты среди афганцев, правда, было их пока немного и перепроверить их сообщения было сложно. Хорошо поработала воздушная разведка. Однако с первых дней операции войска сталкивались с неприятными неожиданностями. Вся военная мудрость, заключавшаяся в боевых уставах и уложениях, здесь нередко оказывалась бесполезной. К примеру, раздел «Ведение боевых действий в горах» — обеспечение движения войск. По правилам положено в голову колонны выставлять подразделение саперов, которое, под охраной танкистов и мотострелков, ведет разминирование, с помощью специальной техники расчищает дорогу.

Согласно классическому построению в начало колонны был поставлен огромный БАТ, предназначенный именно для того, чтобы расчищать завалы. Когда дошли до первого из них, БАТ был в упор расстрелян и выведен из строя. Завал моджахеды устроили в таком узком месте, что обойти тяжелую машину не было никакой возможности. Чтобы открыть проход, пришлось столкнуть ее в пропасть.

Очередной сюрприз не заставил себя ждать.

Участок дороги, прорезанный на склоне отвесной скалы, был на протяжении пятидесяти метров снесен взрывом. Колонна остановилась, и тут же сверху посыпались камни, начался интенсивный обстрел, возникли неразбериха и паника. Положение удалось поправить, только вызвав вертолеты. Это был суровый урок.

Выход из нештатных ситуаций приходилось искать в ходе самой операции. Саперы — великие изобретатели, придумали и соорудили специальный кумулятивный заряд, с помощью которого можно было вгрызаться в скалу, пробивать новую полку и восстанавливать движение по горным дорогам над пропастями. В будущем такие заряды готовились заранее.

Первая операция научила многому. Прежде всего тому, что движение по дороге в горах обязательно должно прикрываться сверху — справа и слева. Для этого создавались отдельные взводы и даже роты специально подготовленных бойцов, которые, пользуясь альпинистским снаряжением, шли по горам на большой высоте над дорогой, кроме того, колонну на марше прикрывали боевые вертолеты и штурмовики.

Авиацию вызывали несколько раз. Но для того, чтобы штурмовики и вертолеты могли работать эффективно, в колонне должны находиться авианаводчики. Иначе удары будут наноситься приблизительно, по площадям, а могут попасть и по своим подразделениям, прикрывающим колонну на склонах ущелий. Такое случалось.

Пришлось пересмотреть многое — начиная от построения войск для движения и кончая отработкой взаимодействия с авиацией, артиллерией и управления огнем.

Если, к примеру, в колонне была артиллерия, то она практически не использовалась для отражения атак. Наводчики орудий ничего не видели, засечь цели можно только с высоты.

С 1980 года для Афганистана начали специально готовить артиллерийских корректировщиков. Они и авиационные наводчики вскоре стали самыми ценными людьми в армии, действовали только с группой прикрытия и охранялись не хуже, чем генералы…

В течение лета ожесточенность боев возрастала. Теперь войной был охвачен весть Афганистан.

Подразделения 108-й дивизии постоянно находились в бою. Объекты, которые дивизия охраняла — дороги, населенные пункты, аэродромы и военные базы, — постоянно подвергались атакам моджахедов.

Самыми распространенными боевыми операциями первого лета стали рейды вдоль дорог. Проводить их было необходимо потому, что главными объектами атак бандформирований оппозиции становились прежде всего транспортные колонны. Для боевиков это были главные боевые операции, за которые полагались награды и премии, и, что еще важнее, тут им доставалась богатая добыча. Вот почему вдоль трасс в укромных местах, лесах, горных ущельях и пещерах постоянно накапливались формирования моджахедов. Для того чтобы по дорогам можно было ездить, пространство по обе стороны дорожного полотна приходилось регулярно «чистить». Операции проводились обычно силами одного-двух батальонов, которые проходили вдоль дорог, уничтожая и захватывая базы оппозиции.

Это были трудные и опасные операции прежде всего потому, что никто не мог предсказать заранее, с чем придется столкнуться. О противнике было известно только то, что он тут есть. В результате сами «чистильщики» нередко попадали в такие переделки, что их приходилось выручать, мобилизуя дополнительные силы.

В одной из таких операций, которую Громов проводил лично, его БТР попал в засаду.

Произошло это неподалеку от Кабула на трассе, ведущей в Хайдарабад. Из донесений разведки было известно, что здесь «кто-то» есть и район необходимо «почистить». В том, что «кто-то» есть, сомневаться не приходилось. Тут регулярно происходили нападения на колонны, и, что еще хуже, из этого района уже несколько раз проводились обстрелы штаба 40-й армии, расположенного в Кабуле.

Командующий армией Тухаринов лично дал указание Громову обезопасить этот район.

Вначале продвижение колонны было спокойным. Приблизились к первому перевалу через невысокий горный хребет. Сразу за перевалом располагался кишлак, где вроде бы находились душманы.

Выслали вперед разведку.

На радийной машине, взяв небольшое прикрытие, следом за разведкой двинулся Громов. Он хотел подняться на перевал и своими глазами увидеть кишлак, который возможно придется брать с боем.

Возле самого перевала машина была обстреляна.

Такое случилось в жизни Громова в первый раз, когда стреляли не поблизости и не холостыми, а боевыми в машину, где он находился. Именно в него стреляли!

Морально Громов был готов к этому. Он понимал, что участвует в реальной боевой операции, что рано или поздно подобное обязательно случится. Ощущение, однако, оказалось ошеломляющим.

Обстрел деморализует человека. При первых жестких ударах пуль по хилой броне БТР в душе возникает паника.

Сознание, что рядом свои, что под рукой рация и нужно только сделать необходимые распоряжения, как-то мало помогает.

Это оцепенение и тяжелая тоска растягиваются на десяток секунд, которые кажутся вечностью. Время становится тяжелым и неподвижным, кажется, что из этого мертвого времени нет выхода. Когда же из оцепенения удается вырваться, оно сменяется суетой. И тут конечно же рация (кто только такую безобразную связь придумал?) отказывается работать, никто на твои призывы не откликается!

Обстрел прекратился сам собой…

Потом стало известно, что душманы отошли в горы, Обстрел вел их арьергард. Кишлак за перевалом был пуст…

Тяжело и болезненно давался опыт войны в горах.

Для того чтобы обезопасить колонны, необходимо, как уже сказано, блокировать высоты, где могли укрываться душманы.

На одном из участков, где дорога проходила на высоте двух километров, на вершину, что поднималась на километр выше, отправили шесть разведчиков. Оттуда они могли контролировать все подступы к трассе. Склоны горы предварительно обработали артиллерией. Прикрывая разведчиков, кружили вертолеты.

Подниматься по крутому склону было очень трудно. К тому же стояла страшная жара. Стараясь освободиться от лишнего груза, ребята оставили на склоне теплые вещи. Ночью ударил мороз. На вершине горы он был особенно жестоким. Утром попробовали забросить разведчикам одежду и дополнительное питание с вертолетов, но все скатывалось вниз по крутому склону.

Пришлось отправлять спасательную группу. Кое-как разведчиков спустили вниз. Двоих отправили в госпиталь с воспалением легких, у других были обморожения рук, ног и лица…

Самое неприятное, к чему привыкнуть труднее всего, это то, что опасность подстерегает повсюду.

Каждый день посты и заставы подвергались внезапным обстрелам и нападениям. Не легче приходилось тем, кто был «дома», то есть на базе.

Боевые действия, которые вела дивизия на протяжении всего лета, проходили в основном в окрестностях Кабула.

Некоторые операции были успешными, другие не очень, но постепенно люди привыкали, набирались опыта, приспосабливались к войне.

Летом наконец был получен приказ министра обороны, в котором подробно говорилось об условиях службы в составе Ограниченного контингента. Замена офицеров будет проводиться через два года. Стало понятно, что война затянется надолго.

Б. В. Громов:

Есть такая провинция Фаррах на западе страны, на границе с Ираном. Мы проводили в горном массиве операцию по очистке местности от банд моджахедов, блокирующих дороги в этом районе.

В горы мы сразу входить не стали. Имевшийся опыт подсказывал, что поспешные действия всегда оборачиваются большими неприятностями. Война в горах и ущельях — главный конек афганцев. За две тысячи лет они доказали это множеству завоевателей, начиная с Александра Македонского и Чингисхана и кончая девяностотысячным английским экспедиционным корпусом, почти поголовно истребленным в здешних ущельях.

Подойдя к горам, мы остановились на равнине и начали изучать обстановку.

Получилось так, что я поставил штаб дивизии на равнине, несколько в стороне от расположения войск. Место выбрал с учетом хорошего обзора. Отсюда очень удобно было управлять войсками. О том, что место это открытое и ничем не защищенное, я тогда не подумал, хотя воевал уже второй год.

Опыт, конечно, дело наживное, но на войне он оплачивается очень дорого. В этом мне пришлось убедиться.

На второй или третий день это случилось. Где-то ближе к вечеру, когда напряжение спадает, боевые действия затихают, я сидел с биноклем на своем командном пункте. Ну, командный пункт — понятие условное. Три или четыре бронетранспортера, два из них — радийные машины. Окопы вырыты. Две кунги и машина обычная с домиком, в котором можно жить и работать. Жара сумасшедшая. Прямо на земле стоят столы переносные, табуретки. Связь, телефон, ну, что должно быть обычно. Все это чуть заглублено. Вокруг насыпан бруствер. Это мы всегда делали, потому что вполне возможны обстрелы.

Я смотрю на горный массив, прикидываю, как нам лучше туда входить, и в этом жарком мареве мне кажется, что я вижу какие-то фигуры. Спрашиваю артиллерийского наблюдателя: «Смотри, что это там, почему доклада нет?!» Прекрасно, конечно, понимаю, что это духи. Чалмы, шаровары — спутать невозможно… Просто поверить не могу глазам своим. С какой стати, под вечер, да еще так близко… Там же перед горной грядой, откуда эти-то пришли, войска наши стоят. Как они духов пропустили?!

Точно, духи! Идут не куда-то, а именно к нам. Смотрю налево, направо, то же самое. Назад… И оттуда прут. Ну, это уж совсем непонятно. Как такое могло получиться?! А ведь они не случайно шли к нам, понимали, что это командный пункт. Догадаться, конечно, не трудно — машины радийные стоят, антенны развернуты.

Афганцы вовсе не тупые и дикие, как у нас часто любят представлять. Они сообразительные, предприимчивые, решительные солдаты, очень хорошо умеют воевать.

Командный пункт находился, как я сказал, немного в стороне от войск. После этого никакой обзор уже не мог соблазнить меня на такое расположение КП. Я всегда размещал его в окружении войск, чтобы невозможно было прямо на КП выйти. К тому же все мы уже хорошо знали, что бывает с теми, кого духи захватывают в плен. Лучше уж погибнуть.

Вот так: век живи, век учись.

Все получилось настолько внезапно, что поначалу трудно было сообразить, как из этого кошмарного положения выбираться. Под рукой практически никого. Ну хоть бы взвод какой-нибудь. Только штабные офицеры, водители и связисты. У меня даже автомата как назло не было, только пистолет. Ни каски, ничего.

Духи стали сходиться, начался сумасшедший обстрел, пули кругом засвистели.

Плохо было и то, что авиация только-только ушла. Я ее сам отпустил. Вечер ведь. А так у нас всегда сидела пара вертолетов в готовности.

Как могли, организовали круговую оборону. Вот тут я в новом, неожиданном свете многих людей увидел. Кто-то начал со страху палить куда попало, кто-то молился. Особенно поразил меня один парень с Украины. Рыжий такой, здоровенный, очень боевого и бравого вида. И вот я увидел, как человек мгновенно впадает в панику и становится неуправляемым. Он начал орать. Просто дико орать, мол, надо что-то делать, нас сейчас всех перебьют! Пришлось этому, рыжему, ну буквально по башке дать, чтобы он утих и других не будоражил.

Сказал артиллеристу, чтобы вызвал огонь на себя. То есть не полностью на себя, у пушкарей, конечно, были координаты командного пункта. Попроси, говорю связисту, чтобы обработали площади с недолетом и перелетом метров в триста — «на шаг» — так у артиллеристов это называется.

Тогда мы зависели только от того, как пушкари сработают. Они сделали все ювелирно. Это нас спасло.

Ощущение от всего этого было очень сильное. Запомнилось на всю жизнь. Больше мы таких ошибок не совершали.

 

Глава четвертая

ЛУРКОХ

УКАЗ

Президиума Верховного Совета СССР

О награждении орденами и медалями СССР военнослужащих Советской Армии и Военно-Морского Флота

За успешное выполнение задания по оказанию интернациональной помощи Демократической Республике Афганистан наградить:

ОРДЕНОМ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ

Громова Бориса Всеволодовича — полковника Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. Брежнев Секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. Георгадзе Москва. Кремль.

21 октября 1980 г.

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

Громов Борис Всеволодович , полковник, начальник штаба — заместитель командира 108-й мотострелковой дивизии 40-й общевойсковой армии ТуркВО.

Представляется к награждению орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ.

Год рождения 1943, русский, чл. КПСС.

В Вооруженных Силах с августа 1962 г.

Краткое конкретное изложение боевого подвига или заслуг.

Находясь в составе Ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан принимал непосредственное участие в разработке боевых операций по уничтожению банд мятежных формирований.

Провел 2 операции, в результате которых при умелой организации и непосредственном руководстве было уничтожено 706 человек живой силы противника, захвачено 150 единиц стрелкового оружия, уничтожен склад с боеприпасами и взяты ценные документы, по которым раскрыта агентура мятежников в Генеральном штабе Народной Армии и в Министерстве Внутренних Дел Демократической Республики Афганистан.

Вывод: За участие в разработке и проведении боевых операций по уничтожению банд мятежных формирований достоин награждения орденом КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ.

Командир мотострелковой дивизии полковник Миронов 31 июля 1980 г.

ПРИКАЗ

Министра обороны СССР По личному составу № 01147 28 ноября 1980 г. г. Москва назначить:

3. Полковника Громова Бориса Всеволодовича — командиром 5-й гвардейской дивизии, освободив его от должности начальника штаба — заместителя командира 108-й мотострелковой дивизии.

Министр обороны СССР Маршал Советского Союза Д. Устинов С повышением по службе Громова поздравлял уже новый командующий, генерал-лейтенант Борис Ткач. Но первым позвонил из Ташкента командующий ТуркВО генерал Максимов, который и рекомендовал Громова на эту должность.

На посту комдива Громов сменил генерала Юрия Васильевича Шаталина, который впоследствии стал командующим внутренними войсками.

5-я дивизия в это время вела боевые действия в горном массиве Луркох.

Войска находились тут уже больше месяца — очень большой срок для подобной операции — и к тому же несли потери. Не успев даже познакомиться со всеми подразделениями, Громов отправился в Луркох.

Место оказалось весьма необычным и сильно напоминало декорации, на фоне которых ставятся фильмы о страшных инопланетных мирах.

Выжженная каменистая равнина, по которой разбросаны черные скалы. Равнину окружают голые, без единой травинки, горы, вершины которых поднимаются выше трех километров. Здесь, кажется, нет места никакой жизни.

В глубине горного массива моджахедами оборудован неприступный лагерь, откуда через радиальные расходящиеся ущелья они могли выходить в различные места и, самое главное, совершать набеги на стратегическую дорогу, ведущую в Кандагар, по которой постоянно шли колонны машин.

В течение двух дней Громов выслушивал доклады тех, кто планировал и выполнял операцию в Луркохе. Выслушал он также и командира афганской пехотной бригады, действовавшей совместно с 5-й дивизией. Бригадой это подразделение назвать можно было только условно. Боевая численность составляла всего 115 человек. Однако именно командир афганской бригады занимал самую решительную позицию и требовал немедленного наступления и уничтожения базы. «Министр (имелся в виду афганский министр обороны), направляя нас сюда, требовал самых решительных действий», — настойчиво повторял комбриг.

— Кто пойдет первым? — спросил его Громов как бы невзначай. Он воевал уже больше года и неплохо изучил союзников.

Оказалось, что первыми должны идти советские. У афганцев сил пока маловато, но они тоже готовы биться не щадя себя.

Ситуация знакомая. Афганскому министерству обороны хотелось как можно скорее доложить политическому руководству об успешном проведении операции по уничтожению крупной военной базы моджахедов. База эта, как кость в горле, сидела на дороге в Кандагар — крупнейшей трассе, связывающей север и юг Афганистана. Недаром для проведения операции в Луркох направлена «целая пехотная бригада». Афганские бойцы и командиры будут прекрасно выглядеть на фотографиях в газетных отчетах возле разрушенных укреплений и гор трофейного оружия.

Громов, конечно, тоже понимал, что база в Луркохе должна быть уничтожена. Однако каждая попытка продвинуться в глубь массива наталкивалась на необычайно упорное сопротивление. Похоже, лагерь этот был не просто важным узлом базирования, но и своего рода объединенным командным пунктом войск оппозиции. Не исключено, что в перспективе он должен стать центром одной из первых освобожденных территорий Афганистана, управляемых оппозицией. Таков был расклад политический.

С военной точки зрения операция по штурму представлялась очень трудной. Лагерь прекрасно подготовлен к обороне, огромные запасы боеприпасов и продовольствия позволяли душманам держаться несколько месяцев. Для того чтобы войти в ущелье, необходимо разминировать подходы, делать это придется под перекрестным огнем. Занять горные склоны, чтобы исключить обстрел, очень трудно. Душманы прекрасно устроились и закрепились, все ущелье и склоны перед ними как на ладони. Высадить в глубине массива десант, что настойчиво предлагали афганцы, невозможно, прежде всего потому, что неизвестно точное место размещения базы. К тому же дивизия не располагала фронтовой авиацией и достаточным количеством вертолетов, для того чтобы надежно прикрыть десантников.

Оказавшись на дне ущелья, десант потеряет устойчивую связь с центром, а это равнозначно гибели. Авиационных комплексов с ретрансляторами, которые бы висели над горами во время боевых действий, тогда еще не было.

Фактор внезапности, на который так упирали афганцы, предлагая заброс десанта в глубь массива, теоретически мог сыграть свою роль, но только в том случае, если об этом не знали союзники.

Исходя из этого, Громов принял решение хорошенько обработать массив артиллерией, заминировать выходы из ущелий и выставить укрепленные заслоны, которые перехватывали бы диверсионные группы душманов. Таким образом, автотрасса на Кандагар будет прикрыта, а это главное.

Работа по блокированию горного массива Луркох была проведена в течение пяти дней, после чего подразделения вернулись в казармы. Громов понимал, что это решение временное. Базу необходимо уничтожить, но сделать это он собирался несколько позже и малой кровью.

Спустя несколько месяцев Луркох начал напоминать о себе. На укрепленной базе в горах снова собирались командиры бандформирований. Возобновились нападения на сторожевые посты и заставы, начались прорывы душманов к дороге на Кандагар. Делались попытки расширить захваченную территорию.

Пришла пора покончить с бандитским гнездом в Луркохе, так чтобы больше не пришлось о нем вспоминать. Громов дал приказ штабу разработать операцию.

К этому времени он уже полностью контролировал ситуацию в зоне ответственности своей дивизии, знал всех командиров и бойцов. Готовя штурм Луркоха, он не собирался спешить и планировал сделать все так, чтобы жертв было как можно меньше. Этот принцип Громов считал основным при разработке любой операции. Однако в его расчеты вмешались непредвиденные события.

В дивизию прилетел генерал Хахалов. Он должен был выполнить приказ главкома ВВС маршала П. С. Кутахова — проверить эффективность применения штурмовика Су-25 в горных условиях. По замыслу Кутахова, Хахалов должен был практически сразу после бомбово-штурмового удара попасть на место событий и оценить и зафиксировать (отснять на пленку) действия авиации.

Громову не хотелось верить, что такие приказы возможны. По сути, это значило послать человека на верную смерть. Легко представить, как встретят «проверяющего» разъяренные бомбардировкой душманы.

Громов да и командование 40-й армии были убеждены, что такого рода работу следует делать не в боевых условиях, а на полигонах.

Все попытки убедить маршала Кутахова отменить приказ успеха не имели.

Несколько дней Хахалов находился на границе Луркоха. Громов делал все возможное, чтобы генерал не попал туда, куда стремился. Но когда Борис Всеволодович ненадолго уехал, Хахалов и сопровождающие его лица, после очередной бомбардировки, на двух вертолетах отправились по горным ущельям в глубь массива.

Назад никто не вернулся.

Пришлось забыть о запланированных сроках операции и после мощнейшей артиллерийской и авиационной обработки с жестокими боями пробиваться к центру массива. Во что бы то ни стало необходимо было забрать хотя бы тела.

Когда дивизия наконец овладела Луркохским укрепрайоном, здесь были найдены обломки вертолетов и останки офицеров. Над летчиками и генералом, а он был в форме, жестоко издевались. Им выкололи глаза и отрезали уши…

База в Луркохе была действительно сделана по последнему слову инженерной техники. В скалах спрятаны прекрасно оборудованные хранилища, бетонные бункеры соединены тоннелями.

Все сооружения были взорваны, район заминирован.

Снова о черных скалах Луркоха Громов услышал только в 1985 году. Душманы попытались возродить разрушенную базу, но после серии массированных бомбово-штурмовых ударов Луркох уже не доставлял беспокойства.

— Я прибыл в Афганистан в апреле 1981 года в должности командира 27-го гвардейского истребительного авиационного полка, — вспоминает Виктор Севастьянович Кот, Герой Советского Союза, командующий авиацией 40-й армии, — базировались мы до этого в Казахстане. Вернулись на базу в июле 1982 года, то есть работали в Афганистане 400 дней.

Полк располагался на трех точках. Первая — Баграм, вторая — Кандагар и третья — Шинданд. Нам приходилось решать широкий круг задач, свойственных и не свойственных истребителям. Это охрана неба прежде всего на границе с Пакистаном, а в Шинданде — с Ираном, а также нанесение бомбово-штурмовых ударов и участие в операциях, проводимых 40-й армией.

Здесь у нас начались контакты с Б. Громовым. Нам нередко приходилось выполнять совместные задачи в полосе действий его дивизии. Работы там хватало.

Уже в первые годы в Афганистане Борис Всеволодович хорошо узнал основные направления военных действий и при своих уникальных аналитических качествах очень многое понял. Его тоже за это время узнали и оценили. Для военного он человек удивительно деликатный, но при этом умел работать так, что дисциплина и порядок были на самом высоком уровне.

Что такое Афган, что такое горы, внезапные порывы ветров, сложнейший рельеф, немыслимая теснота? Летчику тут необходимы ювелирная техника и знание местности. А ведь ротация летного состава проходила через год. Только пилот набрался опыта, его сменяет новый, который, даже будучи мастером, должен еще освоить полеты в горах. Старались менять поэскадрильно, но, что ни придумывай, а пополнение все равно нужно обучать. В боевых условиях это неизбежные издержки и потери.

Поэтому мы отработали своеобразную тактику. Первый вылет — разведка на тот или другой объект. Испытываем возможности новичков, обучаем летать ночью. Не все летчики могут ночные полеты освоить, в каждом полку таких максимум человек шесть — восемь. И только потом боевой вылет.

Аэродромы гудели круглосуточно.

Как командир полка и как летчик, совершивший более 600 боевых вылетов, я могу со спокойной совестью сказать, что мы не убили ни одного своего солдата, ни одного кишлака не разбомбили просто так. Наносили удары только по целям. А ведь мы работали бомбами обычными (не теми электронными с лазерной и космической наводкой, как американцы в Ираке), причем расстояние между целью и наводчиком — 200–300 метров, да еще в горах. Наши летчики обрабатывали цели с ювелирной точностью. Так же чисто работал и Громов. Он никому не прощал напрасных жертв и требовал вести огонь только по конкретным целям. Потому приходилось много времени и сил отдавать разведке, организации целеуказания. Это значит, нужно найти цель, опознать, не демаскировать ее и дать координаты, порой в прямом контакте, вызывая огонь на себя. Так работали разведчики, десантники, особенно диверсионные группы.

Что мне особенно нравилось в Громове — он никогда не спешил. Все делалось для того, чтобы жертвы были минимальными.

Начальству такое не всегда нравилось, и порой Борису Всеволодовичу приходилось трудно. Я все это прекрасно знаю, ко мне в полк тоже приезжали инспекторы и спрашивали: почему все у вас так затянулось, когда же вы тут закончите? Раздраженно, знаете, так говорили.

Я не спорил и просто предлагал: садитесь в кабину второго пилота, и давайте пройдем по Гиндукушу, чтобы стали понятны расстояния и условия, в которых приходится работать. От Пандшерского ущелья и до китайской границы — это огромное расстояние и сплошные горы. Сколько тут кишлачных зон! Точно так же по северу и востоку.

Теперь посмотрите на наше вооружение. Мы уже отметали все образцы бомб начиная с 1938 года выпуска и до 1980-х. Потом пришлось бросать те, что были не кондицией. У них было по три ушка, а у нас подвески рассчитаны на два. Третье ушко приходилось отпиливать. Это, по сути, уже анекдот. Боевые действия при таких условиях теряют здравый смысл.

Вот в 1982 году от Пандшера до Саланга, на всем протяжении Гиндукуша, проводилась операция по уничтожению бандформирований. Там три командира полка получили звания Героев Советского Союза — командир 50-го полка Виталий Егорович Павлов, бывший командующий, ушел сейчас из авиации, Кузнецов — командир 345-го парашютно-десантного полка, и я — командир 27-го гвардейского полка. Около шести тысяч десантников мы высадили на этом участке, поэтапно в течение месяца.

Представляете картину! Подходит группа вертолетов, высаживают десантников на блокпосты, для вертолета с вооружением это два-три человека, а надо их хотя бы отделение, ну четыре-пять человек, чтобы работать могли, свои обязанности исполнять. Высота минимум три с половиной тысячи метров. И вот в этих условиях теряем один вертолет, теряем другой. Случалось, не на те площадки садились, в зоны, занятые противником, а тут около ста машин и все в воздухе.

Вот когда слышишь по рации: «Сережа, прощай!» — и всякое такое… Вертолет горит, падает и с вертолета в такой ситуации не спастись… Ну и как тут себя чувствуешь?! Уже не важно, подготовленный пилот ты или новичок.

Самое сложное, конечно, было вытаскивать наших раненых солдат, находящихся в горной местности. Делать это приходилось обычно ночью. Представьте, как ночью вертолету садиться где-то на склоне или спускаться на самое дно ущелья при подсветке БТР или машин, а в некоторых случаях садиться приходится только со своим освещением. Но эвакуировать надо, вытаскивать надо…

Не менее сложную работу вертолетчикам приходилось вести с группами специального назначения, задачей которых была борьба на караванных путях, по которым моджахеды подвозили боеприпасы и пополнение.

Сообщения о выходе очередного каравана поступали из разведцентра 40-й армии. Однако в конце 1982 года у командиров дивизий уже имелась собственная, весьма эффективная, информационная сеть и на местах прекрасно знали о том, что готовится или происходит в зоне ответственности дивизии. Разведотдел дивизии наладил отношения не только с местной властью, но и простыми дехканами, жителями провинций и уездов. По их сообщениям, тщательно проверенным и перепроверенным, готовились рейды и засады на караванных путях.

Группа специального назначения делилась на несколько подгрупп, обеспечивающих огневое воздействие, захват, прикрытие. Действия каждого человека отрабатывались до мелочей. От слаженности зависели успех операции и жизнь людей.

Выход в район проведения операции был, пожалуй, самым трудным делом. Прежде всего потому, что группа должна была оказаться в нужном районе никем не замеченной.

Опыт нарабатывался постепенно. Поначалу группы спецназа забрасывали на место с техникой — бронетранспортерами и даже танками. Никакой скрытности в этих случаях достигнуть невозможно. Когда неэффективность такой работы стала очевидной, попробовали отправлять своим ходом. Но марш-бросок на 100 километров в условиях гор — это адский труд даже для самых подготовленных бойцов и к тому же занимает немало времени. В конце концов были созданы вертолетные эскадрильи, которые действовали исключительно в интересах спецназа.

Начало операции выглядело так. Вертолет с подразделением специального назначения вылетал на задание. Через некоторое время делал зависание и обозначал высадку десанта. На самом деле никто не высаживался. Вертолет уходил в другой район, третий, четвертый и после реальной высадки десанта в нужном месте делал еще несколько ложных зависаний и только потом возвращался на базу.

Приходилось считаться с тем, что оппозиция располагала великолепной разведкой, для ее ведения привлекалось местное население. На вершинах гор выставлялись специальные посты. Информация передавалась всеми возможными способами — кострами, зеркальными «зайчиками», с помощью портативных радиостанций… Следили за каждым шагом. Незаметно высадиться и устроить засаду было исключительно трудно. Вот почему спецназовцы постоянно придумывали новые необычные способы высадки десантов. Надо признать, что в этом деле они достигли совершенства. Подавляющее большинство операций заканчивалось разгромом караванов мятежников.

Очень эффективно работала по караванам и штурмовая авиация.

— В первые месяцы на «линии Дюранда» настоящий конвейер был организован, — продолжает Виктор Севастьянович Кот. — Машины привозят по горным дорогам моджахедов, те три дня воюют, их сменяют и привозят новых. Постоянная ротация, регулярное снабжение оружием и боеприпасами.

Что сделала авиация? Мы очень быстро отбили у моджахедов привычку ездить днем. Они стали ездить ночью, но с включенными фарами. Смотришь сверху — извилистые горные дороги светятся, как огненные змеи. Съезда нет. Разбиваем их классически. В начале перебиваем и в конце. Все, что внутри, — стоит. Через несколько минут из вражеской техники получается огромный костер.

После этого с воздуха дороги минируем. Они, конечно, мины растащат. Но сколько времени на это уйдет!

Вскоре душманы перешли на подфарники. И как только слышат гул авиационного двигателя, сразу встают и выключают все, что может светиться.

Мы стали минировать дороги бомбами с задержкой по времени. То есть ставим взрыватель на срабатывание через какое-то время после падения, на тридцать минут, на час. Самолеты улетели. Машины пошли, а тут бомбы и начинают взрываться. Таким образом мы пути снабжения перекрыли. Прекратили регулярную подпитку.

Обычно у нас получалось до двух тысяч самолето-вертолето-вылетов на такую операцию. Продолжительность операции максимум десять дней. В сутки выполняем по 200–250 вылетов. Это очень большой объем работы. К тому же летать приходится преимущественно ночью.

Вот я по Пандшеру летал на МиГ-21. Сделал 137 вылетов. Начал 1 мая и закончил 31 мая. По «арифметике Пупкина» примерно четыре вылета ежедневно. Это в горах!

Пролеты по ущельям. Есть тупиковые, есть извилистые и есть колодцы. Эти колодцы… Если, не дай бог, полный форсаж не воткнешь, из этой дыры не выберешься.

Подлетаешь на высоте 6500 метров, а цель на уровне — 1000, значит, на 5500 метров я ухожу в колодец, работаю, а потом выбираюсь оттуда. Сбрасываю боеприпасы в любом случае, потому что иначе не вытянуть.

Вот такая работа. Она в основном для асов, для опытных и подготовленных летчиков…

Летчики Бориса Всеволодовича Громова любили. Он был один из тех командиров, которые знают цену авиации и умеют ее использовать. Это Громов показал на всех постах, которые он занимал в Афганистане, начиная с командира дивизии, где у него была отдельная эскадрилья, которая работала на 5-ю мотострелковую дивизию, и кончая командованием всей 40-й армией.

Немного найдется таких генералов и командующих, которые бы так душевно и с пониманием относились ко всем видам и родам войск. Это понимание и умение эффективно использовать всю гамму возможностей — одна из главных составляющих военного таланта Бориса Всеволодовича Громова.

И еще один его принцип: чтобы сделать правильные выводы, необходимо находиться в центре событий, быть их участником…

 

Глава пятая

ГЕНЕРАЛ ДЛЯ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ

17 февраля 1982 года Борису Всеволодовичу Громову присвоено звание генерал-майора. Он представлен командованием к званию Героя Советского Союза (награжден орденом Красного Знамени).

На этом первая командировка Громова в Афганистан закончена. Он отзывается в Москву и становится слушателем академии Генерального штаба.

Более успешного развития военной карьеры и представить трудно.

В тридцать девять лет — генерал, орденоносец, слушатель самого престижного в армии учебного заведения, после окончания которого открываются, можно сказать, космические высоты.

Б. В. Громов:

— В те дни я с некоторым, в общем-то, облегчением решил, что Афганистан для меня позади. Внутренне я гордился, что выдержал да к тому же остался живым и здоровым. Даже ранен не был. Разве что гепатитом переболел, но по сравнению с тем, что могло случиться, это было не слишком большой бедой.

Два года учебы в академии Генерального штаба пролетели быстро. В свободное от занятий время удалось побывать во многих театрах, на выставках, насладиться настоящим большим спортом. Самое приятное, что после долгой разлуки вся наша семья, наконец, была вместе.

Во время отпуска между первым и вторым курсом мы всем семейством отправились на машине, которую купили после возвращения из Афганистана, самые дешевые «жигули» («копеечку»), в Крым. Впервые я так долго находился за рулем, но, по оценке своих близких, с вождением справился хорошо.

Недели две купались в море и загорали на полную катушку. Потом вернулись в Москву.

Наступило время распределения. Нас было пять человек, закончивших учебу полностью на отлично. Тем, кто получил золотую медаль, предоставлялась возможность выбирать место службы (из тех, которые будут предложены). Скажу сразу, что пользоваться правом выбора места службы не собирался. Решил — поеду, куда направят.

Но все же интересно вспомнить, как нас распределяли. С этим связана забавная история.

Мы, пятеро медалистов, пришли все вместе к кадровику. Стоим в приемной. Пришлось подождать. Через четверть часа появляется цветущий, кругленький (щеки из-за спины видать) полковник, всю свою жизнь в Москве просидевший, и бодро объявляет:

— Товарищи генералы, сейчас будем рассматривать имеющиеся для вас предложения. Идем по алфавиту. Ачалов… Чичеватов, Громов, Миронов…

Мы все: «Ха-ха-ха! Ничего себе, по алфавиту?!»

Только потом поняли, что алфавит здесь был свой.

Ачалов и Чичеватов направляются в ГСВГ — Западную группу войск — среди равных они получились равнее всех. Остальные — «куда пошлют по собственному желанию».

Меня назначили первым заместителем командующего общевойсковой армией, которая дислоцировалась в Ивано-Франковске, в Прикарпатье.

На новое место службы отправились всей семьей. За пять месяцев я объездил вдоль и поперек все Прикарпатье и Закарпатье.

В 1985 году мне предложили избираться в местные органы власти. Тогда я столкнулся с ситуацией, когда нужно было ездить по предприятиям, колхозам, совхозам и выступать перед людьми. Наука оказалась нелегкой, но в конце концов я ее освоил. Если сказать честно, то самыми трудными во всей выборной кампании были широкие украинские застолья. И отказаться нельзя, и выпить, хочешь не хочешь, приходится — иначе обида.

21 февраля, накануне выборов, всей семьей поехали на горную турбазу. Вернулись на следующий день, и дежурный мне доложил, что несколько раз звонил заместитель начальника Генерального штаба генерал армии В. И. Варенников.

С Валентином Ивановичем Варенниковым я встречался в Афганистане. Правда, всего один раз, когда он на несколько часов прилетал к нам в дивизию под Шинданд.

Удивило и то, что он звонил мне, а не командующему.

Часов в одиннадцать 23 февраля мне удалось связаться с Валентином Ивановичем, он предложил мне срочно прибыть в Москву. Я прилетел уже на следующий день.

Беседу со мной Варенников начал без предисловий:

— Покажите на карте, в каких районах Афганистана вы бывали.

Показал и доложил, что знаю Кабул и его окрестности, дорогу Кабул — Саланг и далее до самой советской границы, практически весь запад и еще несколько районов.

Как я понял, Варенников был удовлетворен. Он сказал мне, что согласно решению Генерального штаба вводится новая должность: генерал для особых поручений — начальник группы представителей Генштаба в Афганистане.

Такой опыт в Вооруженных силах уже имелся. Во время Великой Отечественной войны в армии работал целый институт офицеров Генерального штаба. Как правило, это были опытные военачальники, которые наделялись широкими полномочиями. Они принимали непосредственное участие в планировании и проведении войсковых операций, а также контролировали выполнение директив Ставки Верховного главнокомандующего и приказов Генерального штаба. Этим фронтовым опытом решили воспользоваться теперь в Афганистане.

ПРИКАЗ

Министра обороны СССР По личному составу № 0142 9 марта 1985 г. г. Москва назначить: 1. Генерал-майора Громова Бориса Всеволодовича — генералом для особых поручений начальника Генерального штаба — начальником группы представителей Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, освободив его от должности первого заместителя командующего и члена военного совета 38-й армии.

Заместитель министра обороны СССР Маршал Советского Союза С. Ахромеев — В мою группу входило еще три офицера, — продолжает Борис Всеволодович, — которых откомандировало Главное управление боевой подготовки, Главное оперативное и Главное разведывательное управления Генерального штаба. Подготовка к поездке заняла около месяца.

Мне не пришлось долго «входить» в обстановку. Несколько сложнее было прибывшим со мной офицерам — полковникам Юрию Сергеевичу Котову, моему однофамильцу Геннадию Борисовичу Громову и Валерию Петровичу Петриченко. Из них только один до этого служил в Афганистане, остальные попали в 40-ю армию впервые.

В работу группы представителей никто не имел права вмешиваться, за исключением самого маршала Ахромеева.

Мы понимали, что такая свобода действий накладывает особую ответственность. Наша группа — «глаза и уши» начальника Генерального штаба. Доклады должны были составляться прежде всего компетентно и честно. Посылая нас в Афганистан, маршал Ахромеев рассчитывал на получение объективной и качественной аналитической информации о происходящем как в 40-й армии, так и в афганских правительственных войсках из первых рук.

Понятно, что должность генерала для особых поручений была в высшей степени ответственной. Любой, даже самый объективный отчет в Москву, нередко сказывался на карьере и судьбе упомянутых в нем офицеров и военачальников. Поэтому докладывать приходилось не только честно и объективно, но взвешенно и очень деликатно.

Основной своей задачей я считал оказание помощи командованию 40-й армии таким образом, чтобы при планировании и проведении боевых действий была сведена до минимума возможная гибель солдат и офицеров, проходящих службу в составе Ограниченного контингента советских войск в Афганистане.

— Находясь в роли независимого эксперта при руководстве 40-й армии, как генерал по особым поручениям Громов сыграл важную роль, — вспоминает Виктор Севастьянович Кот. — В 1984–1985 годах операции в Афганистане кардинально изменились. До этого мы работали как бы втайне, втихаря, если можно так выразиться. Даже хоронили погибших солдат и офицеров тайком, как будто это какие-то случайно погибшие военнослужащие. Просто прибыл гроб с телом. Откуда, что и как, никто не сообщал.

С 1984 года началось переосмысление роли наших войск, шел уже пятый год войны, и о ней стали наконец нормально говорить.

До этого о подвигах, героях и потерях не писали. Это была неприятная ситуация. Теперь стали сообщать.

Но вместе с тем с 1984 по 1986 год и была самая активная фаза войны. Начались крупнейшие операции. Уже поднимается вопрос о выводе наших войск, а в связи с этим неизбежна активизация боевых действий. До вывода войск необходимо создать преимущественное положение для афганского режима, который мы поддерживали.

В это время наши войска несли самые большие потери.

Вот у меня есть такая карта, на которой отражены боевые потери авиации за эти годы. Из нее видно, насколько возросла активность противодействующей стороны.

Появилось новое оружие. ПЗРК — переносные зенитные ракетные комплексы — «Стингер», наши «Стрелы», ракеты «Блоупайп». Душманы также набрались боевого опыта, прошли профессиональную подготовку. Это был уже очень серьезный противник.

В 1984 году мы потеряли 47 летательных аппаратов. При помощи ПЗРК сбито пять, ДШК — 29, стрелковым оружием — 13, стрелковое оружие эффективно против авиации на малых и предельно малых высотах.

1985 год — 62 боевые потери. Практически целый полк по штатам мирного времени был выведен из строя. Семь машин — от ПЗРК, от ДШК — 26, остальные — от стрелкового оружия.

В 1985–1986 годах нас практически посадили. Мы пришли к тяжелым боевым потерям и стали вести боевые действия преимущественно в условиях ночи. Секли нас за сбитую технику безбожно. Каждая потерянная боевая единица — это необходимость отчитываться перед высшим начальством всех — от командиров полков и дивизий до командующего воздушными силами и самого командующего 40-й армией.

Судили просто: если потери в районе аэродрома — значит, виновата охрана аэродрома, если в зоне боевых действий, то командование.

Напомню, как приходилось работать. Выходили на точки с высоты восемь, а то и десять тысяч метров, оттуда спиралью быстро снижались на аэродром, чтобы не попасть в зону поражения. Ведь охрану аэродрома, блокпосты, расширять беспредельно невозможно. Это нужно три армии, чтобы все аэродромы и вертодромы (а их было очень много) надежно прикрыть.

Покоя не было ни для кого, в том числе и для представителя Генерального штаба. Секли и его.

Главная задача Громова — дать высшему начальству объективную картину обстановки и свою оценку действий 40-й армии. Начнешь слишком драматизировать обстановку — плохо, полетят многие, в том числе невинные, головы. Нарисуешь благостную картину, еще хуже может получиться, да и докладам твоим перестанут верить.

Тогда 40-й армией командовал Виктор Петрович Дубынин. Мне пришлось служить с тремя командармами: это Игорь Родионов, впоследствии ставший министром обороны; потом Дубынин, по всем боевым действиям я с ним прошел; и, наконец, Борис Всеволодович.

Когда Громов был представителем Генерального штаба, он полностью владел информацией и знал обстановку прекрасно. Доклады его были исключительно грамотные и объективные, они никогда излишне не будоражили начальство и не работали на чьи-либо интересы. Честные отчеты исключительно грамотного и полностью информированного человека.

У нас, в армии, как и везде, хватает своих гениев и теоретиков. Одни убеждены в том, что смысл войны в победе любой ценой и призывают не считать потери — победителей, мол, не судят. Другие убеждены, что воевать нужно вообще без потерь. Таким лучше играть в шахматы или компьютерные игры. То и другое, мягко выражаясь, несерьезно.

Там, где идут реальные боевые действия, потери неизбежны. Тем более что на седьмой год войны моджахеды уже не те, что были несколько лет назад. Вооружение современное, выносливость и подготовка железные, помощь — лагеря и учебные центры по всей территории Пакистана. Как же, воюя с профессионалами, обойтись без жертв?

Но все равно, каждая потеря летчика — это ЧП. На металл мы уже не обращали внимания, его можно заменить. Главное — человеческая жизнь. Первый вопрос начальства: «Летчик цел? Экипаж цел?»

Если машину можно вытащить, то сначала оценим: а стоит ли? Не возникнет ли новых потерь? В принципе мы почти ни одной машины не оставили, если можно было эвакуировать. Ну а уж если не могли, делали подрывы на полное уничтожение.

Вот представьте себе работу Громова в то время. Сначала нужно быть участником событий, а уж потом писать об этом доклад. Громов работал именно так. А ведь доклад не просто кому-то, а маршалу Ахромееву или Варенникову, это исключительно грамотные, дотошные, требовательные люди. Абы какую бумагу им не подсунешь.

Борис Всеволодович всегда имел свое мнение. Он, как бы упреждая события, составлял свой анализ заранее. А в это время происходила масса важнейших событий. Смена руководства здесь в Афганистане, смена руководства у нас в стране, и на все это нужно было реагировать, все учитывать.

Громов понимал, что для решения афганской проблемы одних бомб мало. Необходимо развязывать политические узлы, и с Пакистаном прежде всего. Дальнейшая судьба Афганистана зависит напрямую от соседей.

Громов уже тогда подготовил доклад о том, что война в Афганистане бесперспективна. К таким выводам он пришел в числе первых. Но он это обосновал и аргументированно изложил в своем рапорте. Его выводы послужили веским доводом в пользу того, что, наконец, было принято решение — из Афганистана нужно уходить.

Тут важно понимать и то, что народ Афганистана в этот период находился по своему развитию и менталитету в XIV веке и перевести его на шесть столетий вперед ни убеждением, ни силой было невозможно.

Вот в чем смысл его работы как представителя Генерального штаба. Ведь можно было писать в донесениях то, чего от него ждали и хотели услышать. Можно было поднять серьезное волнение по поводу потерь. А потери были большие. Причем не всегда боевые. В той же 108-й дивизии однажды 30 человек сгорели в палатке.

Вернулись ребята из рейда еле живые от усталости, больше десяти дней были в Черикаре под прицельным огнем. Вернулись, помылись и завалились спать. Дежурный стал разжигать буржуйку. Заправлял соляркой из ведра, разлил, вспыхнул огонь… Все сгорели!

Случались и боевые потери, когда из роты оставалось девять человек. О таких фактах и Дубынин в своей книге пишет, при желании из них огромное дело можно раздуть! Многим бы не поздоровилось, даже невиновным.

Пишут, что кто-то из наших чуть не сбил свой вертолет за то, что экипаж не хотел садиться на площадку, которая простреливалась. Ну, это уже вранье! Такого не было. Если сесть можно, никакой обстрел не остановит, наши летчики обязательно задание выполняли.

Громов признавал только честные доклады. Как сам докладывал, так и других к этому приучал. Потому что на потери можно списать всё. К примеру, боевая потеря и небоевая. Это ведь, как взглянуть.

Сгорели люди в палатке. Но ведь это на войне, и если это перенести в разряд боевых потерь, то и отвечать за халатность и разгильдяйство не нужно.

Возьмите летчика. Где-то его обстреляли, он получил нервный стресс, а по возвращении из района боевых действий при посадке покалечил машину. Что это? Плохая профессиональная подготовка или результат перенесенного стресса? Есть о чем подумать.

Все, кажется, очень просто и точно. Боевые потери — это результат воздействия противника, а желательно еще и на контролируемой им территории, хотя запустить «Стингер» могут из кустов возле аэродрома. А психология — это все бабьи фокусы. Это, мол, для писателей и журналистов. Были люди и в самом высоком руководстве, которые именно так и рассуждали. Многие, но только не Громов.

3 мая 1985 года Громову позвонил помощник генерала армии Варенникова по авиации:

— Вы знаете генерала Евгения Ивановича Крапивина, командующего ВВС Прикарпатского военного округа?

Громов прекрасно знал генерала Крапивина, они еще недавно работали вместе в Прикарпатском ВО, а до этого учились в академии Генерального штаба. Прекрасный военный летчик, удивительно легкий человек — душа курса. Не так давно он провожал Громова в Афганистан.

— У нас есть данные, что генерал Крапивин погиб. Разбился.

— Погиб?! Как это командующий в мирных условиях мог разбиться?!

— Подробности пока не известны. Передали, что самолет, на котором он летел, потерпел катастрофу.

Работать Громов больше не мог. Разболелась голова. Он просто сидел за столом, глядя перед собой. И вдруг… Эта мысль пронзила его, как электрический разряд!

Незадолго до майских праздников он разговаривал по телефону с женой, и Наташа сказала, что на праздники собирается лететь в Москву.

После перевода Громова в аппарат Министерства обороны ему выделили квартиру. Наташа хотела эту квартиру посмотреть. Правда, она собиралась лететь на гражданском самолете…

Громов схватился за телефон и начал обзванивать всех, кто мог хоть что-то знать. Никто ни в министерстве, ни в Генштабе ничего не мог толком объяснить. Отделывались туманной фразой — «пока выясняем». Однако во всех этих отговорках Громову слышалась страшная пауза. Так бывает, когда человек знает, но не находит в себе сил сказать прямо…

Наконец он просто учинил допрос летчикам из группы Варенникова. И они рассказали…

На борту самолета Ан-26, которым Крапивин вылетал на совещание к главкому ВВС, вместе с генералом находились два его сына, Андрей и Александр, на месте правого пилота сидел сын космонавта Валерия Быковского… Была в самолете и жена Громова — Наташа…

Диспетчер Львовского аэропорта перепутал воздушные эшелоны для военного и гражданского самолетов. Погибли все…

Наутро Варенников выделил Громову самолет, и днем Борис Всеволодович прибыл на Украину. Все, что осталось от людей, было запаяно в цинковые гробы. Один гроб Громов привез в Саратов…

А уже 10 мая Борис Всеволодович Громов был в Москве у начальника Генерального штаба. Сергей Федорович Ахромеев выразил соболезнование и предложил остаться в Союзе.

Генерал подумал и отказался. Все, что случилось, ему легче будет пережить в Афганистане. Двух своих сыновей он оставил на попечение родителей жены в Саратове.

УКАЗ

Президиума Верховного Совета О награждении орденами и медалями СССР военнослужащих, рабочих и служащих Советской Армии За успешное выполнение задания по оказанию интернациональной помощи Демократической Республике Афганистан наградить:

ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ Громова Бориса Всеволодовича — генерал-майора.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР А. Громыко Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Т. Ментешашвили

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

Громов Борис Всеволодович Генерал-майор с 17.02.1982 Генерал для особых поручений начальника Генерального штаба — начальник группы представителей Генерального штаба с 9 марта 1985 г.

Год рождения 1943-й, г. Саратов Член КПСС с января 1966 г.

Заслуги, за которые представляется к награждению Генерал-майор Громов Б. В. имеет почти трехлетний опыт непосредственного участия в боевых действиях против мятежных формирований в Афганистане.

Умело используя этот опыт, уверенно руководит деятельностью группы представителей Генштаба в ДРА по осуществлению контроля за выполнением приказов министра обороны СССР и директив Генерального штаба, а также по своевременному обеспечению командования информацией о военно-политической обстановке в ходе боевых действий.

Глубоко анализируя обстановку, делает правильные выводы и вносит обоснованные предложения по вопросам организации борьбы с мятежными группировками.

Активно участвует в обобщении боевого опыта советских и афганских войск и методов действий противника, чем способствует повышению эффективности боевых операций, проводимых против мятежников.

Находясь непосредственно в районе боевых действий, проявляет мужество и решительность, уверенно оценивает обстановку и, оказывая практическую помощь командирам соединений и частей, активно воздействует на ее развитие в пользу советских и афганских войск.

Вывод. За большой вклад в дело борьбы с мятежными группировками в ДРА и проявленные при этом мужество, инициативу и решительность достоин награждения орденом Красного Знамени.

Начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза С. Ахромеев 16 августа 1985 г.

СЛУЖЕБНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

на генерал-майора Громова Бориса Всеволодовича — генерала для особых поручений начальника Генерального штаба — начальника группы представителей Генерального штаба Вооруженных Сил СССР 1943 года рождения, русский, член КПСС с 1966 года. Образование — Военная академия Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова в 1984 году, в Вооруженных Силах с 1962 года.

Генерал-майор Громов Б. В. в должности генерала для особых поручений начальника Генерального штаба — начальника группы представителей Генерального штаба Вооруженных Сил СССР зарекомендовал себя с положительной стороны. Трудолюбивый и добросовестный генерал. Имеет большой опыт непосредственного участия в боевых действиях против мятежных формирований в Афганистане. Способен быстро принимать целесообразные решения и настойчиво проводить их в жизнь. Свободно разбирается в оперативной и военно-политической обстановке, вносит обоснованные предложения по вопросам организации борьбы с мятежными группировками.

Находясь непосредственно в районах боевых действий, проявляет мужество и решительность, оказывает практическую помощь командирам соединений и частей по вопросам организации борьбы с мятежными группировками. Идеологически выдержан, моральные качества высокие. Государственную тайну хранить умеет. Делу КПСС и социалистической Родине предан.

Вывод. За большой вклад в дело борьбы с мятежниками в ДРА, проявленные при этом мужество и решительность, достоин награждения орденом Красного Знамени.

Первый заместитель начальника Генерального штаба генерал армии Варенников 29 августа 1985 года Громов был убежден, что основная задача, стоящая перед группой, сформированной начальником Генерального штаба, состояла в том, чтобы при планировании и проведении боевых действий была сведена к минимуму возможная гибель солдат и офицеров, проходящих службу в составе Ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Задача эта комплексная, затрагивающая все стороны армейской жизни. Но была и одна деликатная проблема, о которой не принято говорить, но влияние ее на ход боевых действий значительно и, к сожалению, чаще всего негативно.

Это касается визитов больших генералов.

Примеров тому немало. Громову запомнился эпизод, случившийся во время проведения войсковой операции в ущелье Пандшер, планируемой на лето 1985 года. Случай, потребовавший от самого Громова таких действий, на которые он до этого не решался.

В 40-ю армию приехал известный генерал, один из прославленных полководцев Великой Отечественной войны. Когда он спускался с трапа самолета, на его танковом комбинезоне сверкнула звезда Героя Советского Союза.

В штабе 40-й армии генерал заслушал краткий доклад командующего о ходе операции и сразу начал ставить уточняющие задачи.

То есть генерал попросту взял на себя управление операцией, даже не выслушав толком командование и советнический аппарат.

Сам Громов, к примеру, несмотря на многолетнее присутствие в Афганистане и свою должность генерала по особым поручениям, высказывался по плану проводимых операций только в том случае, если его спрашивали.

Оказавшись на командном пункте армии в Баграме, только что прилетевший генерал с ходу начал изменять замысел операции. «Смелее, решительнее, неожиданнее надо действовать, товарищи! Если бы мы так осторожничали в Великой Отечественной, то победы бы нам до сего дня ждать пришлось».

Некоторые из принятых приезжим генералом решений вызывали крайнее недоумение. Например, он приказал перебросить основные силы 201-й мотострелковой дивизии на Южный Саланг. Но для этого как минимум нужно было подготовить саму дивизию и обеспечить ее безопасность во время совершения марша…

А очередное приказание — высадить десант в «зеленую зону» — привело всех в состояние шока. Для послуживших в Афганистане стало аксиомой, что такого рода операция, не подготовленная предварительно, приведет к гибели десанта и задействованных в заброске вертолетов. Зеленые зоны были обжиты душманами и активно ими использовались. Печальный опыт такого рода операций прекрасно известен летчикам…

— Как-то проводили операцию совместно с войсками ДРА, — вспоминает Виктор Севастьянович Кот. — Афганцы предложили: «Давайте используем фактор внезапности. Рано утром, двумя волнами высадим десант». — «Не получится, — говорю. — Там, где проводится операция с участием афганских войск, внезапности не может быть по определению. Уж кто-то из них обязательно земляков предупредит».

Но беда в том, что большие генералы прибыли тогда из Москвы. Им хотелось отметиться красивой операцией и научить нас, как нужно вести современную, мобильную войну. Они афганских генералов активно поддержали. Настояли.

Генерал-лейтенант Сафронов был советник, опытнейший человек — и того уломали.

Еще раз предлагаю нормальный вариант — поднимаем три полка Су-25, делаем несколько заходов, расчищаем всё это пространство, а потом высаживаем десант.

Еще лучше за сутки, как следует, обработаем эти горы, заминируем и будем спокойны. Там ведь не кишлачная зона, там полностью горный массив, ничто не мешает бомбить.

— Нет, в таком случае не будет никакой внезапности.

Ну что поделаешь?! Уговорили наших советников.

Начали операцию. Афганцы высаживают десант. Ни один вертолет не возвращается.

Как потом выяснилось, моджахеды к встрече подготовились прекрасно. Вертолеты сразу попали под мощнейший обстрел от ПЗРК «Стингер» и «Стрела» до ДШК и стрелкового оружия. Это море огня. Кто не видел, не поймет. Просто страшно! Конечно, разве можно тут винить летчиков. Последний вертолет десантный до дома не дотянул, упал на батарею.

Сразу афганцы обвиняют нас. Русский командир полка струсил, не стал высаживать десант.

Отвечаю: «Командир полка не виноват. Он дисциплинированный человек. Я ему поставил задачу, притом задачу поставил с записью. При обстреле высадку десанта не производить. Если вы считаете, что он поступил неправильно, объясните мне почему. Он выполнил приказ. У меня к нему вопросов нет».

На другой день снова собрали всех советников и решили проводить специальную операцию.

Так вот, штурмовики обрабатывали этот район целую неделю, а когда его взяли, я отправился посмотреть, что же мы там долбили.

Страшное дело! Там опорные пункты — пещеры специально оборудованные. Их открывают, в них по сорок трупов! Это была мощнейшая система укреплений. Горы боеприпасов. После этого даже перестали показывать захваченное у душманов оружие. Там было столько, что его просто складывали в огромные кучи и подрывали. И вот эту базу хотели взять на «ура», на внезапность!

Пошли на поводу у афганцев и прибывшего начальства. Повторю, советники были очень опытные командиры. Тот же Сафронов — бывший командующий 36-й воздушной армией, служил заместителем командующего на Дальнем Востоке. Человек подготовленный, как и другие советники. Но их уговаривают!! Вот какое может быть давление! Советники, в свою очередь, уговорили командующего и министра обороны. Ну а результат… Я уже рассказал.

Пришлось Громову просить командарма организовать ему, как бы случайно, встречу с высоким гостем наедине. Тут он прямо доложил высокому гостю о возможных последствиях его приказов. Доклад был обильно проиллюстрирован рядом убедительных примеров из реальной афганской жизни.

В результате генерал свои приказы отменил, но обида, ее он даже не особенно скрывал, осталась: «Какой-то выскочка-штабист критикует решения, принятые опытным полководцем. Да я командовал дивизией, когда этот мальчишка еще не родился!»

Громов прекрасно понимал, что генерал, вернувшись в Москву, может организовать ему массу неприятностей, а при желании вовсе перечеркнуть его карьеру. Но даже такое будущее не могло идти ни в какое сравнение с человеческими жертвами, которые могли бы появиться в результате выполнения подобных приказов.

Конечно, солдат должен подчиняться приказам вышестоящего начальника — это основное положение Устава. Но нельзя заставить солдата не думать. Громов по крайней мере таким солдатом быть не желал и не мог…

Ну а главное, к чему Громов пришел в этот непростой период своей жизни, — твердое убеждение в том, что на афганской эпопее пора ставить точку. И заканчивать войну необходимо как можно скорее. Присутствие советских войск не приносило и не могло принести ничего хорошего этой стране, живущей, по сути, в XIV веке, стране с чужой непонятной религией и патриархальным укладом.

Ситуация в Афганистане уже несколько лет была совершенно тупиковой. Власть, которую держали на своих штыках советские войска, слабела с каждым днем.

Все чаще вспоминал Борис Громов прочитанную им книгу по истории Афганистана и все больше поражался тому, как всё происходящее напоминает то, что уже много раз испытала эта страна, не желающая жить по законам, навязанным со стороны. Народы, населяющие горы и пустынные плоскогорья этой суровой земли, опять доказывали, что их невозможно заставить делать то, что им не нравится.

В последние столетия упрямая Англия трижды наступала на афганские грабли. Не удалось избежать этого и Советскому Союзу.

Беда была в том, что не только иноземцы, но и своя нынешняя афганская власть не устраивала эту страну, вот почему правительство Афганистана не могло закрепить результатов боевых действий 40-й армии. Вместо того чтобы задуматься о том, что же в ней самой не устраивает собственный народ, требовала от своих иноземных защитников все новых военных операций.

Вот то единственное, что кабульские лидеры научились делать просто замечательно. Раздувая и драматизируя события, они постоянно добивались военной и экономической помощи. Выражаясь медицинским языком, кабульский режим переродился в паразита, присосавшегося к телу своего огромного соседа. Такое уже не могло называться ни сотрудничеством, ни интернациональной помощью. Это превратилось в болезнь, от которой нужно лечиться.

Военные уже давно поняли, что войска необходимо выводить. Руководитель Оперативной группы МО СССР генерал армии Варенников и представитель Генштаба генерал Громов в своих докладах обоснованно писали о том, что силовое решение афганского кризиса невозможно и чем раньше будут выведены войска, тем меньше будет возвращаться в Союз запаянных гробов и покалеченных людей.

Громов прекрасно понимал, как сложно сейчас руководителям страны принять решение о выводе войск. Это означало признать свою ошибку перед всем миром, увидеть ликование заклятых идеологических врагов. Решение о выводе войск для людей, находившихся у власти в СССР, было страшнее смерти. Это станет потерей лица, признанием бессилия самого прогрессивного строя на земле. А ведь в принципе все просто. Необходимо усвоить главную мысль: ни о каком поражении советских войск в Афганистане речь не идет. Нет тут ничего похожего на паническое бегство американских войск из Вьетнама. Советские войска в Афганистане всегда выполняли поставленные перед ними задачи. Разве виноват советский солдат в том, что освобожденные им территории не осваиваются афганской властью, не становятся территорией мирной жизни? Подобных задач армия решить не может, да и не ее это дело. И все-таки… Все-таки… Громов понимал, что при нынешнем руководстве решение о выводе войск не будет принято.

Осознание всего этого отравляло жизнь. Громов, пожалуй, даже обрадовался, когда генерал В. И. Варенников сообщил, что время его афганской командировки подошло к концу.

В общей сложности Борис Всеволодович пробыл в Афганистане три с половиной года. Это очень много.

Очередная афганская командировка завершилась вполне успешно.

1 апреля 1986 года Громов был назначен командующим 28-й армией и отправился в Белоруссию.

7 мая 1987 года ему присвоено очередное воинское звание генерал-лейтенанта.

Война, кажется, стала для него прошлым.

— Я заканчивал академию Генштаба в 1985 году. Громов закончил в 1984-м, — вспоминает начальник тыла 40-й армии Вячеслав Александрович Васенин. — Я уехал в Гродно в 28-ю армию, он оказался снова в Афганистане. Через год в 28-ю приходит командующим Громов. Я оказался его заместителем по тылу.

У Бориса Всеволодовича Громова есть такая интересная Он четко разделяет все свое окружение по тому принципу, с кем ему придется больше, а с кем меньше работать.

Например, начальник политотдела. Важная персона, но с ним много работать не придется. А вот есть заместитель по вооружениям и заместитель по тылу. От этих в первую очередь зависит боевая готовность. С ними придется работать постоянно. Следовательно, и отношение особое.

Он и в свободное время чаще всего был с нами.

Наступает воскресенье. Громов звонит: «Вячеслав Александрович, мы тут с замом по вооружениям на Неман собираемся съездить. Ты как?»

Приезжаем на Неман. Мы с семьями, он один. У него тогда эта трагедия произошла уже. Берем консервную банку, ставим ботинки вместо ворот и начинаем гонять эту банку, как в детстве. Шашлык приготовим, искупаемся. Часа два-три, зарядились и сворачиваемся.

При работе с ним было ощущение свободы, он никого не сковывал, очень ценил людей инициативных. И это, заметьте, при полном понимании того, что инициатива часто ведет к перерасходу материальных и денежных средств. Это понятно. Ведь инициатива не планируется. Значит, на такие мероприятия деньги можно брать только из плана. Это, сами понимаете, не приветствуется. Громов умел находить золотую середину. Он не сковывал инициативу подчиненных, но и за расходованием плановых средств следить не забывал. Одним словом, инициатива должна быть разумной. Можно выполнить задачу с перерасходом средств, а можно с экономией. Такого рода инициатива всегда приветствуется, но при этом экономия не должна приводить к ухудшению результата.

Все остальные армии Белорусского военного округа были танковые, и только 28-я — общевойсковая. Здесь все мы получили соответствующий опыт в управлении, причем опыт разнообразный и новаторский, по всем видам обеспечения, в том числе и по разведке, химзащите, инженерным делам.

Тогда я заметил, как много внимания уделяет Громов вопросам взаимодействия между войсками. Это его конек. Умение наладить надежное управление в самых сложных условиях боевых действий и является основной его силой, в этом и состоит его полководческий талант.

Пришло время, Громова вызвали в ЦК КПСС и сообщили о переводе в Афганистан. Через некоторое время туда же направили и меня.

ПРИКАЗ

Министра обороны СССР По личному составу № 0336 1 июня 1987 года г. Москва

§ 1. Назначить: 1. Генерал-лейтенанта Громова Бориса Всеволодовича — командующим 40-й армией, освободив его от должности командующего 28-й армией.

Министр обороны СССР Генерал армии Д. Язов — Уехал я в Афганистан на десять дней раньше Громова, — продолжает свой рассказ Вячеслав Александрович. — Борис Всеволодович провожал меня и сказал, чтобы я готовил для него плацдарм. Готовить для него, конечно, ничего не надо было. Афганистан он знал лучше всех.

В отличие от Громова мне было много сложнее. Я попал в Афганистан впервые. Просто счастье, что работать мне пришлось с таким опытным командиром.

Первый его совет мне был такой — пока не освоился, не высовывай башку.

Замом по вооружениям был Сергей Александрович Маев. Он мне тоже очень помог разобраться в обстановке и делах. И именно с нами, как я уже говорил, Громов наиболее плотно работал.

 

Глава шестая

ОПЕРАЦИЯ «МАГИСТРАЛЬ»

Этот документ из афганского архива публикуется впервые. Думается, даже очень далеким от военной профессии людям будет интересно узнать, как выглядит расписанный до мельчайших подробностей оперативный план крупнейшей армейской операции, подготовленной штабом генерала Б. В. Громова.

БОЕВОЙ ПРИКАЗ 40 А № 042

10. 11. 87 г.

КП-КАБУЛ, карта 50.000, издание 1983 г.

Обстановка в районе Хост остается сложной и напряженной. Мятежники не оставляют попыток взять под свой контроль всю территорию округа. Основные усилия мятежников направлены на:

— продолжение экономической блокады путем срыва торговли с Пакистаном;

— обстрел г. Хост с целью вызвать панику среди местного населения и вынудить покинуть город;

— уничтожение сторожевого поста на 36-м караванном маршруте и возобновление поставок оружия во внутренние провинции Афганистана.

Старейшины племен в округе Хост отвергают контакты с народной властью. Племена достаточно вооружены и способны поставить под ружье до 20 тысяч человек.

Общая группировка мятежников в районе боевых действий составляет 76 отрядов и групп — 4420 мятежников.

Возможный характер действий мятежников при проводке колонны:

— минирование дороги и господствующих высот вдоль нее;

— создание завалов и разрушений на отдельных участках дороги;

— интенсивный обстрел колонн с заранее подготовленных позиций;

— активная борьба с воздушными целями с применением ПЗРК «Стингер», других средств ПВО;

— сопротивление войскам будет нарастать по мере приближения к базе в районе СРАНА.

РЕШИЛ: Ударами авиации по перевальным участкам караванных путей изолировать район боевых действий от проникновения бандформирований.

Используя результаты огня артиллерии, удары авиации с утра 22 ноября выдвижением 108 мед, 191 омсп во взаимодействии с ВС ДРА, занятием господствующих высот, блокировать дорогу в районе к. ДАРА, ЗАВУ, ГЕЛЬГАЙ, иск. пер. САТУКАНДАВ, 103 вдд с утра 23 ноября во взаимодействии с 76 пп ВС ДРА овладеть и удерживать перевал САТУКАНДАВ.

В ходе боевых действий быть в готовности к проведению десантирования 103 вдд и 345 оддп.

В течение 23–26 ноября провести переговоры с племенем ДЖАД РАН с целью подписать договор о проводке колонны с материальными средствами по маршруту ГАРДЕЗ, ХОСТ для ВС ДРА.

В случае отказа подписать договор ВС ДРА с утра 27 ноября осуществляют блокирование участка дороги от перевала САТУКАНДАВ до НАСРИАКА—3МАРАТ — силами 25 пд и 37 дшбр ВС ДРА.

С 4 по 17 декабря осуществить проводку колонны по маршруту ГАРДЕЗ — ХОСТ для ВС ДРА с материальными средствами.

С 17 до 20 декабря осуществить снятие подразделений с блока вдоль дороги ГАРДЕЗ — ХОСТ и осуществить выдвижение частей и соединений в пункты дислокации.

Одновременно в период проводки колонн выставить 67 пп на перевале САТУКАНДАВ с целью обеспечения беспрепятственной проводки колонны из ГАРДЕЗА в ХОСТ для ВС ДРА.

Боевые действия провести в 5 этапов: I. Выдвижение и захват пер. САТУКАНДАВ.

II. Ведение переговоров с племенем ДЖАДРАН.

III. Захват и выставление сторожевых постов вдоль дороги от пер. САТУКАНДАВ до ХОСТ.

IV. Проводка колонн с материальными средствами для ВС ДРА.

V. Выход из боя и возвращение в ПД.

ПРИКАЗЫВАЮ: а) 103 вдд 20. 11 совершить марш в район боевых действий и к исходу 21. И сосредоточиться в районе ГАРДЕЗ.

С утра 22–23. 11 после проведения огневой подготовки во взаимодействии с подразделениями ВС ДРА захватить пер. САТУКАНДАВ и блокировать дорогу на участке: ГЕЛЬГАЙ — ШВАК, с задачей не допустить выхода мятежников к коммуникации и обеспечить беспрепятственное движение колонн на охраняемом участке.

КП иметь в районе: отм. 2815.

В ходе боевых действий быть в готовности к проведению десантирования. б) 108 мед 20. 11 совершить марш в район боевых действий, к исходу 20. 11 сосредоточиться в районе ГАРДЕЗ.

С утра 22. 11 после огневой подготовки перейти к обороне в полосе: иск. ГЕЛЬГАЙ, имея передний край по рубежу к. ДАРА, к. ГЕЛЬГАЙ, с задачей не допустить выхода мятежников к коммуникации и обеспечить беспрепятственное движение колонн на охраняемом участке.

Справа переходит к обороне 103 вдд.

КП дивизии иметь в районе (1128). в) 191 омсп 18. 11 совершить марш в район боевых действий и к исходу 18. 11 сосредоточиться в районе ГАРДЕЗ.

С утра 22. 11 после проведения огневой подготовки перейти к обороне на своем участке, с задачей обеспечить подразделениям 103 вдд и подразделениям ВС ДРА захват пер. САТУКАНДАВ. Справа переходит к обороне 103 вдд.

КП полка иметь в районе отм. 2669. г) 56 одшбр со средствами усиления к исходу 25. 11 переходит к обороне на участке: иск. к. УБАМТАЙ, НАВАЙКОВ с задачей не допустить мятежников к коммуникации и обеспечить беспрепятственное движение колонн на охраняемом участке.

КП иметь в районе к. ШАБАКХЕЙЛЬ. д) 345 опдп к исходу 29. 11 быть в готовности овладеть господствующими высотами и обеспечить беспрепятственное движение колонн с материальными средствами. е) 149 мсп — резерв руководителя боевыми действиями. К исходу 20.11 сосредоточивается в г. КАБУЛ и обеспечивает проводку колонн по маршруту КАБУЛ — ГАРДЕЗ. ж) 66 омсбр — резерв руководителя боевыми действиями. 21. 11 сосредоточиться в ПД 56 одщбр и быть в готовности к выполнению поставленных боевых задач.

Артиллерии:

— обеспечить выход соединений и частей в район боевых действий;

— воспретить попытки мятежников выйти из окруженных районов, а также подход их резервов;

— выполнять задачи по вызову;

— выполнять задачи по дистанционному минированию местности.

Авиации: В ходе создания группировки, выдвижения соединений и частей для выполнения боевой задачи прикрыть их от воздействия противника.

Осуществлять поддержку войск в ходе боевых действий, перевозки личного состава и МТС, эвакуацию раненых и больных.

ВВС армии в ходе самостоятельных боевых действий с 9 по 22 ноября бомбо-штурмовыми ударами нанести поражение вскрытым группировкам мятежников.

При создании группировки, выдвижении в район боевых действий, на блоки — прикрыть войска от ударов мятежников.

Обеспечить ретрансляцию команд и сигналов.

Быть в готовности по дополнительной команде десантировать подразделения 345 опдп и 103 вдд.

Для выполнения боевых задач выделить ресурс — 720 вылетов фронтовой авиации, в том числе 160 — в резерве, 840 вылетов армейской авиации и вылетов специальной авиации — 120.

Подразделениям ПВО:

— основные усилия средств ПВО сосредоточить на прикрытии КП ОГА, дивизий, полков с восточного и юго-восточного направлений;

— оповещение о воздушном противнике организовать через КП ПВО армии.

Инженерным подразделениям:

— провести инженерную разведку маршрутов выдвижения войск в районы боевых действий, районов развертывания ПУ, огневых позиций артиллерии и вертолетных площадок;

— оборудовать пункты водоснабжения;

— провести спецминирование вероятных маршрутов движения караванов, выхода мятежников к коммуникациям.

Подразделениям химической защиты:

— вести постоянную химическую и бактериологическую разведку районов боевых действий;

— уничтожать боевую силу и материальные средства противника, а также его огневые точки;

— применять дымовые средства для маскировки маневра на поле боя и ослепления огневых точек противника.

Тыловое обеспечение: Для организации бесперебойного тылового обеспечения войск в ходе боевых действий создать базовый район в 56 одшбр (ГАРДЕЗ).

К 20. 11. 1987 г. запасы материальных средств в базовом районе создать в размерах: Горючего: БА — 3,0 заправки ДТ — 3,0 заправки Продовольствия: 30 с. дач котлового пайка и 15 с. дач горно-зимнего рациона.

Для организации помывки в каждом полку иметь ДДА и комплект белья на 100 % личного состава.

Медицинское обеспечение организовывать штатными силами и средствами медицинских служб дивизий и полков.

Эвакуацию раненых и больных из районов боевых действий осуществлять вертолетами в омедр 56 одшбр с последующей эвакуацией в ЦВГ и ВИГ КАБУЛ.

Время готовности к боевым действиям — 17. 11. 1987 г.

СОСТАВ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ: Руководитель боевыми действиями генерал-лейтенант ГРОМОВ Б. В.

Заместитель руководителя боевыми действиями генерал-майор ПИЩЕВ Н. П.

Начальник штаба ОГ подполковник ТУРЛАЙС Д. А.

Операция сложилась. Командующий 40-й армией генерал-лейтенант Борис Всеволодович Громов понял это. Да, в боевом приказе расписано практически все, что должны делать части и подразделения для того, чтобы получить тот результат, на который операция рассчитана. Но и боевой приказ — это еще не все. В каждой операции, как в шахматной партии, обычно существует свой, глубоко спрятанный, порой совершенно незаметный главный ход. Он может быть придуман заранее, но может возникнуть и по ходу игры. Так бывает. В неимоверно стиснутой позиции, когда и шевельнуться невозможно, делается незаметный ход, где-то в углу на далекой, неинтересной, кажется, совершенно бесполезной периферии, и внезапно все становится до изумления просто. Именно сейчас, накануне операции, Громов этот ход увидел. Решилось последнее, что его волновало. Теперь все сложилось.

Громов вызвал начальника оперативного отдела штаба Чуркина и в ожидании его начал ходить по комнате в бывшем дворце Амина, которая была его кабинетом. Сам того не замечая, Громов едва слышно напевал, и это значило, что настроение у него отличное…

Теперь и ему самому стало понятно, почему раньше он отвергал вариант за вариантом все планы, предложенные оперативным отделом штаба…

Начальник оперативного отдела штаба 40-й армии Николай Павлович Чуркин в последние дни, похоже, опасно приблизился к состоянию нервного срыва. Семь подготовленных его отделом вариантов операции «Магистраль», разработанные во всех подробностях, хоть завтра начинай, были каким-то непонятным образом, без объяснений, отклонены. Вернее сказать, как бы даже не отклонены, а отложены как резервные (впрочем, скорее всего это надо понимать, как вежливую форму отказа). Такого еще не было. Ну, два, три варианта… Ведь это же не эскизы на бумажке. Порвал один и нарисовал другой. Над каждым вариантом по нескольку суток, а перед сдачей без сна и отдыха, работал весь оперативный отдел армии. И что в результате? После тщательной разборки и горячего одобрения начальника штаба армии Афганистана — да и Громов вроде бы обсуждал все с интересом — поступало указание готовить новый план.

Беда в том, что в этот раз Чуркин не мог понять, чего хочет от него командующий. А ведь они не вчера начали работать вместе. Кажется, уж знали друг друга, как родные.

Все предложенные планы операции были сделаны на высшем уровне. Впрочем, иначе и быть не могло у Николая Павловича, отличного специалиста, к тому же за несколько лет работы в Афгане во всех тонкостях освоившего театр военных действий.

«Магистраль» была очередной в ряду операций, которые начали проводиться вскоре после введения войск, когда стало ясно, что для того, чтобы выполнять задачи, поставленные перед Ограниченным контингентом, необходимо отрезать боевиков от их баз в Пакистане. Отрезать — это, конечно, сильно сказано, но, по крайней мере, максимально затруднить переброску людей, оружия и продовольствия по горным тропам Гиндукуша через пресловутую «линию Дюранда», исполняющую роль афгано-пакистанской границы. Такие операции с большим или меньшим успехом проводились примерно раз в год. «Магистраль» хотя и была из того же разряда, но задумана несравненно масштабнее.

— В Афганистан я был направлен с должности начальника оперативного отдела 4-й армии, которая располагалась в Баку, — вспоминает начальник оперативного отдела 40-й армии Николай Павлович Чуркин. — К слову, тогда я был самым молодым начальником оперативного отдела армии Вооруженных Сил Советского Союза, подполковник на генеральской должности.

Меня направили в 40-ю армию начальником оперативного отдела штаба, а эта должность укомплектовывалась тогда выпускниками академии Генерального штаба. Я академии не кончал, но уже три года проработал в этой должности в 4-й армии. Начальник оперативного отдела, по сути, первый заместитель начальника штаба армии. Он занимается подготовкой и контролем за проведением операций.

Работа наша состоит из трех разделов. Первый осуществляют направленны. В каждую дивизию, полк, во все виды войск, отделом рассылаются наши работники, которые за каждую воинскую часть отвечают. Они готовят сводки, приказы, распоряжения, всю обстановку обобщают: и боевой численный состав, и сторожевые заставы, колонны, боевые действия, потери, и мне докладывают, а я уже, на основании этих данных, докладываю командующему обстановку по всему Афганистану.

Второй отдел занимается оперативной подготовкой и информацией — подготовкой учений, тренировок, взаимодействия, докладов, различных сборников. Но плюс ко всему тут работают люди, которые ведут оперативную обстановку по всей армии, готовят сводки, распоряжения для Генштаба, для округа и для Ставки, которые я подписывал и отсылал в высшие инстанции раз в неделю.

Третье направление — это организация командных пунктов и штабов. Мои офицеры следили за тем, как там налажена связь, как летают «ртишки» и вертолеты, для того чтобы увеличить зону действия радиосвязи.

Была еще отдельная группа боевой готовности. В ее ведении — все распоряжения о боевой готовности, боевое дежурство, средства связи, командные пункты. Вот какое хозяйство!

В центре боевого управления (ЦБУ) сидела дежурная группа в составе связиста, тыловика, разведчика, оператора, артиллериста, пэвэошника, химика. Это постоянное круглосуточное дежурство. Планирование боевого применения авиации и артиллерии, дежурных сил и средств происходило каждое утро. Внезапно сложившиеся задачи уже мне решать. Говорю артиллеристу:

— Нанести удар вот сюда силами этими и этими. Записывай.

Летчику:

— Дежурное звено. Пару вылетов сделать сюда и сюда. Всё. Потом доложите.

И так далее.

Вот мое хозяйство.

В первые дни работы с Громовым мне пришлось проводить операцию за Черными горами, в районе ныне знаменитых пещер Тора-Бора. Закончил операцию, вывел войска, и меня сразу вызвали в штаб.

Зашел, доложил о прибытии. Громов говорит: «Вот тебе два часа времени. Подготовь справку. Писать много не надо, только самое главное».

Через два часа я пришел со справкой, доложил и понял, что сделал все так, как надо. С тех пор мне постоянно приходилось командующему такие доклады делать.

Организованность, контроль — регламент, как мы говорим, — это, на мой взгляд, отличительная черта его работы. Я это после первой же встречи понял, и мне понравилось.

У каждого были четко сформулированные задачи, и мы их выполняли. Времени, правда, постоянно не хватало. Спал по четыре часа в сутки.

Когда командир видел, что люди выдохлись, он говорил: «Все в бассейн (это около штаба), будем плавать».

Я не плавал. Где-нибудь пристраивался и на пятнадцать минут проваливался. Проснусь и снова могу работать.

Знаю, что он говорил другим: «Тихо! Не шумите, пусть пятнадцать минут поспит».

Вот отношение.

Настоящий командир, в высшем понимании этого слова. Не только для меня, для всех.

Когда уезжал в Афганистан, я уже много слышал о Борисе Всеволодовиче, но до того мы с ним не были знакомы и не встречались. Пути наши никак не пересекались. Мне говорили о нем, как о грамотном, порядочном генерале, который знает цену людям, службе и государству.

Борис Всеволодович был назначен командующим через год после того, как я туда прибыл. Это он уже в третий раз приехал, командующим 40-й армией, после того как побыл командующим 28-й общевойсковой армией в Гродно. И вот, когда я начал служить под его началом, то по-настоящему понял и почувствовал человека, который руководит, командует и которому можно полностью доверить не только армию, но и более крупное объединение.

Большую концентрацию опыта, знаний, умений и высоких человеческих качеств трудно объединить сразу в одном человеке. Тем более что в Афганистане Громов успел побывать в разных должностях: и начальником штаба, и командиром дивизии, и представителем Генерального штаба, и, наконец, командующим 40-й армией на последнем, самом трудном этапе, завершившемся выводом войск. Тут поневоле приходилось проявлять и военные, и дипломатические таланты. Ведь он занимался не только войсками, но и поддержанием афганской власти на местах. К тому же необходимо было реагировать на появление новых видов оружия, например ракет «Стингер», и организовывать проведение таких широкомасштабных операций, как «Магистраль», которая разрабатывалась и осуществлялась в 1987 году.

Это была операция по стабилизации обстановки в Южном Афганистане и проводке колонн с продуктами и иными материальными ценностями для поддержания нормальной жизни в провинции Хост, которая оказалась, по сути, блокированной. С одной стороны горы всё заминировано, а с другой — Пакистан. Там были самые мощные лагеря «духов», подземные госпитали и базы.

Проводилась операция под эгидой доставки продовольствия, на самом же деле ставилась цель разгромить основные силы «духов», расчистить минные поля и обеспечить стабильные связи с провинцией. «Магистраль», таким образом, позволила решить несколько концентрированных оперативных, а правильнее сказать, даже стратегических задач.

Тогда мы уже начали готовить вывод войск.

В этой операции были отработаны и проверены на практике многие узловые моменты, которые потом позволили нам успешно провести вывод войск из Афганистана. Использование маневренных групп, саперных подразделений, поддержание надежной связи на всех уровнях было отработано и отлажено в «Магистрали».

Тогда особенно стала заметна роль командира. Громов четко руководил и никогда не терял управления. Все действия в Афганистане, начиная с поддержки местных властей до проведения боевых операций разного уровня, обеспечение безопасности и снабжения — это всё было за ним и все нити управления были в его руках.

Борис Всеволодович — собранный и организованный человек. Он умел наладить такую же четкую работу на всех уровнях в армии. При нем был введен неизменный регламент мероприятий.

Все знали, что в восемь утра, несмотря ни на что, обязательно будет планерка — планирование боевых действий, инструктаж заместителей и начальников основных управлений, отделов и служб.

Все знали, что подведение итогов — это вторая половина каждого месяца.

Проведение военного совета — третья неделя месяца.

Все планово, вбито раз и навсегда, и ясно было всем, что ход армейской жизни не нарушится ни при каких ситуациях, что всегда будут поставлены задачи и организован четкий контроль за их выполнением. Такое понимание — самое основное, самое главное в армии. На этом зиждется система управления. И все это было так замечательно выстроено, что одно мероприятие другому не мешало, они все шли своим чередом, и это оказывало на людей исключительно благотворное действие.

Поражали его умение владеть собой, его сдержанность. Мне ни разу не пришлось видеть, чтобы у него сдали нервы. У него всегда хватало сил сдержать себя, более того, сдержать других. При нем никто никогда не ругался и не кричал. Но если нужно, он всегда умел сказать так, что мало не показалось бы. Было ясно — тут закон, тут власть, и эта власть незыблема. Эта власть твердо контролируется человеком, знающим всё.

Правильно нарисовать стрелу на карте, конечно, важно. Многие, даже среди военных, думают, что это и есть главная задача полководца. Но ведь эту стрелу понесет на своих плечах Ваня-взводный со своими солдатами. Саперы со своей техникой, летчики на самолетах, вертолетах, артиллеристы и танкисты. Пешком, вплавь и по воздуху, в песках, горах, грязи и снегах — все это направление на карте должны пройти по заминированной стреляющей земле живые люди — солдаты. Забота о том, чтобы войска могли выполнить задачу полностью, но при этом потерять как можно меньше человеческих жизней — вот это уже настоящий талант полководца, довольно редкий во все времена.

Еще очень важно доскональное знание местности, в которой проходят боевые действия. Горы — это одно, зеленка — другое, знойная пустыня — третье.

В горах даже летом может быть холодрыга такая, что надо надевать на себя все, что имеется, а внизу, в пустыне, в это же время шестидесятиградусная жара — такое пекло! Приходилось останавливать боевые действия, чтобы солдатики на своих рубежах могли хоть ненадолго спрятать голову в тени. Жара — страшная штука! Люди теряли сознание — тепловой удар, но это все-таки немногие, а вот многие теряли чувство ориентировки и реальности.

Я сам испытывал такое состояние. Тебе что-то говорят, ты киваешь головой, но совершенно ничего не понимаешь и даже толком не знаешь, где ты находишься и что тут делаешь. Пошла команда. Все «ура!» и ты «ура!». Встряхнулся, побежал, куда, зачем — непонятно. Этот страшный солнцепек доводил до помутнения мозгов человеческих.

Так вот, все это учитывалось и по возможности делалось так, чтобы конкретные условия, в которых приходилось воевать, как можно менее болезненно сказывались на физическом и моральном состоянии человека, который должен поставленную задачу не только выполнять, но и остаться живым.

Не случайно потери после прихода Бориса Всеволодовича на место командующего намного сократились.

Все боевые действия при нем имели обязательное качество — создание необходимых условий для сохранения жизней солдат. То есть — не только наука побеждать, но еще и наука, как побеждать с наименьшими потерями. Это была, говоря высокими, но справедливыми словами, школа любви к человеку, к своему солдату, к тому, кто тебе делает погоны и большие звезды на них.

Этот подход должны были, как «Отче наш», усвоить все служившие с Громовым офицеры. Каждый знал, не дай бог он по небрежности или спешке не убережет своего солдата или сработает по принципу «свистнул — пошел»! Только четкая отработка всех возможных вариантов, только налаженная координация действий между всеми родами войск могли принести тот успех, который гарантировал минимальные потери, этому всегда уделялось огромное внимание. Не могло даже мысленно возникнуть такой ситуации, когда на подготовку не хватило бы времени и потому пришлось провести операцию даже не очень крупного масштаба «на авось». Тут все прекрасно знали, что за «авось» будет самая серьезная расплата. Громов может понять и простить многое, но неоправданные людские потери не простит никогда.

При Борисе Всеволодовиче было сделано специальное большое поле для организации взаимодействия, так называемый «ящик с песком». Прямо за штабом, за дворцом Амина. Перед каждой операцией в этом ящике строились макеты местности и во всех подробностях разбирались боевые действия любого масштаба. Офицеры советских войск с привлечением афганских (если операция совместная) отрабатывали взаимодействие, чтобы каждый знал свой маневр, понимал каждую команду, которая подается, что за этой командой кроется, что должно делать то или иное подразделение и какой результат будет достигнут.

В этом и была одна из основных составляющих успеха 40-й армии под командованием Громова. Это помогло резко сократить потери при том, что намеченный результат всегда бывал достигнут. Колонны должны дойти, связь должна быть постоянной, взаимодействие исключительное, авиация работает, разведчики идут по маршрутам, саперы делают проходы в минных полях, десанты высаживаются, если есть необходимость применения этих десантов.

Если где-то сбили самолет и «комар запищал» — значит, летчик жив, его необходимо вытащить — это закон. Сразу обдумывались разные варианты поисково-спасательного обеспечения. Либо это специально обученные подразделения на вертолетах высаживались по свежим следам, пока «духи» не успели найти, подлететь и летчика выхватить; либо пошел десант, дежурное штурмовое подразделение; либо это были боевые действия диверсионных групп или десантных войск пешим порядком, а то и войсковая операция, чтобы спасти жизнь даже одного человека. Все продумывалось, все расставлялось на свои места, с целью достижения успеха не любыми средствами, а именно без потерь и в тот промежуток времени, когда это может принести успех.

Никогда я не замечал, чтобы у Громова была зависть к чему-то или кому-то. Он умел радоваться успехам других.

Если ему рассказываешь о знакомых людях, он так внимательно слушает, сразу ясно, что это не игра, его действительно очень интересуют люди. Всегда вспомнит что-то хорошее о человеке и просит передать ему привет. Это редкое качество командира, который бережет солдата на поле боя и ничуть не изменяется после того, как расстался со своими сослуживцами по различным обстоятельствам жизни. Солдаты и офицеры это чувствуют. Для них нет ничего дороже такого отношения, и потому в ответ они готовы жизнь отдать за командира.

Людям на самом деле не нужны пинки и плети. Им необходимы доверие и уважение. Каждый знает себе цену и знает о своих недостатках. Догадывается о том, что командир тоже все о нем знает. И когда, зная, кто чего стоит, вышестоящий не надоедает своим подчиненным вечными попреками, создается совершенно иной уровень общения.

К сожалению, в нынешней жизни такие отношения — большая редкость. Умение создать атмосферу доверия и ответственности, я считаю, определяющей чертой души и таланта Бориса Всеволодовича Громова.

Необычный характер операции «Магистраль» состоял в том, что она была многовариантная. Варианты различались по времени, направлениям главных и вспомогательных ударов. Они были разработаны подробнейшим образом и доведены до всех участников вплоть до батальонов и рот. Каждый командир в любом варианте знал свой маневр.

Казалось бы, к чему такая огромная масса работы? Разве не проще разработать до тонкости одну операцию и провести ее внезапно и точно? Но тут надо учитывать особый характер Афганской войны, который для Громова был совершенно ясен.

— Крупные операции обычно проводились совместно нашими и правительственными афганскими войсками, — вспоминает В. А. Васенин. — Следовательно, для моджахедов ничего тут не могло быть тайной. Достаточно вспомнить операцию в Пандшерском ущелье против Ахмад-шаха Масуда, когда он, зная все о намеченных мероприятиях, заранее вывел свои войска и запланированные удары пришлись по пустому месту.

Допустить такое в операции «Магистраль» Громов не имел права. Он как раз из тех редких в России людей, которые учатся не столько на своих, сколько на чужих ошибках.

Громов изначально исходил из того, что все тайное в совместных операциях становится явным для противника, у которого везде существуют информаторы.

Какой же способ можно было противопоставить этой убийственной прозрачности совместных действий? Только многовариантность.

Противник, конечно, раньше или позже узнавал обо всех разработанных операциях, но не мог знать, какая из них будет выбрана.

Главное решение Громов принимал в последний момент. Только таким образом можно было рассчитывать на успех.

Понятно, что подготовка крупной совместной операции — огромная работа. Основное время уходило на ее разработку. На завершающем этапе операция отрабатывалась в ящике с песком на точном макете того региона, где будут осуществляться боевые действия. Там все уяснялось до тонкости, и я, например, уже в точности знал, в какой срок до минуты, где и в каком количестве должны быть сосредоточены те или иные запасы материальных средств. Я и все мои подчиненные понимали, что малейшее опоздание ставит под угрозу всю операцию.

В операции «Магистраль» мы должны были осуществлять подвоз боеприпасов, горючего и продовольствия от Кабула и до Гардеза (130 километров). В Кабуле, на Теплом стане мы сосредоточивали все необходимые запасы материальных средств, это многие тысячи тонн. В течение недели должны были всё перебросить. К тому же все это надо протащить так, чтобы по возможности избежать потерь.

На блоки, прикрывать трассу, выставлялась 103-я десантная дивизия. Руководил этой операцией Георгий Васильевич Кондратьев. И вот он мне звонит (чуть больше суток осталось до начала операции): «Вячеслав, подай мне еще тысячу машин с боеприпасами».

Вот это просьба!! Машина — десять тонн. Это значит десять тысяч тонн!

— Ладно, — говорю, — я их тебе подам, но где ты их поставишь и разгрузишь, ты ведь не успеешь?!

— Только доставь, — говорит, — об остальном можешь не беспокоиться.

Как не беспокоиться, если я знаю, что через сутки дивизия, прикрывающая трассу, должна сняться и встать туда, где ей надо находиться согласно приказу командующего. Если она уйдет, я не смогу эту тысячу машин обратно вытащить!

Тысяча машин — не шутка! А ведь еще нужно обеспечить фронт погрузки. Ну ладно, я с этим справлюсь. Отправляем колонну. Расстояние между машинами сто метров или даже пятьдесят. Представляете, на сколько километров растягивается колонна?! Это уже полпути. Отправляем колоннами по пятьдесят машин. Колонна загрузилась — пошла, загрузилась — пошла. И таких колонн двадцать! Фронт погрузки — это запакетировать груз, поднять в кузов, поставить и укрепить — минимум десять минут на машину. Уже сто минут на десять машин. Все это нужно рассчитать.

Так вот, мы сумели за сутки подать тысячу машин в Гардез! Кондратьев их там разгрузил, успели все вытащить, и дивизия, которая стояла на блоках, на всех 130 километрах дороги, вовремя вышла и заняла свое место по боевому расписанию.

Вот пример взаимодействия, которое работало четко и успешно даже в экстренных ситуациях. Это воспитано Громовым, это как раз и есть его школа. Такое взаимодействие основано на оптимальном сочетании инициативы и полной личной ответственности. Иным способом экстренную ситуацию разрешить нельзя, не нарушив строгой плановости боевого расписания операции.

Когда начинаешь анализировать организацию взаимодействия боевых частей, которой Борис Всеволодович добивался, то прежде всего нужно отметить, что это не механически тупое и четкое сочетание, действующее наподобие часового механизма, а живое творческое, инициативное сотрудничество, основанное на знании плана и понимании цели. Ведь как ни хорошо действие часового механизма, но попадание в него ничтожной песчинки разрушает его работу. И если в ящике с песком план сложнейшей операции можно разобрать и довести до полного блеска, то в жизни каждому командиру приходится самому попадать в экстремальные ситуации, постоянно возникающие в ходе боевых действий и всеми доступными способами самому приводить ситуацию к плановой. Только в таком случае сложнейшая машина армии будет работать четко. Вот главное, чего умел добиваться Громов и что следует назвать основной составляющей его полководческого таланта.

По сути дела, операция «Магистраль» стала прекрасной подготовкой к выводу войск, который произошел через некоторое время и обеспечивался именно таким образом.

В ходе боевых действий могут возникать самые неожиданные препятствия и опасности, над которыми не властен и командующий. Порой они исходят не от противника, а из собственных высоких штабов и министерств.

Операция «Магистраль» началась с артподготовки и действий авиации, которая с десятков Ан-12 выбросила мощный десант.

Десант этот был полностью уничтожен уже в воздухе… Моджахеды, конечно, были оповещены о таком начале операции и сосредоточенным огнем всех имевшихся в их распоряжении средств буквально изрешетили… набитые ватой чучела «десантников».

Вот он, тот самый «тихий ход» большой шахматной партии под названием «Магистраль», которому так радовался накануне операции Борис Громов. Ход этот пришел ему в голову, когда, сидя вечером в своем кабинете, он ненароком вспомнил эпизод из истории Афганистана, который в те давние времена назывался Бактрией.

Это было время нашествия монгольского. В сражении под Гератом сын Чингисхана Тулуй применил одну из множества военных уловок, на которые были так горазды монгольские полководцы.

Для того чтобы устрашить противника, а заодно раскрыть все его резервы, Тулуй велел своим воинам сделать соломенных кукол и посадить их на запасных коней (у каждого монгольского конника были одна-две запасные лошади).

Утром защитники Герата увидели огромное войско, во много превосходящее то, о котором было известно. Началась паника. Так была выиграна та давняя битва.

Тогда и мелькнула мысль о «соломенных десантниках», которые своими «жизнями» откроют дорогу живым солдатам к перевалу Сатукандав. Тайный «тихий» ход, о котором накануне операции знал только начальник оперативного отдела Чуркин. Ему и пришлось в срочном порядке, и никому ничего не объясняя, укомплектовать целый полк «ватных десантников».

— Зрелище было потрясающее! — продолжает В. А. Васенин. — Мощнейшая оборона моджахедов раскрылась на всю глубину. Ведь самолеты летят и летят, «десантники» прыгают и прыгают, а с земли навстречу им сплошные потоки огня!

Если бы такое увидел какой-нибудь проверяющий из не посвященных в тайные замыслы Громова, то трудно даже представить, что он бы пережил. Не исключено, что и «кондратий» мог хватить. Но перед этим он, пожалуй, успел бы отстранить Громова от проведения операции.

Вся годами подготовленная и надежно спрятанная («духи» прекрасно умели это делать) система обороны на этом важнейшем плацдарме была за один ход полностью раскрыта. Артиллерия и штурмовая авиация массированным налетом накрыли огневые точки, и освободилась дорога для наших солдат.

Успех операции решился на первом этапе. Дальнейшее, как говорится, уже дело техники. Вот почему так важно было, чтобы именно вначале никто не помешал…

Перед выводом войск Громов запретил мне самостоятельно летать и ездить. Только вместе с ним. Почему запретил? Получилось так, что в последние месяцы я стал часто попадать под обстрелы.

Был такой начальник строительства дорог и аэродромов генерал Шариф-хан. Афганец. Хороший мужик. Его ведомство и моя комендантская бригада, которая ведала поддержанием и строительством дорог и аэродромов, занимались по сути одним и тем же. Поэтому мы с ним часто ездили по объектам вдвоем.

8 августа 1988 года первый этап вывода войск заканчивался отправкой большой колонны из Кабула. С Теплого стана. Были торжественные мероприятия, у меня тогда впервые появилась видеокамера, и я много снимал.

Потом мы поехали с Шариф-ханом по нашим объектам. Я заснял генерала залезающим в БТР и даже подумать не мог, что больше не увижу его живым. Сам устроился сверху, чтобы снимать. Шариф-хан тоже хотел ехать наверху, но начальник автодорожной службы воспротивился категорически. За генералом «духи» охотились персонально.

Проехали Баграмский перекресток и в районе южной окраины Черикара из гранатомета подстреливают наш БТР. Я наверху, генерал Шариф-хан внутри. Кумулятивная струя буквально прожигает его насквозь. БТР загорелся. Второй БТР начал вести огонь, но это стрельба вслепую, там зеленка, ничего не видно. Я по связи вызвал еще один БТР и доложил, что меня обстреляли. Борис Всеволодович сразу об этом узнал и принял меры. Уже через пятнадцать минут авиация это место обработала, и мы смогли оттуда убраться. Вскоре здесь была построена новая застава 21А имени генерала Шариф-хана.

Ну, чтобы там ни было, план нужно выполнять. Поехали дальше. В Пули Хумри прибыл, все проверил: трубопроводную бригаду, противопожарную защиту, госпиталь.

Здесь размещалась бригада материального обеспечения. Это огромнейшая организация, больше трех тысяч человек и 1800 единиц техники, да еще полк стоял, которым командовал сын генерала армии Варенникова.

Там на следующий день случилось попадание ракетного снаряда на территорию склада. Начали рваться боеприпасы. Пришлось очень много поработать, даже Борис Всеволодович приезжал.

Жертв, помнится, не было, но материально пострадали люди, особенно вольнонаемные. У вольнонаемных цель простая — они приехали, чтобы заработать. И вот всё, что они сумели приобрести через наш военторг, перед выводом войск сгорело и погибло.

Борис Всеволодович дал команду собрать по всей армии деньги, кто сколько сможет, чтобы возместить потери вольнонаемным. Действительно, два года люди служили, рискуя жизнью, завтра уезжать, а у них все накопленное пропало.

Всем миром собирали. Это тоже характер Громова.

Когда я из Пули Хумри возвращался, меня снова обстреляли и впереди в БТР сопровождения были потери. Вели огонь из крупнокалиберного пулемета (12,7 миллиметра). После этого мне Борис Всеволодович и запретил ездить.

— С большим пониманием Громов относился к саперам, — вспоминает Николай Николаевич Еловик, заместитель командующего инженерными войсками 40-й армии. — Это понятно, а в Афганистане в особенности — без саперов невозможно было ходить и ездить по земле. Мины кругом.

Самой масштабной операцией перед выводом войск была, конечно, «Магистраль». Войска «топтали» дорогу из Гардеза на Хост, Борис Всеволодович руководил боевыми действиями.

Перевал Сатукандав я никогда не забуду. Там мины лежали в несколько слоев, «духи» годами минировали. Сколько мы там мин поснимали, одному Богу известно.

Тогда весь черикарский саперный полк принимал участие в операции. Прошли перевал, спустились вниз в ущелье, отряд обеспечения движения прошел. Слева, справа, на блоках сидели 345-й полк парашютно-десантный, знаменитый «востротинский» и 103-я дивизия, которой Павел Сергеевич Грачев командовал.

Наступила примерно середина этой операции, и тут «духи» взорвали мост на Саланге, до тоннеля со стороны Черикара. Громов меня вызывает, говорит: «Николай Николаевич, садись-ка в вертолет и как можно быстрее восстанавливай мост».

Прилетели в Черикар, сели на броню, приехали, посмотрели, картина страшная — даже опоры разрушены. Но… глаза боятся, руки делают. Приступили к работе. На третий день мы этот мост восстановили.

У нас имелся стандартный набор ферм — для большого автодорожного моста. Быстро сделали опоры из фундаментных блоков, натянули этот мост, и движение восстановилось. Когда я Громову доложил, то, похоже было, что он удивился. Не ожидал, видимо, такой прыти.

В Афгане я при трех командующих служил. Сначала был Игорь Николаевич Родионов, потом покойный Виктор Петрович Дубынин, после него Борис Всеволодович Громов пришел.

При Родионове нас за потери не очень ругали, лишь бы был результат.

Тогда московские «бугры» — приезжие начальники больше командовали и, конечно, старались показать, на что они способны. Им до людей дела нет, был бы результат. Да и кого они тут знают — приехали, повоевали, очередной орден навесили и уехали. Туристы — одним словом.

Сергеев, который Приволжским округом командовал, тогда начальником штаба был. Так вот он посчитал, что приезжало комиссий больше, чем дней в году.

При Дубынине уже стали нас крепко журить за потери.

Ну а когда командующим стал Громов, то за каждого убитого и раненого приходилось отчитываться всем, от командира взвода до генерала и так, что мало не покажется.

Он говорил: что, у вас техники не хватает? Долбите, пока горы с землей не сравняются, только потом солдата пускайте.

Забота о солдатах — одна из его величайших заслуг. Он огромное количество людей от смерти и ранений уберег. За это ему просто цены нет.

При нем много заметных дел происходило. И крупнейшие операции, и переговоры, и встречи с иностранными журналистами, которых до этого в Афганистан просто не пускали, и, наконец, вывод войск. Все это при нем.

Важно и то, что он работал в очень хорошем контакте с генералом армии Валентином Ивановичем Варенниковым, который был начальником оперативной группы Министерства обороны в Афганистане. Друг друга они понимали с полуслова, поэтому все задачи выполнялись без проблем.

Ну а саперы — войска боевого обеспечения. Все, что нам приказывали, мы делали — будь то борьба с минами и минирование, особенно границы с Пакистаном, где нас больше всего тревожили караваны. Саперы Громова никогда не подводили. При нем каких-то проблем со взаимодействием не возникало. Он сумел сплотить людей, и работали все дружно без лишнего напряга, насколько это возможно на войне.

Каждое утро в 7.00 на ЦБУ. Постановка боевых задач. Каждый день — ни выходных, ни праздников. В любой момент будь готов ответить на любой вопрос. Мы, саперы, всегда там присутствовали.

У саперов очень широкий круг обязанностей. Прежде всего дороги. Они должны быть в рабочем состоянии. Ремонт, разминирование, постоянное наблюдение — все эти задачи лежат на саперах.

Разминирование и расчистка проходов в наступлении, установка минных полей при оборонительных действиях — это тоже головная боль инженерных войск.

Для обеспечения безопасного движения колонн саперы всегда идут впереди и первыми принимают на себя удары.

Очистка воды — тоже забота саперов. В Афганистане сырую воду просто так нельзя пить. Тут же подхватишь тиф или холеру. Пить можно только специально обработанную, обеззараженную воду. Агрегаты по очистке воды — у саперов, они их устанавливают и обслуживают.

Фортификационное оборудование сторожевых застав, окопы, стены, блиндажи, та же маскировка — все делают инженерные войска. Вот если, например, узел связи развернулся, то там ничего не должно быть видно, кроме антенны, ее, понятно, не спрячешь. Ну и многое другое — снабжение войск инженерными боеприпасами и весь шанцевый инструмент, лопаты, кирки, ломы и другое, без чего воевать нельзя, — в ведении саперов. И все перечисленное лишь небольшая часть стоящих перед ними задач.

— Конечно, «духи» очень не любили, когда мы работали и всячески старались помешать, — продолжает свои воспоминания Николай Николаевич. — Нередко случались засады и обстрелы.

Я и сам в такие переделки попадал. Когда мы возвращались в Джелалабад, танки, которые нас сопровождали, отстали и мы попали под обстрел. Первый бронетранспортер был подбит, весь экипаж сгорел, я ехал на втором, и мы стали отстреливаться. Где-то около часа отбивались, пока танки не подошли.

Мы уже начали кричать на всех частотах, что нас забивают. Ну а что у нас — только автоматы, два пулемета (но один сгорел на первом БТР) и четыре гранатомета. Хорошо, танки вовремя подоспели.

Случалось ходить по минным полям. Спинным мозгом мины чуял, как любой сапер. Это опыт прежде всего. По минному полю, конечно, старались реже ходить, но когда приходилось, то у меня на этот случай всегда был щуп с собой.

Миноискателями тоже пользовались. Но более-менее совершенными они стали только под конец войны. А те, что присылали сначала, не очень помогали. Эффективность их невысока. Нужно быть музыкантом с абсолютным слухом, чтобы в нюансах писка разобраться. У нас собаки в основном мины искали.

В Афгане все страны мира работали против нас, каких только мин не было. Настоящая саперная академия. Мы все новые образцы, которые извлекали, выхолащивали и отправляли в Союз на изучение.

Там ведь и с современным миноискателем трудно было работать. К примеру, как обнаружить итальянские мины с пластмассовым корпусом, у которых только жало ударника металлическое, даже пружина спусковая и та из пластмассы? Действительно, нужно быть большим музыкантом, чтобы различить в наушниках миноискателя тончайшие изменения звука.

Много пакистанских мин было, много китайских и все-таки самые неприятные — итальянские. Они до того хитро были настроены, что даже под тралом танковым не срабатывали. Там механический взрыватель, и нужно соединение нескольких условий, чтобы произошло срабатывание. Трудно такую загадку разгадать. Предполагали даже, что там во взрыватели воздух закачивался. Ничего подобного! Нужно было, чтобы в течение не менее трех секунд большое давление создавалось на взрыватель. Получается, что танковый трал прокатывается через мину без последствий, а когда наезжает сам танк, то как раз под вторым, третьим катком мина взрывается. Долго мы разобраться не могли, что к чему. Вот такие дела.

В Афганистане саперам пришлось столкнуться с огромным количеством сюрпризов. С самыми неожиданными минами-ловушками. Особенно подлым приемом стали мины в виде детских игрушек. Их разбрасывали возле школ и кишлаков. Ребенок игрушку схватит и всё. Очень ловко «духи» маскировали мины под пачки из-под сигарет, фляжки с водой. Это была война против собственного народа. Моджахеды воевали не только против советских, они убивали своих — тех, кто не хотел к ним идти, пусть даже и не поддерживал существующий режим.

В современнейших лабораториях разрабатывались новые способы маскировки мин и установки их на неизвлекаемость. Гордящиеся своей гуманностью европейцы и американцы поставляли в Афганистан эти страшные сюрпризы, которые еще многие десятилетия после войны будут убивать и калечить все живое. Даже против щупа придумали специальные мины. Щуп коснулся корпуса — сразу замыкание и взрыв.

— Подрывов много было, — продолжает Николай Николаевич. — Особенно много потерь от мин пришлось на 1986-й — половину 1987 года. Поэтому у нас даже батальоны переформировывались из батальонов специального минирования в батальоны разгорождения.

Любую колонну нужно было проводить и сопровождать, иначе она далеко не уедет. Тут ведь как? Голова колонны подорвалась, значит, всю колонну можно бить, особенно на узких дорогах в ущельях. Там подорвавшуюся машину не обойдешь.

Как сейчас в Чечне! Чеченцы из Афгана опыт брали. А вот наши почему-то не подумали, как им свой опыт применить, всё на старые грабли наступают. Это очень хорошо видно сейчас.

Операция «Магистраль» велась совместно с афганскими правительственными войсками. В штабе армии проходила организация взаимодействия.

До начала боевых действий в штабе собираются основные командиры. Дается четкая установка — кто, куда, когда и в какое время будет выдвигаться, кто обеспечивает продвижение. В начале операции «Магистраль» мы все сосредоточились в Гардезе у полковника Евлевича, он был командиром 56-й дивизии, сейчас заместитель главкома Сухопутных войск.

Из этого базового района мы начинали выдвигаться. Сначала шли бойцы на блок, слева, справа и впереди каждой группы — саперы, никто без саперов никуда не пойдет. Блоки занимают господствующие высоты. После того как это сделано, дают команду к движению основным силам. Тогда опять идем мы — обеспечивая движение, и за нами начинает двигаться вся основная масса войск. Впереди танки с тралами и БМР — боевые машины разгорождения — тоже с тралом впереди, потом не меньше четырех танков, пять-шесть БМП, для прикрытия, саперы не должны работать под огнем. Но случалось, и нередко, что мы оказывались под обстрелом. Там ведь «духи» кругом, маленькими группами из какой-нибудь пещеры выскочили, обстреляли и скрылись.

Первый день мы выдвигались в Гардез. Подошли к самому перевалу Сатукандав, высота там примерно два с половиной километра, но очень длинный и сложный подъем, а потом долгий спуск, да к тому же там «полку» взорвали. «Полка» — это участок дороги над пропастью. Пришлось восстанавливать. Перевал прошли. В ущелье мин, конечно, поменьше, но от этого не легче. Там с одной стороны даже не наши сидели на блоке, а зеленые, то есть афганцы, на них всегда мало надежды. И на третьи сутки первый мой БМП во главе с полковником Проворовым вошел в Хост!

Это было главное событие!

Там мы впервые с иностранными наемниками столкнулись, в основном из Пакистана. Обкуренные все! По ним стреляешь, а им до лампочки, прут, как бешеные. Так и вспоминались сразу кинофильм «Чапаев» и знаменитая психическая атака. Да, много было всяких чудес.

В июне 1987 года на пост командующего 40-й армией приходит Громов. Все сразу чувствуют это. Вот отчет о потерях. Его составлял командующий авиацией 40-й армии Герой Советского Союза Виктор Севастьянович Кот.

Потери авиации снижаются практически в два раза. А перед этим моджахеды буквально посадили авиацию 40-й армии на землю. Теряли в год шестьдесят машин — почти целый полк. При этом при Громове не стали меньше летать. Наоборот, интенсивность действий авиации возросла.

Высший командир всегда может списать потери на неподготовленность или бесталанность подчиненных, которые непосредственно командуют людьми и посылают их в атаку. Это правильно в случае, если сам этот высший командир, готовя свою операцию, думает не только о том, чтобы провести свои подразделения из пункта «А» в пункт «Б», несмотря ни на какие потери.

При этом Громов не пытался командовать авиацией. Он ставил задачи. Задачи самые разные. Порой для их выполнения привлекалась дальняя бомбардировочная и транспортная авиация, базировавшаяся на территории Союза. Хотя у самой 40-й армии боевой численный состав (БЧС) авиации был огромный — 1840 машин.

— Когда Б. Громов стал командующим, — вспоминает Виктор Севастьянович Кот, — мы с ним тесно поработали. Самый напряженный был период.

Я не сползал с командного пункта, ну и он. Потому что велись постоянные обстрелы, характерные для последней фазы нашего пребывания в Афганистане. В 1987 году уже началась заключительная операция перед выходом из Афгана — «Магистраль». Моджахеды поняли это и увеличили активность.

В самом конце, когда Громов готовил вывод войск, началась работа с противостоящими группировками, с тем чтобы сложнейшая операция прошла без боев.

Переговоры были проведены так, что выход армии прошел практически без потерь! Я думаю, подобных прецедентов в минувшей военной истории найдется немного. Ведь надо было так все организовать, чтобы люди, которыми двигало чувство мести, не бросились на уходящего противника. Напоследок всегда хочется укусить как можно больнее.

Именно дипломатические способности Бориса Всеволодовича позволили ему блестяще провести заключительную операцию. А ведь группировка была очень значительная, до 140 тысяч по численности плюс огромное количество разнообразной техники. И все в движении. Особенно сложно постоянно держать все нити в руках.

Конечно, ему удалось это еще и потому, что за ним стояла настоящая сила. Противник, может быть, и ненавидел, но и уважал его, как всегда уважают сильного врага. Слово Громова имело вес в лагере моджахедов, он всеми этими возможностями в полной мере воспользовался, чтобы не просто вывести своих солдат живыми из огня, но выйти достойно, с поднятой головой.

В последние месяцы он почти не спал и все время проводил на командном пункте. Многие смотрели и думали — насколько же его хватит? Хватило до конца! Вот и сейчас четыре года многие смотрят на губернатора Громова и думают, насколько еще его сил хватит. Ведь он и сейчас работает с не меньшей интенсивностью, без суббот и воскресений. И ведет все дела: от экономики, школ, больниц, дорог до политики и футбола. Он никогда не сидит на одном месте. Все время в поездках. Так же он работал в Афганистане. Встречи, прямой разговор с первыми лицами и теми, кто делает дело, — это его стиль.

— Когда мы воевали, — продолжает Виктор Севастьянович, — нам никто не помогал. Ни главком ВВС, ни начальник Генштаба. Нам ставили задачи, мы их выполняли. Это и есть лучший стиль руководства в армии. Вы отвечаете передо мной, а я отвечаю перед теми, кто наверху.

Везде, где Громов бывал, он шел в полный рост. Один только раз упал, когда при выходе из вертолета мы попали под обстрел, да и то потому, что те, кто был рядом, его повалили.

Кстати, он никогда не комментировал при подчиненных действия начальников, как бы он к их приказам и распоряжениям ни относился. Все важные решения принимал сам и нес за них полную ответственность, не перекладывая на подчиненных. Всю полноту ответственности несет командир — вот его кредо.

Умеет ценить людей, ценить дружбу, порядочность в отношениях и не прощает предательства. Не переносит, когда стараются делать карьеру или получать привилегии через хорошие отношения с ним. Такого он не прощает.

Как мы с ним всегда работали? Он садится в самолет или вертолет, и я сажусь. Он надел парашют, и я надел. Если я сниму парашют, и он тоже снимет. Кругом горы. Высота четыре-пять тысяч и более. Если что-то случится, садиться некуда.

По возрасту мы с Борисом Всеволодовичем практически ровесники, я старше на три года и один день.

Мне нравится, как он ведет себя. Держится независимо, не беспокоится, что там о нем думают. Он никогда не даст превратить себя в игрушку. Самостоятельно строит свою политику и решает вопросы. С ним работать приятно, хотя и не легко.

УКАЗ

Президиума Верховного Совета О присвоении звания Героя Советского Союза генералу армии Варенникову В. И., генерал-лейтенанту Громову Б. В. и рядовому Игольченко С. В.

За успешное выполнение задания по оказанию интернациональной помощи Республике Афганистан и проявленные при этом мужество и героизм присвоить звание ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА с вручением ордена ЛЕНИНА и медали «ЗОЛОТАЯ ЗВЕЗДА»: Варенникову Валентину Ивановичу — генералу армии Громову Борису Всеволодовичу — генерал-лейтенанту Игольченко Сергею Викторовичу — рядовому Председатель Президиума Верховного Совета СССР А. Громыко Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Т. Ментешашвили Москва, Кремль 3 марта 1988 г.

НАГРАДНОЙ ЛИСТ

Громов Борис Всеволодович Генерал-лейтенант с 7. 05. 1987 г.

Командующий 40-й общевойсковой армией ТуркВО 1943 г. Саратов, русский, чл. КПСС с 01. 1966 г.

Участие в боевых действиях: с 18. 01. 1980 по 17. 08. 1982, с 9. 03. 1985 по 1. 04. 1986 и с 1. 06. 1987 года в ДРА.

Заслуги, за которые представляется к награждению: В должности командующего 40 ОА с июня 1987 года. Ранее проходил службу на территории ДРА в должностях: начальника штаба — заместителя командира 108 мед — с 18. 01. 1980 г. по 8. 11. 1980 г., командира 5 гв. мед — с 28. 11. 1980 г. по 17. 08. 1982 г., генерала для особых поручений начальника ГШ ВС СССР — начальника группы представителей Генерального штаба — с 9. 03. 1985 г. по 1. 04. 1986 г. За время командования дивизией, а в последующем армией, показал себя зрелым и талантливым военным руководителем, смелым, решительным и мужественным генералом. Активизацию и повышение результативности боевых действий видит в постоянном и настойчивом обучении руководящего состава армии, дивизий, бригад, полков способам ведения боя в сложных условиях горно-пустынной местности, практике работы по укреплению воинской дисциплины, правопорядка в войсках, поддержанию техники и вооружения в постоянной готовности к боевому применению.

Заключение старших начальников: Стоящие перед армией задачи по оказанию интернациональной помощи Республике Афганистан, закреплению народной власти и расширению контролируемой территории в целом выполняются успешно.

При его непосредственном участии разрабатываются практически все боевые операции, проводимые соединениями и частями…

Под командованием генерал-лейтенанта Громова Б. В. соединения и части армии за период с июня по декабрь 1987 года уничтожили И 295 мятежников, 82 ПЗРК, 105 ЗГУ, 388 минометов, 387 ДШК, 220 безоткатных орудий, 434 гранатомета, 2846 единиц стрелкового оружия, 168 складов с оружием и боеприпасами, медицинским, вещевым имуществом и продовольствием. Захвачено 310 мятежников, 21 ПЗРК, 52 ЗГУ, 2,5 млн. боеприпасов к ЗГУ и ДШК, 79 пусковых установок и 3185 реактивных снарядов, 50 минометов и 24 431 мина к ним, 52 безоткатных орудия и 19 479 выстрелов к ним, 123 РПГ и 15 681 фаната к РПГ, 1466 единиц стрелкового оружия и более 7 млн. шт. патронов, 608 различных складов с боеприпасами, вещевым, медицинским имуществом и продовольствием.

Эти результаты позволили значительно сократить зоны влияния банд, расширить контролируемую народной властью территорию, создать нормальные условия для жизни и труда крестьян во многих кишлаках ряда провинций Республики Афганистан.

Спланированные и проводимые генерал-лейтенантом Громовым боевые действия независимо от масштаба и количества привлекаемых войск всегда отличаются дерзостью, решительностью, смелостью и мужеством офицеров, прапорщиков, сержантов и солдат и, как правило, высокой результативностью.

Благодаря умелому руководству войсками армии, активному и результативному проведению боевых действий против бандформирований мятежников в Республике Афганистан созданы условия для расширения и укрепления народной власти на местах, усиления активности и боеспособности Вооруженных Сил республики, позиций революционных сил в стране.

Вывод: За умелое руководство войсками в боевой обстановке и успешное проведение боевых действий, личное мужество и героизм, проявленные при оказании интернациональной помощи Республике Афганистан, достоин присвоения звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».

Командующий войсками Краснознаменного Туркестанского военного округа Генерал-полковник Н. Попов 30 декабря 1987 г.

Достоин присвоения звания ГЕРОЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА с вручением ордена ЛЕНИНА и медали «ЗОЛОТАЯ ЗВЕЗДА».

Главнокомандующий войсками Южного направления Генерал армии М. Зайцев 5 января 1988 г.

 

Глава седьмая

НА МОСТУ

Есть категория людей, которые от природы отмечены высокими качествами и этим располагают к себе. Одарены организаторскими способностями, а с военной точки зрения — высоким полководческим талантом. Но кроме того, есть еще более редкий талант, который позволяет правильно оценивать обстановку в стране, потребности и настроения народа, сделать правильные выводы, определить пути и направления, способствующие развитию страны в целом. Их не так много, таких людей, они способны выполнить дело любой сложности. К этим людям с полным правом можно отнести и Бориса Всеволодовича Громова.

— Я его знаю уже много лет, — вспоминает генерал армии Валентин Иванович Варенников. — Фактически с начала тех событий, которые были в Афганистане. Получается двадцать с лишним лет. С первых дней знакомства он произвел на меня впечатление очень способного военачальника. Впоследствии я утвердился в этих выводах. У меня такая возможность имелась, потому что Борис Всеволодович проходил службу в Афганистане три раза, а в общей сложности — пять с половиной лет. Ни у кого большего афганского стажа не отмечалось.

То, что он был в Афганистане трижды, по стажу больше всех, заслуженно награжден пятью боевыми орденами и стал Героем Советского Союза, — говорит о многом. Громов утвердил себя как прекрасный военачальник, способный решать крупные задачи.

Особенно проявился его талант, когда Борису Всеволодовичу пришлось командовать 40-й армией. Это была третья его командировка в Афганистан. Он провел лично ряд блестящих операций. Наиболее яркой я считаю «Магистраль». Эта крупная войсковая операция имела военно-политический характер.

Обстановка в то время сложилась весьма тревожная. Моджахедам удалось блокировать Хост и весь Хостинский округ. Необходимо было снять блокаду и обеспечить население и армию продуктами и вооружением. Самолетами сделать это не представлялось возможным, взлетно-посадочная полоса там могла принимать только маленькие аппараты. По общим расчетам туда нужно было доставить более 25 тысяч тонн продовольствия и различного оборудования.

Поначалу была сделана попытка договориться с моджахедами, блокировавшими Хост, да и вообще со всем альянсом семи о беспрепятственном пропуске колонн с продовольствием и необходимыми мирными грузами. Они от наших предложений отказались. Тогда была разработана боевая операция. Ее проводил Громов вместе с министром обороны Афганистана.

Военно-политический характер операции определялся еще и тем, что в это время проводилась лое-джирга. На ней обсуждалась обстановка в стране. Было принято обращение лое-джирги к народам и племенам Афганистана, прежде всего племени джадран, чтобы они прислушались к мнению лое-джирги и разрешили провести в Хост колонны с гуманитарным грузом.

Операция проводилась в два этапа. Первый — это захват перевалов. Если бы войска овладели перевалами до Гардеза, то дальше все было бы видно как на ладони, то есть создавалось господствующее положение и можно было успешно решать основную задачу проводки колонн.

После захвата перевалов планировалась пауза, с тем чтобы лое-джирга могла провести переговоры с моджахедами, оппозиционным альянсом семи и местными племенами, с тем чтобы получить свободный проход для колонн. Пауза получилась довольно длительная. Не хотели лишних жертв. Это была умная позиция правительства Афганистана, в полной мере отражавшая идеи политики национального примирения. После того как оппозиция, полевые командиры и племена отказались от переговоров, операция была проведена до конца.

Провезли все, что было необходимо. Колонны не имели потерь. «Магистраль» вошла в историю Афганской эпопеи и современную военную науку, как одна из блестящих операций.

Следует сказать, что все те операции, которые провел Громов, были на высоте, в том числе и на завершающем периоде — имеется в виду вывод войск.

Обеспечивался вывод войск в два этапа. Первый — с 1988 года и второй — зимой 1988/89 года. Оба были проведены фактически без потерь, не считая столкновения на Южном Саланге. Но там была совершена провокация.

В то время проходила замена наших войск, которые стояли на охране Южного Саланга, на правительственные афганские войска. Я лично предлагал Ахмад-шаху Масуду, чтобы Южный Саланг охранялся полностью его отрядами и чтобы его отряды не позволяли никому обстреливать наши колонны. Ахмад-шах не захотел в этом участвовать, к сожалению. Мы с послом, Юлием Михайловичем Воронцовым, планировали встретиться с Ахмад-шахом и обо всем договориться, но он трижды сорвал встречу. Тогда и случилось то, единственное, боевое столкновение. А в основном вывод войск прошел безупречно.

Это, кстати, очень точный показатель отношения народа Афганистана к советским войскам. В Кабуле проводы были очень торжественными. Присутствовали президент, все руководство страны и, по сути, все население города. Были и цветы, и слезы. Это было искренне. Конечно, имелись и моджахеды, которые просто мечтали, как призывал тот же Гульбедин Хекматияр, устроить напоследок уходящим советским войскам кровавую баню. Ничего не получилось. Ни одной боевой потери личного состава и техники. Это очень важно. И главная заслуга тут принадлежит командующему 40-й армией генералу Борису Громову.

— Мы выходили, а наши места занимала афганская армия, — вспоминает В. А. Васенин. — Все рассчитано. Тыл ни минуты не должен оставаться пустым.

Как и было оговорено, мы все передавали правительственным афганским войскам. Военные городки с полным благоустройством. Вселяйся и живи. Постели застилались новым бельем. Кондиционеры, если они там стояли, не снимались, часы висели, телевизоры и холодильники работали. Обстановка в кабинетах и комнатах отдыха сохранялась. Все принималось по актам.

Я лично передавал трубопровод длиной 450 километров. По нему подавалось горючее. Ни много ни мало — миллион тонн топлива в год! В основном это был авиационный керосин для наших ВВС.

Наверху, на Саланге, стояла 43-я насосная станция, и оттуда до самого Баграма горючее шло самотеком прямо на аэродром. Этот участок моджахеды полностью уничтожили. Министр обороны Язов приказал мне восстановить его. Это было 25 января. Срок дал до 4 февраля.

Язов почему-то называл меня Васильевым.

— Товарищ Васильев, ставлю вам задачу — восстановить трубопровод и передать по акту афганскому командованию.

Вот я и передавал трубопровод в Баграме… сержанту, потому что афганский трубопроводный полк разбежался. Я был вынужден передать трубопровод простому сержанту! У него была печать. Составили акт. Сержант приложил печать и получил в свое распоряжение огромный исправный трубопровод. Он, конечно, сразу бы стал миллионером… если бы в трубах был керосин, а не вода!

На этом трубопроводе мы постоянно несли потери и в людях, и по горючему. Если посмотреть по годам, то в среднем не меньше шести процентов. То есть теряли примерно 60 тысяч тонн горючего в год. «Духи» постоянно атаковали трубопровод. Они прекрасно понимали его значение. Покоя тем, кто там работал и охранял его, не было никогда.

К августу 1988 года потери горючего увеличились до 12 процентов. А в январе, перед выводом войск, они составили около 25 процентов! Думаю, что те афганцы, которые жили возле этого трубопровода, до сих пор торгуют авиационным керосином.

Случалось, и не раз, что по трубе шло некондиционное топливо. Техник берет пробу и видит в керосине пузырьки воздуха. Топливо пришло, в течение восьми часов отстоялось и уже должно быть кондиционным. Но пузырьки держатся, не исчезают. А воевать надо! Самолеты постоянно летают. Тут уже приходится заниматься переброской. У нас были Ми-8, Ми-26 — вертолеты-танкеры. Приходилось их загружать кондиционным топливом и перебрасывать на необходимые направления. С одного вертолета можно заправить сразу шесть танков.

В это время некондиционное топливо отстаивалось и потом применялось, а если не отстаивалось, то шло на отопление, ведь у нас не было ни газа, ни угля, ни дров. Кухни, отопление помещений — все работало на соляре и некондиционном топливе.

У нас было два трубопровода — на Кушкинском направлении до Шинданда и от Термеза до Баграма. Велся строгий учет диверсий на трубопроводе. Как только на гарнизонных насосных станциях изменяется давление, тут же БТР с саперами уходит по линии устранять повреждения. Это нелегкая и опасная работа. «Духи» не только разрушали трубопровод, они минировали подходы, делали засады на ремонтников. А труб больше четырехсот километров! Все же мы с помощью инженерных войск справлялись с этими задачами.

Инженерные войска — это очень важно. Мы с ними постоянно сотрудничали. Представьте — диверсия на трубопроводе. Хлещет горючее, а подойти-то нельзя, там фугас, мины. Поэтому мы всегда вместе с саперами работали.

Дорожно-комендантская бригада действовала четко по восстановлению дорог, по пропуску колонн. Автомобильных колонн было очень много. Только одних батальонов подвоза пятнадцать, а в каждом батальоне по триста с лишним единиц техники. Да еще батальоны в дивизиях, да в отдельных бригадах, в авиации тоже свои батальоны подвоза. Гигантское хозяйство.

Интересно строилось в 40-й армии управление этим хозяйством. Система была отработана при Громове.

В каждой колонне имелся авианаводчик. Это офицер ВВС, который прекрасно ориентируется на местности и по карте, у него радиостанция «Ромашка». Самолет-ретранслятор («ртишка») типа Ан-26 постоянно барражировал в воздухе, и, если совершалось нападение на колонну, авианаводчик по рации через ретранслятор связывался с ЦБУ — центром боевого управления. Тот ставил задачи авиации и артиллерии, и немедленно наносился удар.

Борис Всеволодович отладил взаимодействие так, что не более чем через 15 минут после нападения «духи» получали полноценный ответ.

Через каждые 30–40 километров стояли диспетчерские посты. Там была связь KB-диапазона, и все сведения поступали на Центральный диспетчерский пункт, который был постоянно в курсе всего, что касалось продвижения любой колонны.

Была четко отработана система защиты самой колонны. Вместе с ней двигались БМП, тягачи, эвакотягачи. Всегда имелись передвижные зенитные установки. Не против авиации, ее у моджахедов не было, а для того, чтобы отстреливаться в горах, когда колонну атакуют с крутых склонов и скал. В этом случае зенитки — очень эффективное средство обороны. Ведь главная работа в Афганистане состояла именно в проведении различных колонн.

Огромное значение имела борьба с инфекциями. Поначалу в Афганистане от инфекционных болезней погибало больше людей, чем от боевых действий. Дизентерия, гепатит, амебиаз, различные лихорадки, малярия и прочее косили не только солдат, но и офицеров, не исключая высшего командования. Все мы чем-то переболели. С этим приходилось бороться не менее напряженно, чем с моджахедами. По-настоящему сумели справиться с этой бедой только при Громове. При нем была введена в постоянное употребление знаменитая таблетка глукамевит, которая предотвращает различные формы кишечных заболеваний. Если командиры следят за тем, чтобы три раза в день солдаты принимали эту таблетку, то гарантированно никто не подхватит кишечную инфекцию. Появилось много других препаратов, разработанных нашими военными медиками, которые были введены в снабжение и довольствие военнослужащих.

Проверено, что иммунитет людей, временно пребывающих в Афганистане, терялся примерно через полтора года, поэтому роль витаминов, свежих продуктов была необыкновенно высока. Консервированная пища разрушает иммунитет. Мы очень серьезно следили за разнообразием питания, снабжали армию свежими продуктами и цельным молоком, которого вы сейчас в московских магазинах не найдете. Даже коров держали, хотя сено для них приходилось завозить самолетами. У нас в полку связи имелись три коровы и лошадь. Командовала ими замечательная женщина по имени Валя. К великому сожалению, она погибла. Спасала своих коров, которые забрели на минное поле, и подорвалась.

Еще одно важное и печальное дело, которому Борис Всеволодович уделял много внимания, — это отправка в последний путь наших гвардейцев.

Самолеты с цинковыми гробами называли «черными тюльпанами». У меня в документах это похоронное ведомство значилось как контрольная группа. Контрольная группа имела свои пункты, куда доставлялись погибшие военнослужащие, там работали судмедэкспертиза, мастерские по запайке цинков, изготовлению гробов. На этих пунктах трудились солдаты, и работа у них, сами понимаете, была очень тяжелая, нередко прибывали расчлененные трупы, которые нужно было собирать и сшивать, делать все необходимое, чтобы привести погибшего в надлежащий вид. На такой работе долго не выдержишь.

Кроме того, контрольная группа следила, чтобы было как можно меньше безвестных потерь, максимально уменьшала их количество.

Существовал жесткий приказ Верховного — в течение семи дней погибший должен быть доставлен на родину и передан родственникам.

На всех аэродромах у меня были пункты, где этот печальный груз оформлялся и с сопровождающими отправлялся на родину.

Медицина. Главная забота командующего. Восемь инфекционных госпиталей. Один госпиталь особо опасных инфекций и Центральный госпиталь в Кабуле.

Медицине Борис Всеволодович уделял особое внимание. Каждый праздник он обязательно посещал какой-нибудь госпиталь. Там проводил награждения, выдавал подарки. Раненые и больные люди видели своего командующего и знали, что о них помнят.

Начальники госпиталей остались друзьями Громова. Многие и сейчас работают с ним. К примеру, Андрей Андреевич Люфинг, он помощник губернатора, или Юрий Викторович Немытин — советник губернатора, начальник Красногорского госпиталя.

От медиков в Афганистане зависело очень многое.

— Я приехал в Афганистан в 1985 году, — вспоминает Юрий Викторович Немытин, начальник медицинской службы 40-й армии. — С Борисом Всеволодовичем Громовым нас особенно сблизило то, что мы оказались земляками. Мои родители и его семья проживали в одном городе — Саратове.

Общение с Борисом Всеволодовичем очень помогло мне разобраться в той ситуации, которая сложилась в Афганистане к 1985 году.

Обстановка была непростая по нашей медицинской линии, особенно в смысле инфекционных болезней, ощущалась большая нехватка госпитального фонда. Он эту ситуацию прекрасно понимал и, будучи работником Генерального штаба, очень помог нам сформировать новые медицинские учреждения, новые направления. Его участие в создании центрального госпиталя неоценимо. Без него мы не смогли бы так быстро разделить терапевтический и хирургические потоки, что очень важно для своевременного оказания помощи раненым. С его поддержкой мы смогли в кратчайшие сроки завершить строительство из модулей терапевтического корпуса на 150 коек. В результате большая часть больных и раненых теперь оставалась в 40-й армии, пополняя боевые части опытными, обученными солдатами и офицерами, каждый из которых, можно сказать, стоил нескольких новобранцев.

Как формировалась медицинская служба в 40-й армии?

К 1985 году боевые действия достигли большой интенсивности и в дальнейшем только нарастали. Принимались меры для улучшения медицинской службы, наши доклады всегда находили поддержку. В эти годы мы были на Гератском направлении, туда были выдвинуты 1-й и 112-й мотострелковые полки. Туда же был переведен и медицинский взвод. В течение трех месяцев мы его развернули и оснастили операционными и реанимационными отделениями. То же самое было сделано в интересах всего Шиндандского направления, где в кратчайший срок, за полтора года, мы выстроили инфекционный госпиталь. Как бы ни велась профилактика актуальных инфекций для Афганистана, заболеваемость носила весьма интенсивный характер. Гепатит «А», малярия, паратифозные инфекции — все эти болезни мы могли лечить в Шиндандском инфекционном госпитале.

Понимая, что жизнь людей зависит от своевременного оказания помощи, мы получили возможность дополнительно укомплектовать штат отделений интенсивной терапии и реанимации с операционными блоками для инфекционных больных. Поэтому ситуация со своевременным оказанием медицинской помощи сразу и намного улучшилась.

Бориса Всеволодовича мы все провожали с большим сожалением, когда он уезжал командовать армией в Гродно. Зато сколько было радости, когда он вернулся на смену Виктору Петровичу Дубинину. Мы понимали, что тут будет полная преемственность. Особенно это порадовало меня, потому что я в то время был уже начмедом армии и мне предстояло работать с замечательным командиром.

Можно сказать, что выбор, сделанный Генеральным штабом, а он всегда непростой (трудно найти достойного человека на столь ответственный пост), оказался очень удачным. Армия начинала готовиться к выходу на родную землю, и руководить этим сложным процессом мог человек, обладающий не только военным талантом, но и большой политик и дипломат. Необходимо было совершенно в новых условиях выстраивать отношения и с правительством Афганистана, и с его армией, и в то же время с моджахедами, без чего немыслимо было бы вывести армию без потерь.

Нами, военными медиками, совместно с Борисом Всеволодовичем, была разработана новая медицинская концепция по созданию групп усиления для медицинских батальонов и рот, которые являлись базовыми для проведения операций. Для армейских операций — своя концепция. Цель — максимально сократить срок оказания медицинской помощи во время и сразу после боя.

Классическая схема такова. В роте — санинструктор. В батальоне — фельдшер. В полку — врач. В дивизии — медицинский батальон. В армии — уже полный набор госпиталей. То есть прежде чем попасть в госпиталь, пострадавший проходит последовательно несколько этапов.

Как сделать так, чтобы раненый в максимально короткий срок получил квалифицированную помощь, минуя классические этапы эвакуации. Ведь любая потеря времени может означать смерть.

У нас были специальные транспортные средства, прежде всего вертолеты, оснащенные всем необходимым для поддержания жизни пострадавшего, и мы имели возможность доставить раненого на операционный стол в кратчайшее время. Появились медицинские БТР, там тоже можно было в ходе транспортировки делать все необходимое по жизненным показаниям.

Было налажено прямое сообщение между полем боя и госпиталем. Солдат знал> что, если он будет ранен, его никогда не бросят, более того, не позже чем через полчаса он окажется там, где ему будет оказана квалифицированная медицинская помощь. С таким сознанием гораздо спокойнее идти в бой.

Отработанная в 40-й армии система спасла тысячи жизней.

Громов поддерживал врачей, предоставляя возможность постоянно учиться, защищать диссертации, заканчивать военные медицинские вузы и академии. Врачи отвечали ему взаимностью и после учебы возвращались назад. Это были очень ценные медицинские кадры.

В последние годы у нас появились специальные самолеты типа Ан-24, Ил-78 и Ту-154, оборудованные всем необходимым для поддержания жизни, которые могли доставлять раненых из Афганистана напрямую в крупнейшие медицинские центры страны. Эти самолеты спасли тысячи жизней.

Борис Всеволодович был частым гостем в центральном госпитале. Он внимательно изучал быт раненых и сразу принимал меры, которые обеспечивали их безопасность, так как моджахедами предпринимались, и неоднократно, попытки терактов на территории госпиталей. Громов делал все возможное для обеспечения раненых всеми видами довольствия. Он сам ходил по палатам, беседовал с ранеными, вникал в их проблемы, расспрашивал о семьях и помогал. Особенно он любил беседовать с молодыми офицерами.

Внимание к людям — отличительная черта последнего командарма 40-й. Она проходит через всю его жизнь, и за это все, работавшие с Громовым, его особенно уважали. Дальнейшая деятельность Б. Громова на высших командных постах в МВД и армии, а затем в Государственной думе и Московской области, только подтверждает редкостное сочетание в этом человеке организационного и политического талантов.

— Под руководством Бориса Всеволодовича разрабатывался план вывода войск из Афганистана, — вспоминает Н. П. Чуркин. — С этим планом он меня в Москву посылал, и я его визировал у Язова, Ахромеева и Варенникова. И после того как все подписали, в том числе министр внутренних дел, план был завизирован председателем КГБ.

Это было необходимо для того, чтобы войска всех ведомств во время этой уникальной операции управлялись из одного центра. В ином случае шансы на успех резко снижались. Тем более что именно под прикрытием мотоманевренных групп пограничников выходили последние части, а пограничники тогда были в подчинении КГБ.

Вспоминаю не совсем обычный случай. Незадолго перед выводом войск нам пришлось проводить в Кабуле большую международную пресс-конференцию. Это было для всех нас, в том числе и для Бориса Всеволодовича, совершенно новым делом. В то время никто в армии не имел опыта работы с прессой, тем более зарубежной.

И вот Громову было предложено провести международный брифинг для журналистов со всего света.

Над подготовкой к этой встрече мы работали больше, чем над любой армейской операцией. Стояли, как говорится, на ушах. Это уже потом для нас эти пресс-конференции стали делом привычным.

Борису Всеволодовичу на международную политическую арену до этого не приходилось выходить. Опять же за десятки лет прочно сложилась и сидела в подкорке каждого руководителя боязнь сказать лишнее слово.

Мы днями и ночами работали тогда с Борисом Всеволодовичем и Виктором Петровичем Поляничко. Он был у Наджиба советником (потом его назначили главой временной администрации в зоне осетино-ингушского конфликта, там он трагически погиб 1 августа 1993 года). Сидели и придумывали ответы на тысячи коварных вопросов, которые могли задать иностранные журналисты, относившиеся к нам, как известно, далеко не лучшим образом. Перед началом встречи от всех нас буквально дым шел.

Пресс-конференция, однако, была проведена на высочайшем уровне, с ясным пониманием обстановки и отсутствием боязни где-то что-то недосказать или брякнуть лишнее (это не моя оценка, а самих журналистов в разговорах после встречи). Стало понятно, что Борис Всеволодович и эту битву на территории противника сумел провести так, как никто другой на его месте.

Не знаю, сколько килограммов он в результате потерял, но политический вес набрал очень заметный. Он сумел доказать, что настоящий командир — везде и всегда лидер и любое дело может организовать и провести на достойном уровне. (Вот когда начиналась его политическая карьера, вот когда прошла первая проба, показавшая, что этот человек способен побеждать не только на поле боя, но и в политических сражениях, которые его ожидали впереди)…

Начался первый этап вывода войск.

Восток уходил через Кабул, Кундуз и Саланг, запад — через Шинданд. Были созданы две оперативные группы. Мы посетили перед началом вывода буквально все подразделения. Огромная работа, но она позволила нам рапортовать о готовности и уверенности в успехе.

Я не дождался конца операции. Борис Всеволодович отправил меня в академию Генерального штаба. Но все равно душой я остался в Афганистане и по телефону каждый день звонил из академии и разговаривал со своим замом, который остался в Кабуле. Достаточно было услышать две-три фразы — и мне открывалась вся картина. У меня до сих пор все это в памяти, каждый пункт, каждый километр и где какая воинская часть стоит, все гарнизоны и блокпосты.

Вообще организация движения была прекрасно отлажена. Каждые сутки не менее девяти тысяч единиц техники в движении, и мы всегда могли сказать, что где находится. А ведь любой колонне и машине нужно было организовать прикрытие, техническую помощь, определить для нее наиболее безопасные направления и коридоры, установить контроль за всеми дорогами, разминировать минные поля да и много чего еще нужно предусмотреть и обеспечить. Ведь это было грандиозное и слаженное передвижение целой армии.

Все, что было нажито, построено и наработано за многие годы, мы, уходя, передавали афганцам. И вот тут мы узнали о наших друзьях много неприятного. Стоило нам выйти с аэродрома, как в казармах уже начался пожар. Мародеры тащили все подряд, ну и в азарте грабежа губили добро. А там все было первой категории — и матрацы, и наволочки, и подушки, и одеяла, мебель и сантехника. С вертолета было хорошо видно: бегут афганские солдаты, нагруженные узлами, а казармы уже горят. Об этом нам и агентура докладывала. Так было почти везде.

Наши же части переходили через границу и попадали в полуразрушенные казармы, спали на едва живых ветхих кроватях и гнилых матрацах. Такое в Союзе было в порядке вещей.

То, что оставляли, — это, конечно, правильно делалось. Нужно было афганскую власть поддержать, передать необходимое, чтобы она могла продержаться. Правда, власть этим не сумела воспользоваться, все было разворовано и в основном бездарно погублено.

Все-таки Восток остается миром совершенно непонятным и загадочным. Там как бы и нет политики. Вместо нее какие-то случайности, какое-то разыгранное, раздутое самолюбие, какие-то интриги и заговоры. Держать ситуацию в состоянии покоя практически невозможно. Клановые интересы и неумеренная вспыльчивость людей сверху донизу не позволяют прогнозировать ситуацию. Создается стойкое ощущение, что люди, поставленные управлять страной и обеспечивать спокойствие и стабильность, сами не знают, что скажут и сделают не то чтобы завтра, но даже через десять минут.

И все-таки перед выходом 40-й армии из Афганистана была создана политическая ситуация, которая позволила успешно провести грандиозную операцию. Создание необходимой обстановки в непредсказуемой азиатской стране — дело поразительное и полностью является заслугой Бориса Всеволодовича.

Гордость, с которой говорят об этом его сослуживцы, понятна. Была создана обстановка, показавшая всему миру, что мы уходим, а не убегаем. Уходим, сохраняя достоинство и не позволяя плевать себе в спину.

Командующий вышел последним и с полной уверенностью доложил, что позади не осталось советских солдат.

Таким командиром, таким выходом и такой армией, которая организованно и практически без потерь вернулась домой прямо из ада, можно и нужно гордиться.

— То, что я скажу, — вспоминает Виктор Севастьянович Кот, — относится не к Борису Всеволодовичу, который свою задачу выполнил полностью. Это в адрес руководства страны.

Когда мы, летчики, выходили, то, как и все, передавали свое хозяйство афганцам. Но они не могли этим подарком воспользоваться. Афганские летчики ночью-то не летали никогда, а тут еще в горах! Пацаны, еле-еле обученные, как они могли даже в малой степени заменить нас? К тому же многие из них и не собирались оставаться и воевать. Они улетали следом за нами, посадив в самолеты родных и близких.

Я считаю, что такая передача выглядит не по-товарищески. Раз в такое дело ввязались и начали воевать, надо было перед уходом полноценную замену подготовить. Этого не сделали. И так получилось не только у летчиков, никто не подготовил себе полноценную замену. Считаю, что наше высшее руководство поступило по отношению к афганцам, мягко выражаясь, не очень порядочно.

Точно так же, кстати, потом бросили немцев, поляков, чехов, венгров. Бросили вьетнамцев и кубинцев, которые были до конца на нашей стороне. Иначе, как предательством, я это назвать не могу.

Если пришел помогать, то не уходи, пока не будешь уверен, что без тебя те, кому ты помогал, не пропадут.

Уходить просто так нельзя еще и потому, что оставленное место пусто не бывает. Мы ушли, и наши казармы по большей части тут же заняли моджахеды и те, кто им помогал. Ушла коммунистическая идеология, ее место занял ортодоксальный ислам и мусульманские фундаменталисты — талибы. И ладно бы просто заняли наше место, вся эта религиозно-идеологическая зараза поползла к нам в Среднюю Азию, на Кавказ вместе с наркотиками и оружием. Не нужно обладать особым талантом предсказателя, чтобы предвидеть такое развитие событий.

У нас много решений принимается таким вот спонтанным образом, как внезапно решили вводить войска, так и вывели, по принципу — давайте сделаем, а расхлебывают пусть другие. Но получается, и в этом есть своя справедливость, что расхлебывать приходится нам самим в течение десятков лет.

Саратов. Ул. Набережная космонавтов, 4, кв. 9. Громову С. В.

Здравствуйте дорогие саратовцы!

От души поздравляю с появлением на свет дорогого человечка! Дай Бог, чтобы сердечко это билось, не останавливаясь, с радостью и жаждой жизни!

Поздравляю сердечно молодых родителей и вновь появившихся бабку и деда!

Я понимаю, что теперь у вас наступили особые времена, образ мышления, распорядок дня и т. д. — все теперь подчинено этому Человеку!

Успехов вам!

У меня дела идут в одну сторону, на север. Все мысли, вся деятельность направлены только на это. Сказать, что все идет нормально, по плану, нельзя. Очень уж много всякого рода подводных камней и течений, много сложностей, поэтому на сегодня трудно загадывать, каким образом все завершится, но уверенность у нас есть твердая в благополучном исходе этого «предприятия».

Вот сегодня 15.1.89 г., то есть остался ровно месяц, а кажется, что желанная цель бесконечно далека.

Наконец-то решилась моя дальнейшая судьба. Я уже назначен командующим войсками Киевского военного округа. Это, конечно, очень высокая должность и доверие мне, поскольку назначение с армии на округ (минуя звено заместителя ком. войсками округа) — это в истории единичные случаи. Я, конечно, горд и рад, но и представляю всю ответственность!

Кроме этого, меня выдвинули кандидатом в народные депутаты СССР по Совету Союза от г. Прилуки Черниговской обл., выдвинули заочно и единогласно.

Так что перемен у меня много.

Теперь главная задача благополучно завершить афганскую эпопею, но задача наисложнейшая. Я сам не представлял себе всей сложности (хоть вроде бы и опыт есть), а завтра в Москву и беседы с руководством страны и — в Киев (без отпуска).

Крепко всех целую и обнимаю.

Ваш Боря.

— После того как мы вывели войска из Афганистана, — вспоминает генерал армии В. И. Варенников, — какое-то время все шло нормально. Спустя несколько месяцев после вывода войск я туда прилетал, побывал в Кабуле, в других провинциях, в том числе в Кандагаре. Прилетал с одним помощником, больше никого не брал.

Когда я сказал Наджибулле, что хочу лететь в Кандагар, он сделал круглые глаза и очень меня отговаривал. Я все же полетел. Взял с собой главнокомандующего авиацией, чтобы нас не сбили. В Кабуле у меня старый приятель, губернатор генерал Гулюми, мы с ним вдвоем расхаживали по городу, причем я был в советской военной форме. С нами раскланивались, и никто не спешил нас убивать.

После вывода войск правительство Наджибуллы продержалось почти три года. Мы помогали техникой и всем необходимым. Затем Ельцин сказал, что помощь нужно прекратить — вот это и было настоящее предательство. Прекратили, и сразу все начало рушиться. Действительно, что могли сделать правительственные войска, если у них не было боеприпасов, техники и запчастей, горючего? Сами-то они всего этого не производили.

Наджибулла сложил свои полномочия. Хотел улететь из страны, но ему не дали. Гибель этого человека полностью на совести тогдашнего руководства, я имею в виду прежде всего Ельцина. Они предали союзников.

Надо честно признать, что мы не все сделали, прежде чем вывели свои войска. Была реальная возможность, и я предлагал провести равноценное сокращение военного участия.

Не только мы оказывали поддержку афганскому правительству. Противоположной стороне полномасштабную помощь оказывали многие страны, и в основном Пакистан и США.

На эту тему я беседовал с Шеварднадзе, он был тогда министром иностранных дел, и говорил ему, что наше правительство должно потребовать, чтобы Соединенные Штаты и Пакистан тоже прекратили или хотя бы сократили свое участие в гражданской войне.

У нас в Афганистане существовало 183 военных городка, а на территории Пакистана, нам точно известно, имелся 181 лагерь для подготовки моджахедов. Странно, но именно так пропорционально сложилось. Вполне можно было договориться, чтобы по ходу вывода войск мы покинули свои военные городки, а Пакистан расформировал бы эти базы для подготовки моджахедов. И за этим процессом должны были бы следить наблюдатели ООН.

Предложение мое было принято МИДом вроде бы даже с энтузиазмом. Но словесным одобрением и ограничились. Ничего не было сделано. Наблюдателей из ООН послали, но они следили только за нашим выходом. Я генерала, руководившего международными наблюдателями, спрашивал: почему вы не следите за Пакистаном? Он ответил, что их туда просто не пускают.

Состоялась у меня встреча и с секретарем ООН Кордовесом. С ним я эту проблему пропорционального взаимного сокращения обсуждал. И тоже было понимание. На практике же получилось так, что мы вывели войска, а Пакистан и американцы свое участие в конфликте только усилили. Результат не трудно предсказать.

Несчастий, которые пережил афганский народ, можно было избежать только в том случае, если параллельно уничтожалась бы и военная инфраструктура поддержки оппозиции, а также медресе, предназначенные для подготовки боевиков. Именно там были выращены талибы, которые принесли неисчислимые страдания народу Афганистана и были близки к тому, чтобы по завету Гульбеддина Хекматияра перенести священную войну на территорию советской Средней Азии.

Что касается американцев, то у них в этом конфликте имелись особые расчеты. Они были заинтересованы, чтобы советские войска максимально долго пребывали в Афганистане. Такое положение развязывало им руки и позволяло делать не только в Афганистане, но и во всем мире что угодно, пользуясь при этом поддержкой международного сообщества.

Как известно, Генеральный штаб последовательно выступал против ввода войск в Афганистан. Но когда приказ был отдан, мы его выполнили, потому что обязаны были это сделать.

Американцы постоянно следили за всеми передвижениями наших войск, предшествующими столь крупной операции. Они отслеживали ситуацию самыми разными средствами, в том числе и из космоса. Все видели и знали, но сидели тихо, как мышки, боясь неосторожным движением спугнуть нас. Им крайне необходимо было введение советских войск в Афганистан, прежде всего для того чтобы снять с себя весь негатив, связанный с их агрессией во Вьетнаме. Только после этого они могли развернуть мощную международную кампанию осуждения вторжения советских войск на территорию Афганистана и освободить себе руки для развертывания полномасштабной гражданской войны.

В Афганистане нами сделано немало ошибок, в том числе в социально-политическом плане. Насаждались, например, оргядра — так назывались органы власти на местах. Как это делалось?

Проводится боевая операция советских и афганских войск, очищается от мятежников какой-то район и в главном населенном пункте остается оргядро местной власти. Это представитель партии, органов КГБ, МВД Афганистана, администрация, охрана и небольшая группа войск. Понятно, что это абсолютно инородное тело для местных жителей. Они, до сего дня жившие в условиях общинно-родового строя, привыкли формировать свою власть из тех, кого они знают, кто всю жизнь находился рядом с ними.

Это наши предложили такую организацию власти на основе собственной традиции — присылать на периферию руководителей из центра. Наши престарелые мудрецы просто не учли, что Афганистан — это не Курская область, а горные племена — не забитые российские крестьяне. Ну а Бабрак Кармаль, вместо того чтобы от этого неумного предложения отказаться, наоборот, ухватился за него и только на этом стоял. Это совпадало с его желаниями внедрить во все провинции своих людей, ну а спокойствие пусть обеспечивают советские войска, для того их сюда и позвали.

В конце 1984 года меня послали в Афганистан вместо Соколова, который был назначен министром обороны. Первое, что я сделал, настоял на том, что необходимо менять политику. То немногое (из этих оргядер), что сумело хоть как-то выжить, следовало сохранить, но ничего нового больше не создавать. В руководство же на местах выдвигать тех людей, кого хотели видеть местные жители. Мое предложение было принято и оказало положительное влияние, особенно когда была объявлена политика национального примирения.

В то время я стал присматриваться к Ахмад-шаху Масуду. Его ни в коей мере нельзя было сравнить с какими-то другими полевыми командирами. Очень способный военачальник, политически грамотный и активный, он имел надежных информаторов в правительстве, в Генеральном штабе афганской армии. Всегда не хуже нас знал, что против него замышляется. В свое время маршал Соколов готовил операцию в Пандшере. Я тогда работал в Генштабе. И меня предупредили, что Ахмад-шаху наверняка известно, что против него готовится операция. Я позвонил Соколову и предупредил об этом. Соколов с обидой спросил: что, мол, вам там в Москве лучше известна обстановка, чем мне здесь на месте?

Что же в итоге получилось? Ахмад-шах во время проведения операции ушел из Пандшера, и весь массированный удар авиации и артиллерии пришелся по пустому месту. Когда войска захватили соответствующие районы, оказалось, что там нет ни живых, ни убитых, ни раненых. Предположили, что боевики ушли через снежные перевалы и ледники. Начали их преследовать, набегались по скалам и ледникам, как говорится, досыта. Оказалось, что боевики Ахмад-шаха по ночам выходили тайными тропами как раз в нашу сторону. Вот такой этот Ахмад-шах.

Надо признать, что он не только умел воевать, он заботился о народе. Строил жилье, дороги, мечети, образованием занимался. Торговал с Индией. Горными тропами на ишаках вывозили лазурит, который там очень ценится.

Я видел в этом человеке очень перспективную фигуру. Считал, что нам нужно не отталкивать его, не делать еще большим врагом, а приблизить, потому что в перспективе нам придется с ним иметь дело. Так оно и получилось. Очень сожалею, что этот способный и полезный для своей родины человек погиб.

Б. В. Громов:

— Вывод 140-тысячной группировки советских войск из Афганистана представлялся делом весьма трудным. Мы должны были уйти из страны, где воевали почти десять лет, и не просто уйти, а достойно покинуть ее, не допуская потерь. Наша разведка докладывала, что моджахеды планируют массированные операции с целью превратить вывод советских войск в позорное отступление. Эти планы мы сумели сорвать.