— Если позволите, я выпью еще стаканчик, что-то в горле пересохло.

Начальник артиллерийского полигона ладонями пригладил седеющие волосы и, не дожидаясь приглашения, залпом осушил стакан водки.

В избе, сколоченной из неотесанных бревен, нас было двое: подполковник Яхонтов, сухопарый, саженного роста мужчина пятидесяти лет, в поношенном кителе с засаленным воротником, и я, по сравнению с ним молодой офицер, всего-то два месяца назад принявший командование артиллерийским полком.

У моего собеседника были удивительные глаза: без ресниц, с припухшими веками, прозрачные и светлые, словно выгоревшие от солнца. Я заметил также, что у него очень короткие руки. И смеялся он как-то странно, отрывисто и коротко, точно в горле у него застрял ком и он пытается проглотить его.

Подполковник Яхонтов поначалу показался мне даже излишне вежливым. Правда, как командир отдельной части я не подчинялся ему, но, находясь со своим полком на территории вверенного ему полигона, я так или иначе зависел от него, подполковник мог в какой-то мере проявить свою власть.

Я присматривался к сидевшему напротив меня Яхонтову и никак не мог понять, что претило мне в этом человеке: тонкий резкий голос, вежливость или же скрываемое, но все-таки ощутимое стремление казаться лучше, чем он есть на самом деле.

Невольное, не зависимое от меня подозрение и подсознательная осторожность не позволяли мне быть до конца откровенным с ним и мешали нашему общению.

Я только недавно выписался из госпиталя, больная нога все еще давала о себе знать. Да и к тому же я не успел окрепнуть как следует после ранения — стоило мне попасть в теплое помещение, как меня одолевала дремота.

Нелегкие обязанности командира отдельной части, неожиданно свалившиеся на мою голову, совсем доконали меня. При всем желании я не мог выкроить ни одной свободной минуты, кроме шести часов, отведенных для сна. Через месяц полк должен был принять участие в военной операции. Чтобы к ней подготовиться, мы днем и ночью совершенствовали боевую подготовку.

Поздно вечером, когда измотанный и голодный я возвращался к себе, мечтая только об одном — поскорее добраться до кровати, подполковник был тут как тут. От него невозможно было избавиться, не угостив стаканчиком водки. Но беда была в другом: подполковник, выпив, становился не в меру словоохотлив, не давал другому возможности вставить в разговор хотя бы слово. Прошло четыре дня с тех пор, как мы расположились на полигоне, а я уже в четвертый раз слышал возбужденный голос подполковника.

Я сидел, провалившись в глубоком старом, неизвестно где найденном кресле, и присматривался к своему собеседнику.

Он был намного старше меня, но выглядел моложе. Удивительно, как он мог так сохраниться. Причину я понял только тогда, когда, разгоряченный водкой, он скинул с себя потрепанную шинель: на груди его красовалась одна-единственная медаль «Двадцать лет РККА». Да, подполковник, видать, берег себя…

Четвертый вечер как две капли воды был похож на предыдущие. После первой же рюмки светлые глаза начальника полигона становились еще более бесцветными, стеклянными. Он начинал громко хихикать, рассуждения его приобретали все большую уверенность и решительность, изрекались менторским тоном.

— Ты еще молод, дорогой майор, слушай меня — и не прогадаешь. Знаешь, кто я? Мы с Родимцевым… Слышал, конечно, о генерале Родимцеве? О том самом, что сражается под Сталинградом? Теперь все о нем пишут, командир гвардейской дивизии… Так вот, я и Родимцев были адъютантами самого наркома обороны, так-то!.. На Красной площади во время парадов, тогда нарком, объехав войска, соскакивал с коня и направлялся к трибуне, конь его сам возвращался к Спасским воротам! Сам, без седока, слышишь?! Один! Иностранцы смотрели на это вылупив глаза и разинув рты. Конь без всадника, каково, а?

К тому же конь подстраивал свой шаг под «встречный марш», ты можешь себе это представить?! Да, вот это был конь!..

Так вот, когда наркома сопровождал Родимцев, коня встречал я, и наоборот. Я дожидался коня у Спасских ворот и, как только он появлялся, стремглав бросался к нему и хватал под уздцы. Ох-хо-хо, ну и проклятый был конь! Однажды, когда я схватил его, он рванул и поволок меня, но руки у меня крепкие, ничего не скажешь. Удержал все-таки я его, хотя и сильно ударился! Да разве я мог сплоховать! Мне оказали такое доверие, вверили престиж наркома обороны! Представь только на минуту, что бы случилось, не удержи я коня!.. Ведь он мог выскочить снова на площадь! И тогда не оберешься позора! Осрамилось бы все наше войско, и перед кем — перед иностранными атташе, пропади они пропадом!

Послушай-ка, я говорю это только тебе! Другому бы не доверился. Если я сейчас, вот сию минуту напишу наркому — такую баню всем здесь устроят, что чертям тошно станет. Но тебе помогу! Если будешь слушаться меня, скоро станешь подполковником. Ты лей, лей, не скупись, не личным добром-то угощаешь…

В тот день я чувствовал себя усталым как никогда. Видя, что красноречию подполковника не будет конца, я извинился и сказал, что мне необходимо обойти подразделения.

— Что, подразделения, говоришь? Ха-ха-ха… Ну и неопытен же ты, майор! Для чего у тебя штаб?! Не ты должен проверять, а твой штаб! Хороший офицер не тот, который сам все делает, а тот, кто все заставляет делать другого, сам же, как опытный… как, бишь, его… дай бог вспомнить… театральный капельдинер, нет, капельмейстер, то есть дирижер, руководит всем. Так-то!

Садись, садись и налей-ка еще. Я расскажу тебе, как мы готовили артиллеристов для Испании… Вы, молодые, ничего не знаете, нацепили вам погоны, а вы и пошли хорохориться!.. Я же, дорогой мой, свое звание подполковника, как добрая наседка, целые двадцать пять лет высиживал! И то едва высидел. А ты уже майор! В армии не больше трех лет, а уже майор! Потрясающе!.. Того и гляди в этом году подполковника получишь, а если уцелеешь, то и полковника! Жаль, очень жаль, что нынче так обесценены звания и чины!.. Налей, чего жадничаешь, не платил же из своего кармана! Лей!

Я хотел было резко прервать его, но воздержался и тихо, но твердо отчеканил:

— Мое поколение, товарищ подполковник, не заканчивало, как вы, академий. Мы на фронте изучали и теорию, и практику. А вам, разрешите заметить, не хватает именно этой фронтовой закалки. Почему не попроситесь на фронт? Если к вашим знаниям прибавить и военный опыт, тогда…

Самолюбивый и самодовольный подполковник неожиданно сник, снова залпом осушил стакан и, не дав мне закончить фразы, приблизил ко мне свое багровое лицо и тихо, словно доверяя тайну, сказал:

— Если все мы отправимся на фронт, кому тогда заниматься, — он рукой повторил очертания полигона, — вот этим? Там, на фронте, подойдет любой, здесь нет. Я человек долга. Куда меня пошлют, там и служу, и служу до тех пор, пока этого требует дело. Я терпелив. Если мне прикажут, я могу окаменеть на месте, слышишь, майор, в самом деле могу окаменеть!

— Боже сохрани, вы еще нужны стране! — Эти слова вырвались у меня непроизвольно, и я тотчас спохватился, вдруг он воспримет как издевку, невольно сквозившую в этих словах иронию. Но скоро я успокоился, убедившись, что подполковник не понял смысла моих слов. Наоборот, решив, что это похвала, он проникся ко мне благодарностью, схватил мою руку, крепко сжал и радостно сказал:

— Вы правильно меня поняли, спасибо вам! Спасибо! — Потом надел высокую полковничью папаху — наверное, она была подарена ему каким-нибудь полковником, он ведь не имел права носить такую — и пошел к двери.

Я вздохнул с облегчением, но Яхонтов на пороге обернулся и словно между прочим обронил:

— Вот уже три недели я не получал доппаек, прикажи, чтоб выдали. В конце концов, не все ли равно, где я его получу, у вас или на армейском продскладе?

Я сам удивился в душе, когда, вместо того чтоб отказать ему, согласился. Чем это объяснить? Желанием скрыть свое пренебрежение к нему или же интеллигентской бесхребетностью?

Не знаю, почему нередко бываешь непростительно добр к человеку, для которого вовсе не хотелось делать что-нибудь хорошее, да и он не заслуживает этого…

Едва подполковник вышел, я стал корить себя: почему я не отказал ему. Знал ведь, что не имел права выполнять его просьбу, и все-таки согласился. «Черт побери всех разинь, и меня в том числе», — ругал я себя в душе.

В прописной же истине, что не всегда доброта хороша и что не с каждым можно и нужно быть добрым, я убедился сразу же после этого случая и благодаря именно подполковнику.

По штату у Яхонтова как начальника полигона было в подчинении три человека: начальник штаба, худощавый капитан сорока с лишним лет, дважды тяжело раненный и негодный к строевой службе, тихий и безобидный; старшина, вечно заросший украинец, хмурый и молчаливый; сержант Рыкулин, красавец блондин, статный, высокий, гармонист и женолюб.

У сержанта были голубые глаза, дерзкие и колючие… Не знаю, мне казалось или же это было в самом деле, но в его глазах было столько порочности, что рядом с ним человек испытывал непонятную неловкость.

Рыкулина я уже успел наказать дважды. Правда, благодаря начальнику полигона он не очень-то пострадал, хотя наказать его следовало суровее. В первый раз он умудрился, получив водку для «отряда» подполковника, выдуть ее сам, видимо не без помощи самого подполковника, в другой раз он без разрешения угнал машину одной из моих батарей и отсутствовал несколько часов.

До нашего прибытия на полигон для отдыха и переформировки тройке подполковника приходилось туго. Оторванные от продовольственных баз, не располагая собственным транспортом, они были вынуждены раз в десять дней на собственном горбу тащить продукты из ближайших складов, которые находились в нескольких десятках километров. Эту не очень приятную обязанность поочередно исполняли старшина и сержант.

А поскольку сухой паек съедался всегда быстрее, из десяти дней по крайней мере два, как признавался сам подполковник, им приходится класть зубы на полку.

С нашим приходом, когда, говоря на языке интендантов, мы их «взяли на довольствие», они ожили и убедились, что фронтовой паек намного «калорийнее» пайка второй категории.

Но Рыкулин оказался просто ненасытным. Едва объявляли обед или ужин, он первым появлялся у кухни и всевозможными уловками старался урвать что-нибудь дополнительно. Поварами тогда работали у нас женщины и, хотя они ругали его на чем свет стоит, лишние порции все-таки выдавали.

Раза два я пытался поговорить о сержанте с подполковником, но начальник полигона всегда прерывал меня на полуслове и так рьяно начинал хвалить Рыкулина, что у меня уже язык не поворачивался жаловаться на сержанта.

А разбойник сержант, как заноза какая-то, не давал покоя интендантам. Стоило ему показаться на складе, там поднимался переполох. То ему не нравилось качество продуктов, то его не устраивало количество. Он вел себя вызывающе, прикрываясь именем подполковника.

Интенданты же, избегая скандала, после недолгой перебранки выдавали ему то, что он требовал. Чувствуя свою «власть» над ними, Рыкулин наглел еще больше.

Сержанта еще можно было призвать к порядку, но день ото дня наглел и становился требовательнее сам подполковник. Недаром ведь говорится, что аппетит приходит во время еды.

Не прошло и недели со дня нашего знакомства, как, пожаловав ко мне под вечер, поговорив о том о сем, упрекнув Информбюро за чрезмерную «скупость» известий с фронтов, Яхонтов, неожиданно встав, сокрушенно покачал головой:

— Ай, майор, майор, ты, как я погляжу, не больно наблюдателен. А командир должен видеть все!..

— Вы о чем? — спросил я.

— О чем? — Хитро улыбаясь, подполковник сначала наклонился ко мне, посмотрел в глаза, потом, повернувшись спиной, показал свои потертые штаны. — Ну а теперь взгляни и на это, — визгливо крикнул он тонким голосом и показал свой китель — засаленный, с потертыми локтями. — Скажи, к лицу ли офицеру Красной Армии ходить в таком виде? Сколько раз посылал я за формой своего старшину, и всегда ему отказывают: сперва, мол, надо обеспечить фронтовые части, а уж потом, как они выражаются, полигонных крыс! Это я-то крыса?!.. Да стоит мне написать письмецо маршалу или пойти к командующему, всем им несдобровать. Но не добираться же мне до командующего пешком. Сам понимаешь, не подобает мне стоять на дороге и голосовать, да и попутных машин здесь мало! А у тебя на складе все имеется! Почему бы тебе не помочь добрым людям?

Ничего не говоря подполковнику, я тотчас позвонил своему заместителю по хозяйственной части и велел выдать Яхонтову брюки и китель из только что полученной партии.

Заместитель хотел было мне что-то возразить, но я прервал его, повторив приказание, и повесил трубку.

Подполковник с благодарностью пожал мне руку. С этих пор наши отношения несколько потеплели, но ненадолго…

Через два-три дня мне позвонил взволнованный начальник продовольственного снабжения Кибальчич, наш начпрод, и пожаловался на подполковника: мол, спозаранку пришел на склад и просит офицерский паек для своего старшины, так как, по его утверждению, старшина занимает штатное место младшего офицера.

— Но он ведь не числится у нас офицером, с меня же шкуру сдерут! — горячился начпрод.

Мне неприятно было слышать это, но и подполковника обижать не хотелось. Поэтому полупрося-полуприказывая я посоветовал Кибальчичу:

— Не обижай старика, выдай ему что просит…

Но «старик» не унимался.

На следующее утро, когда я заглянул в штаб полка посмотреть недавно полученные американские телефонные аппараты (заключенные не в деревянные ящики, а в мягкие сумки из желтой кожи), ко мне подошли начальники продовольственного и обозно-вещевого снабжения. Оба показались мне до крайности взволнованными. Мы отошли в сторону, и они в один голос стали просить освободить их от должности, послать в отдел кадров армии, только бы не видеть подполковника.

Я знал их как выдержанных и спокойных людей и не представлял, что они способны так горячиться.

— Да что случилось? — спросил я у Кибальчича.

В это время появился подполковник.

Он пальцем указал мне на моих собеседников и процедил сквозь зубы: «Обоих надо в шею гнать, обоих!» Потом резко повернулся и, пока я соображал, в чем дело, направился к своей избе, расположенной на пригорке, откуда просматривалась вся местность.

Кибальчич дрожащим голосом проговорил:

— Товарищ майор, извел он нас совсем…

— Что же, в конце концов, случилось? — повторил я.

— Каждый день приходит на склад, не дает нам покоя…

— Заведующего складом чуть со свету не сжил, — вмешался в разговор начальник обозно-вещевого снабжения, — все придирается: это вы не так храните, то неверно делаете…

— Сам толком ничего не понимает, а нас поучает, — горячился Кибальчич, — проверяет накладные, кому, когда, почему и сколько выдали, что осталось, что проведено через журнал… Скажите, какое он имеет на это право!..

— И знаете, стоит нам сказать ему что-то, тотчас начинает браниться: вы, мол, интенданты, плуты, я вам покажу, сейчас же напишу маршалу… я не хотел говорить вам, чтобы не огорчать. Сапоги он менял трижды… один ему жмут, другие велики, взял новую портупею, спиши, говорит, как-нибудь…

— Мы решили было молчать, но он совсем разошелся… Сил больше нет…

— Заведующий продскладом старший сержант Евчук написал вам рапорт с просьбой перевести его в батарею, он больше не может там работать. Вот, пожалуйста!

Интенданты говорили наперебой, боясь что-то упустить. Видимо, их в самом деле допек Яхонтов.

Я почувствовал, как и сам постепенно накаляюсь.

Первой мыслью моей было пойти к подполковнику и высказать ему свое возмущение, но, подумав, решил, что сейчас очень взволнован и могу наломать дров, поэтому неприятный разговор отложил до завтра.

Интендантов я кое-как успокоил, обещал помочь.

В ту ночь, проверяя караульных, я стал обходить свою часть. Проверил все посты, подразделения, артиллерийский и автомобильный парки, склады и уже собирался возвращаться, когда услышал едва уловимые звуки музыки.

Удивленный, я остановился, прислушался. Обостренным слухом фронтовика я различил звуки вальса. Доносились они из избы подполковника.

Ставни были прикрыты, дверь в сени заперта. Я обошел дом и заглянул в щель между ставнями (в той ситуации разгадка тайны таким образом, я думаю, не могла считаться зазорной). Заглянул — и остолбенел: подвыпивший подполковник, подхватив одну из моих телефонисток, так неистово кружился, что ему мог бы позавидовать любой юноша.

Кроме них в комнате с самозабвением танцевали еще два офицера, повариха-мордвинка Лашченина, машинистка — флегматичная Ариадна и еще одна девушка, работавшая телефонисткой в моем полку.

С поварихой танцевал угрюмый старшина, да так ловко, что одно загляденье.

В углу сидел сержант Рыкулин и тихо наигрывал на гармони. Его осоловелые глаза и тело, склоненное над гармонью, выражали полное блаженство. На столе пусто, ни намека на еду, но танцующие, видать, успели уже промочить горло…

Я онемел от злости. Более всего в эту минуту презирал я сержанта, ибо не сомневался, что организатором ночной гулянки был именно он.

Теперь, вспоминая ту ночь, я даже удивляюсь: почему тогда я так разозлился, что кощунственного в том, что люди, уставшие от войны, улучив время, собрались потанцевать?

Но тогда, в грозные лихие дни, эта вечеринка в уютном домике подполковника показалась мне страшным грехом, беспредельной распущенностью, настоящим Содомом и Гоморрой и даже изменой Родине!

Как и многие, я тогда старался во всем подражать грозным единоначальникам. В то время, да и не только в грозную пору войны, но и вообще походить на них казалось высшим проявлением гражданственности.

Вероятно, глубоко укоренившаяся в каждом из нас непримиримость к слабостям и вызвала во мне крайнее негодование и желание наказать «осквернителей».

Я тотчас направился в штаб, объявил тревогу и пошел на батарею, в которой служили ночные гости подполковника — заместитель командира батареи и командир огневого взвода.

Ожидания мои оправдались: уже были скомандованы данные для заградительного огня, когда на батарею, запыхавшись, ворвались любители тайных развлечений.

Увидев меня, они растерялись.

Не прошло и минуты, как предупрежденный мною командир взвода управления доложил об опоздании телефонисток.

Я отменил тревогу и вызвал к себе офицеров. Освободил от должности командира огневого взвода, что же касается заместителя командира батареи, то я был обязан согласовать свои действия с начальником отдела ПВО армии, чтобы отправить его в резерв. Телефонисток и машинистку арестовал на пять суток.

Но на этом дело не кончилось. На следующий день я подошел к кухне в тот самый момент, когда сержант уже бежал оттуда с двумя котелками.

— Сержант! — крикнул я. Рыкулин замер на месте. — Что у вас в котелках?

— Обед, товарищ майор! — Для кого?

— Для меня и подполковника, товарищ майор.

— А может быть, наоборот, для подполковника и тебя?

— Так точно, товарищ майор!

— Ну-ка поднимите крышки.

Сержант замешкался, но, взглянув исподлобья на меня, решил, что лучше не перечить. Большой котелок был полон наваристого супа, в другом набита гречневая каша с четырьмя здоровыми кусками мяса из американских консервов. Второго было не менее четырех порций.

— Это обед на двоих?

Сержант молчал.

Я повторил вопрос, но он по-прежнему молчал, уставясь на меня красивыми наглыми глазами.

Я велел позвать повариху. Примчалась, запыхавшись, толстая и неповоротливая Лашченина. На мой вопрос, сколько порций она выдала Рыкулину, стала оправдываться:

— Да что же мне делать, товарищ майор, пристанет как банный лист, не знаешь, куда и деваться. Когда я спросила… нет, когда он сказал…

Я прервал болтливую повариху и велел Рыкулину вернуть котелки. Подполковнику была послана положенная ему порция обеда, а сержанта я отдал под арест.

— Ваши ночные гости тоже там, — сказал я ему, — можете потанцевать с ними.

Лашченина лишилась места поварихи и была послана в распоряжение самого строгого командира батареи.

Через полчаса, запыхавшись от быстрой ходьбы, ко мне ворвался подполковник.

— Что вы делаете, майор, не понимаете, что играете с огнем?

— С огнем?

— Да, с огнем! Какое вы имели право арестовывать моего сержанта?

— А я не ограничусь только арестом. Передам его дело на расследование.

Подполковник, как мне показалось, насторожился.

— Что он натворил? — спросил он уже с меньшей заносчивостью.

— Он мошенничал, занимался вымогательством… — ответил я и тотчас почувствовал, что подполковник облегченно вздохнул, Я понял, что ему известны более тяжкие проступки сержанта.

А что Рыкулин способен на многое, я в этом не сомневался. Но не столь уж велика птица этот сержант, чтобы из-за него сыр-бор загорелся, тем более я был уверен: Рыкулин своевольничает не без ведома своего командира.

— Знаете что, товарищ подполковник, — сказал я возмущенному Яхонтову, — оставьте у меня своего сержанта. Он здоров, сообразителен, я зачислю его в батарею и сделаю из него отличного артиллериста. А вместо Рыкулина мы подыщем вам более подходящего, степенного и надежного человека…

Тут Яхонтов очертя голову накинулся на меня. Но я в долгу не остался. Сержанта я не освободил, а расследовать его дело велел своему заместителю (кстати, он такие конфликтные дела разбирал всегда с великой охотой).

На следующий день мне позвонили из штаба артиллерии армии и настоятельно попросили ограничиться трехдневным арестом Рыкулина, после чего вернуть его подполковнику, потому что Яхонтов ни о ком другом и слышать не хочет.

Что мне оставалось делать? Я продержал Рыкулина под арестом три дня, после чего вернул его командиру.

В течение трех дней подполковник не подходил ко мне. К исходу четвертого он заглянул как ни в чем не бывало, словно и не было между нами неприятного инцидента.

Не добившись от меня ничего «прямой атакой», начальник полигона решил, видимо, действовать иначе.

Должен признаться, что с первых же дней нашего расположения на полигоне мне пришлось нелегко. Груз, возложенный на мои плечи, был столь велик, что я порой отчаивался, справлюсь ли с ним. В такие минуты безысходности я старался бывать среди людей, шел в подразделения. Иногда я целыми сутками не покидал батареи, ведь спустя месяц вместе с передовыми частями армии мы должны были прорвать вражескую линию обороны, и, как говорят артиллеристы, следовать за стрелковыми частями «огнем и колесами».

Меня беспокоило то обстоятельство, что пополнение полка состояло сплошь из новичков, не нюхавших пороху. Им всем следовало хорошо овладеть стрельбой, военной техникой, приобрести навыки быстрой перекатки орудий во время боя, что нелегко дается не только новичкам, но и опытным солдатам, долгое время находившимся в обороне.

Хотя помимо всего этого у меня было еще немало забот, опыт подсказывал мне, что основное внимание следует уделять именно боевой подготовке, остальное можно переложить на плечи заместителей.

Едва я возвращался к себе поздно ночью и успевал отстегнуть портупею, как являлся подполковник и с места в карьер начинал ругать какое-нибудь мое подразделение или же всю мою часть в целом.

— Я, дорогой майор, — он всегда начинал с этих слов, — ворчун по натуре, но сердце у меня доброе. Мне-то уж можно поверить в отношении артиллерийского дела. Тут я, как говорится, собаку съел! Шутка ли, тридцать лет служить в артиллерии! В царской армии я фейерверкером был и принимал участие в Брусиловском прорыве… Ты же, дорогой друг, не обижайся, еще молод. Ты должен учиться у таких, как я, потом сам скажешь спасибо… Слушай, вот этот твой длинный ефрейтор, заряжающий, он почему-то не отводит правую ногу в сторону, заряжая орудие; так вот, если ему придется стрелять при большом угле прицела, при откатке орудия эту самую ногу переломит ему казенником как макаронину, понял?

Вслед за этим шли рассуждения о беспросветной жизни безногого, об ущербе, который он приносит государству. Слава богу, к тому времени я уже дремал…

На следующий вечер Яхонтов являлся с другим замечанием (в день он выдавал только по одному замечанию):

— Слушай-ка, что я тебе скажу, майор, ты уже знаешь, что я люблю поворчать, и, наверное, не обидишься… Эх-эх,-эх, когда я был таким молодым, как ты, я охотился за замечаниями старших, как за перепелками… Не любил, когда меня хвалили, любил, когда поругивали… Так вот, я хочу немного… Ты, надеюсь, поймешь…

— Прошу вас, прошу… — подзадоривал я его.

— Есть у тебя наводящий на ПУАЗО. Слыхал о такой птице — попугай, она везде водится, так вот, заладил он, как попугай: «Нет совмещения». А откуда совмещению взяться, если цель идет «нулевым» курсом?! Этот болван не ведает, что в таком случае на движущихся каретках вдоль стержня следует считывать одинаковые данные, именно они являются совмещением…

Все это я сам отлично знал, был требователен к другим, но в полку у меня было сорок восемь заряжающих, из них половина основных, остальные заменяющие и столько же наводящих со своими дублерами. Мог ли я уследить за всеми, к тому же это входило в обязанность командиров взводов и батарей.

А подполковник в своей каракулевой папахе расхаживал, заложив руки за спину, из подразделения в подразделение, наблюдал за учебой и, замечая неполадки, вместо того чтобы тут же поправить ошибку, помочь на месте солдату или офицеру, брал все на заметку, чтобы вечером, встретившись со мной, иметь лишний повод упрекнуть меня в чем-то.

Видимо, именно таким образом решил он приручить меня. Подполковник, «паства» которого состояла всего из трех подчиненных, ох как он жаждал командовать и наставлять!

На первых порах, признаться, я не сразу раскусил подполковника и смиренно выслушивал его «критические замечания», несколько раз даже сделал кое-какие пометки в записной книжке, но со временем убедился, что «добровольным инспектором» руководила не столько жажда помочь мне, сколько желание продемонстрировать свои знания и показать свою власть.

Я заметил также, что к тому времени подполковник уже успел, мягко выражаясь, сесть мне на голову. Он разговаривал со мной в сугубо назидательном тоне, словно я солдат, а он мой старшина.

Тогда я решил урезонить его. Созвав командиров батарей, я дал им несколько советов и под конец, словно между прочим, добавил:

— На артиллерийский тренаж посторонних не допускать.

Командиры насторожились. А один из них прямо спросил:

— И начальника полигона тоже?

— Подполковник для нас всего-навсего старший офицер, а не непосредственный начальник, — уклончиво ответил я.

У командиров батарей прояснились лица.

«Видно, он им тоже осточертел», — подумал я и решил уделять больше внимания действиям подполковника. Я горел желанием тотчас отыскать нашего «шефа»-самозванца и окончательно уяснить, кто из нас командир части — я или он?

Как говорится, на ловца и зверь бежит. На следующее утро у своего крыльца встречаю я подполковника.

— Товарищ майор, — раздраженно обращается он ко мне, — кто распорядился не пускать меня на территорию моего полигона?

— Территория, разумеется, ваша, и нам нет до нее никакого дела, — спокойно ответил я.

— Вот именно, но часовой не пропустил меня к батарее!

— А вот батарея уже наша. И вам до нее нет никакого дела! — тем же тоном возразил я.

— Что?! Вы даете себе отчет, с кем вы говорите? — вспыхнул Яхонтов.

— Товарищ подполковник, оставьте в покое мою батарею и занимайтесь своими делами, — произнес я, выделяя слова «мою» и «своими».

— Наставлять меня? Я вам покажу! — крикнул он и, резко повернувшись, зашагал к своей избе.

Весь день я ждал, что грянет гром, но прошел день, за ним второй, а подполковник ничего не предпринимал.

На третий день, когда, едва добравшись до кровати, я свалился как подкошенный, ко мне без стука вошел начальник полигона. Он и прежде никогда не стучал и не спрашивал, можно ли войти, видимо считая это излишним.

— Майор, хватит притворяться, я ведь знаю, что вы не спите. Я видел, как вы сию минуту вошли.

— Вошел сию минуту, но уже сплю, — не открывая глаз, ответил я.

Подполковник кряхтя опустился на стул и закурил. Несколько минут он молчал, потом произнес свою излюбленную фразу:

— Майор, вы еще молоды…

Не знаю, какая сила вдруг подхлестнула меня, я так стремительно вскочил, что подполковник, вздрогнув, поспешно отодвинул свой стул и, широко раскрыв глаза, спросил дрогнувшим голосом:

— Что с вами, товарищ майор?

— Знаете что… — Я не смог вдруг подобрать необходимое слово и сказал первое, что пришло на язык: — Ваши сентенции…

Я еще не закончил фразы, как вскочил уже подполковник.

— Мои сентенцы? — взволнованно произнес он. — Когда я вам сделал хотя бы одну сентенцу? Да, хотя бы одну! Когда, когда? — Он вытянул шею, поднес свое лицо чуть не вплотную к моему и упрямо твердил: — Когда, скажите, когда?

Я чуть было не расхохотался, убедившись, что подполковник не понимает значения слова «сентенция», вероятно, думает, что оно означает что-то вроде интриги. Я с трудом сдерживал смех и не произносил ни слова, боясь, что рассмеюсь.

А разобиженный подполковник кружил по комнате и сопел, как медведь:

— Сентенцу, говорит, мне сделал, интересно, когда это я сделал ему сентенцу?

Мое молчание он принял как признание вины, успокоился, снова сел, зажег потухшую папиросу.

— Не понимаю, что я сказал вам такого, что вы так вспыхнули? — спросил он, не спуская с меня испытующего взгляда. — Тут дело в чем-то другом.

— Удивляетесь? Каждую минуту я только и слышу от вас, что я молод, словно я виноват в этом. Думаете, не понимаю, что вы издеваетесь, называя меня молодым? И в конце концов, какое вам дело до того, молод я или нет?! Не забывайте, что я старший офицер, командир отдельного полка, поэтому будьте добры обращаться ко мне так, как это подобает моему рангу.

— А вы — как подобает моему! — произнес он так глухо, что мне, сам не знаю почему, вдруг стало жаль его и где-то в глубине души я даже почувствовал раскаяние.

Чтоб замять неловкость, я достал из маленького шкафчика бутылку водки и поставил ее на стол.

У подполковника, как у гимназиста, заблестели глаза. Он тотчас размяк, и мы незаметно для нас обоих помирились.

Прошло еще несколько дней.

Слоняясь целый день в безделье по полигону, подполковник вечерами наведывался ко мне и пересказывал новости. Нередко он сообщал такое, что мне и во сне не могло присниться.

Наконец я понял, что Яхонтов слушает иностранные передачи. Его старшина, как я убедился позже, был опытным радистом, и именно благодаря ему начальник полигона имел эту возможность.

Подполковник хорошо знал фамилии фашистских военачальников — командующих фронтами, армиями, группами армий, знал их чины, заслуги. Вплоть до командиров корпусов. Я воевал уже почти два года, однако знал по фамилиям не всех командующих армиями нашего фронта, не говоря уже о немцах.

Подполковник заметил, что его «последние новости» порой меня действительно интересовали, в особенности сведения о втором фронте, и стал чаще говорить на эту тему. В те вечера, когда он сообщал мне интересные новости о действиях наших союзников, его посещения становились менее обременительными для меня. И в его поведении я не находил ничего вызывающего. «Наверное, наши отношения нормализовались», — думал я.

Правда, когда он пересказывал мне новости, раза два я столкнулся с его настороженным взглядом, но это показалось мне такой мелочью, которой не стоило придавать никакого значения.

За три недели до окончания срока, отведенного для подготовки полка, к нам неожиданно нагрянул полковник Чуднов, начальник политуправления спецвойск фронта, известный своей строгостью и требовательностью.

В то время у нас на фронте было два политуправления. Одно — для стрелковых частей (оно курировало крупные стрелковые соединения) и другое — для специальных родов войск, в частности для артиллерии, бронетанковых, инженерных, десантных частей, а также ВОСО (Военный отдел сообщения), ВНОС (Воздушное наблюдение и оповещение связью) и других спецчастей.

Начальником одного из политуправлений был Чуднов, человек хмурый, немногословный, но честный, прямой и мужественный. Это был яркий образец фронтового партийного работника. Его все боялись, но уважали и считались с ним. Может показаться странным, но в ту пору было немало людей, которых любили именно за суровость.

Поздоровавшись, Чуднов тут же сказал мне:

— Приехал проверить готовность твоей части, — и взглянул на меня поверх очков.

Мы молча направились к подразделениям, но начальник политуправления так поспешно обошел батареи, настолько поверхностно знакомился с боевой подготовкой полка, что я тотчас понял: к нам он пожаловал с совершенно иной целью.

Чуднов был известен своей дотошностью, умением вникнуть в суть дела, поэтому меня удивило его поведение.

Но, несмотря на довольно поверхностную «экскурсию», полковник правильно оценил положение: к тому времени полк уже был почти готов к наступлению, и полковник это отметил.

Знакомясь со штабом, он успел переговорить о чем-то с моим заместителем по политчасти, потом с оперуполномоченным полка.

Почувствовав, что Чуднов хочет поговорить с ними наедине, я отошел в сторону и не подходил к ним, пока он сам не позвал меня.

Умный и чуткий Чуднов не упустил этой детали моего поведения и, казалось, несколько смягчился.

Когда мы отдалились от часового, охраняющего вход на территорию полигона, Чуднов похвалил готовность полка, подошел к своей машине, попрощался со мной и, уже садясь было в машину, вдруг повернулся и как-то мягко, не сердясь произнес:

— Говорят, любишь выпить? Так и быть, но пей в меру и, что главное, не теряй головы… И с девочками встречаться не запрещаю… Только не очень разменивайся…

Я оторопел.

И то и другое было явной клеветой.

С первого дня пребывания в полку я выпивал считанные разы, по маленькой чарочке, причем только с подполковником. Что касается женщин, предостережение Чуднова мне было вовсе не понятно. Хотя в полку служило больше сорока женщин, ни с кем из них я не встречался и никаких фронтовых романов не заводил.

Мне было больно и обидно слушать Чуднова, я попытался оправдаться, но полковник слушал меня насупившись и с каждым моим словом хмурился еще больше. Поняв, что он не верит мне, я замолчал.

Это еще больше разозлило полковника, и он сделал мне внушение, которого, возможно, не собирался делать:

— И будь бережлив… Не наследство свое тратишь, а государственное добро разбазариваешь. А у нашей страны сегодня из-за этой войны много таких дармоедов, как я и ты… Понял?..

Я честно признался:

— Нет, не понял.

Чуднов спустил ногу с «виллиса», расстегнул пуговицы кавалерийской бекеши, засунул руку глубоко в карманы галифе, широко шагнул ко мне навстречу и, сощурившись, спросил:

— А где водку берешь?

— Как где! У меня свой паек.

— Смотри-ка, у него свой паек… И тебе хватает твоего пайка?.. А чем же ты в таком случае поишь этих… этих дряней, а?

— Товарищ полковник, в конце концов, я…

— Цыц! — пригрозив пальцем, прервал меня Чуднов и поправил на голове папаху. — Имей мужество признавать свои ошибки! Одним словом, будь умнее…

И, не дожидаясь моего ответа, он сердито плюхнулся на сиденье своего «виллиса», сурово бросив шоферу:

— Поехали, чего рот разинул…

Я целый день ходил как в воду опущенный…

Мысленно перечислил всех, кто мог накапать на меня, но ничего путного в голову не приходило. Ни на следующий, ни на третий день я не вспомнил никого. Позже мне стало казаться подозрительным, что после проверки Чуднова подполковник ко мне не заходит. Я не мог унизиться до того, чтобы поинтересоваться, о чем говорил Чуднов с моим заместителем и оперуполномоченным, но они сами сказали мне, что Чуднов интересовался, много ли я пью и безобразничаю, и был удивлен, когда они сказали, что ничего подобного за мной не замечали. Оперуполномоченный не мог понять также одно замечание Чуднова.

— Вы представляете, он вдруг говорит нам: «Нечего вам навострять уши на заграничные радиоволны. Мне известно, вы иногда слушаете передачи немцев. Все, что должен знать советский офицер, вы знаете, и советую вам не искать других источников информации». — Оперуполномоченный повторил эти слова, недоуменно пожимая плечами.

Вот когда я наконец прозрел. «Рейд» Чуднова был вызван «бдительностью» или самого подполковника Яхонтова, или кого-то из его окружения.

На следующий день к нам прибыла комиссия из семи человек. Почему-то в эту семерку входил только один строевой офицер-артиллерист. Остальные — два старших политрука, проверяющие партийно-организационную работу и морально-политическое состояние полка, и три интенданта. Председателем комиссии был политработник, ничего не смыслящий в артиллерии.

С такой комиссией я встречался впервые. Обычно нас инспектировали артиллеристы.

Целых три дня комиссия ворошила документы.

Неожиданная проверка выбила из колеи не только меня и мой штаб, но помешала боевому учению всего полка.

Офицеров вызывали поочередно, задавали десятки вопросов. После такой получасовой «беседы» они два-три часа хмуро курили махорку и, чтобы отвести душу, матерно ругались.

Наконец комиссия завершила работу, составила акт, под которым я подписался, и попросила у меня машину. Веселые уезжали ревизоры, довольные, как могут быть довольны люди, честно исполнившие свой долг.

В память о них остался акт в пять страниц, перепечатанный нашей машинисткой на тонкой папиросной бумаге, в котором, между прочим, отмечалось, что в продовольственном складе полка оказалось лишним два килограмма перловой крупы, полтора килограмма жиру и полкилограмма соли. Вместе с тем не хватало пяти пачек табака, около трех килограммов сухарей и килограмма сахара. Кроме того, неизвестно кому выданы две пары кирзовых сапог, один комплект офицерской одежды и без всяких оснований списана одна портупея.

Что касается самого главного — боевой подготовки полка, об этом в акте было лишь несколько скупых слов: «Спецподготовка не доведена до должного уровня». Смешно… До «должного уровня» не была доведена специальная подготовка не только моего полка, но всей нашей армии. Об этом свидетельствовали приказы самого командующего армией и распоряжения его штаба…

Подполковник по-прежнему избегал меня. Наверное, боялся встретиться со мной взглядом. Сначала мне сказали, что он болен, а несколько дней спустя он, оказывается, вдруг явился в штаб и радостно выпалил:

— Ну, теперь берегитесь! Мой друг назначен командующим артиллерией армии, и стоит мне захотеть, всех скручу в бараний рог. — Он произнес эти слова якобы шутя. Но я все отлично понял.

Как раз в те дни стало известно, что генерала Щербатенко, прежнего начальника артиллерии, в самом деле перевели на другое место и назначили нового. Фамилию нового мы узнали позже, когда получили приказ о вступлении его в командование артиллерии армии. Фамилия его была Евжирюхин. Как сообщил нам подполковник, они вместе закончили военно-артиллерийскую академию.

Подполковник не зря хвастал, что он друг новому начальнику. Не прошло и двух дней, как за ним пришла легковая машина, и подполковник отправился в штаб армии.

Трудно поверить, но на фронте нередко случалось, когда перед самой операцией почему-то переводили того или другого командира на другую должность и назначали нового. И многое для каждого из них зависело от того, как была налажена работа у прежнего командира. Если все оказывалось в порядке, то плоды пожинал новый начальник, и слава доставалась ему. Если же при прежнем дела шли плохо, то новый, будь он семи пядей во лбу, ничего не мог поделать, и вся ответственность за провал ложилась на его плечи.

Генералу Евжирюхину явно повезло, ибо Щербатенко был отличным начальником. Многие переживали уход Щербатенко, в том числе и я. Генерал хорошо знал меня, относился с уважением.

На следующий день после посещения подполковником штаба я получил телефонограмму: меня вызывали к новому начальству.

Землянки и блиндажи штаба артиллерии были вырыты в песчаной почве в сосновом бору. Рельеф местности напомнил мне чайные плантации.

«Какие здесь можно было бы развести плантации, будь климат подходящий…» — подумал я и сам улыбнулся странному течению своих мыслей. Нередко в трудные и решающие для человека, минуты он почему-то начинает размышлять о самом невероятном… Возможно, вследствие перенапряжения.

Штаб размещался в огромной землянке.

В большой передней сидели пять офицеров и две машинистки. Узкая, выкрашенная в синий цвет дверь (видимо, ее приволокли сюда из какого-либо дома) была прикрыта, другая же, сколоченная на скорую руку, вела в соседнюю землянку. В ней было еще больше народу, там стоял неумолчный гул. Кто-то кричал в полевой телефон, кто-то наставлял офицеров, прибывших с передовой, о чем нетрудно было догадаться по их пыльной одежде.

Капитан, сидевший возле синих дверей, тотчас встал, вежливо приветствовал меня. Надо сказать, что штабные офицеры были не очень уж щедры на приветствия.

— Вас вызывал генерал. Можете войти.

Генерал встретил меня недружелюбно. Когда, вытянувшись на пороге, я доложил о своем прибытии, он скупо бросил:

— Подождите, вас вызовут.

Я сделал шаг назад и снова оказался в большой комнате. Капитан подвинулся на край грубо сбитой длинной скамьи и предложил мне сесть, заметив при этом:

— В ногах правды нет.

Я присел. Прошел час, другой, третий…

К генералу без конца входили офицеры, то свои, то прибывшие откуда-то, что было заметно по тому, как они суетились. Те, кто выходили от генерала, исчезали с большой поспешностью. Обо мне никто не вспоминал. Сидел я на скамье и подремывал, как старик.

В полдень принесли газеты. Офицеры, как дети, набросились на них, разобрали в мгновение ока. Вежливый капитан успел взять две газеты и протянул их мне.

Прошел еще час, и в землянку вошел высокий, представительный полковник. Я обратил на него внимание потому, что на нем была форма стрелковых частей.

Появление пехотинца среди артиллеристов всегда вызывает веселье и шутки. На этот раз никто не думал шутить. Полковник, как мне показалось, несколько кичась, прошел через комнату, постучался в синюю дверь и, не дожидаясь ответа, вошел к генералу.

— Это заместитель начальника политуправления спецвойск, — шепнул мне капитан. — Наверное, вызван по вашему делу…

Признаться, мне не понравился полковник. С детства я не любил мужчин, гордившихся своей красотой и дородностью. Светловолосый полковник показался мне именно таким.

Я предпочел бы выслушать нарекания от сурового, непримиримого Чуднова, но не от этого полковника.

— А где Чуднов? — спросил я капитана.

— Машина Чуднова подорвалась на мине. Полковник серьезно ранен, с месяц, наверное, пролежит в госпитале.

«Был бы Чуднов, было бы лучше», — промелькнула у меня мысль.

Синяя дверь с шумом распахнулась, и полковник спросил громким приятным баритоном:

— Кто здесь майор Хведурели?

— Я!

— Входи! — Он повернулся, даже не взглянув на меня. «Вот, оказывается, кого ждал генерал!» Мне стало совершенно ясно, что дела мои неважны.

В небольшой комнате возле одной стены стояла железная кровать, и на ней лежали какие-то бумаги. У другой стены — столик, оклеенный тонким целлулоидом. На стене, возле которой я стоял, висел черный немецкий автомат и большой цейсовский бинокль.

— Ты, брат, оказывается, плохой командир…

Я не сразу понял, что эти слова относятся ко мне. Голос доносился откуда-то издалека, а генерал сидел совсем рядом. Сделай я шаг и протяни руку, я бы коснулся его седых, остриженных ежиком волос.

— Пьянствуешь, путаешься с бабами, шаришь по складам… Не к лицу это командиру полка…

Улучив минуту, я сказал:

— Вас неверно информировали, товарищ генерал…

— Что? — удивился он.

— Вас неверно информировали, — еще тверже подтвердил я.

Красивый полковник в ответ на мои слова помахал в воздухе какими-то бумажками и тем же приятным тембром произнес:

— Вот акт проверки вашего полка. Здесь написано, что на складе обнаружены излишки продуктов… Откуда они у вас?

— Во-первых, обнаружили не у меня, а на продовольственном складе. Это не одно и то же.

— Как, разве полк не ваш? — с нарочитым удивлением спросил он.

— Подожди, подожди, — резко прервал нас генерал, — когда составлен этот акт?

Полковник назвал число.

— Почему до сих пор меня с ним не ознакомили?

— Не знаю. Чуднов, оказывается, велел оставить эти бумаги без последствий… — таким тоном произнес полковник, словно пытался замять вину Чуднова.

«Вот это да! Молодец Чуднов!» — подумал я и почувствовал к этому скупому на проявление чувства, строгому человеку такую симпатию, которую испытываешь лишь к очень близким людям.

— Что? — удивился генерал.

— Старший политрук Дьяков дважды напоминал ему, но Чуднов не обратил на это внимания. Он даже запретил посылать акт вам.

— Хорошо. Когда он вернется, поговорим. Теперь перейдем к делу. Так что вы говорили?

— Я говорил о том, товарищ генерал, что у майора в полку обнаружены излишки продуктов. Что это значит? — патетически произнес полковник, потом, придав лицу суровое выражение, громко продолжал: — Если бы продуктов оказалось меньше, было бы понятно, ведь можно понемногу передавать продукты. А знаете, что значит лишние продукты на складе? — сверкнул он на меня глазами и еще горячее продолжил: — Излишки означают, что солдату недодают положенный ему паек. Излишки на складе — это свидетельство недобросовестности! Излишки — это настоящее ЧП, и это никому нельзя простить, никому!

— Начальник полигона представил мне рапорт, — сказал генерал, — оказывается, ты пьянствуешь с подчиненными, самовольничаешь, неуважительно отзываешься о старших… А если кто-то решается сказать тебе правду в глаза, ты пытаешься умаслить его. Подполковник, например, ничего у тебя не просил, а ты послал ему комплект офицерской одежды.

— Нет, он просил! — вспыхнул я, как будто именно это было главным обвинением, хотя все, что мне вменялось до этого в вину, было намного серьезнее.

— У тебя есть документ? — спросил генерал.

— Какой документ!.. Он просил меня лично, и я дал. Посудите сами, с какой стати я вдруг послал бы ему обмундирование.

— С какой стати, говоришь? Все ясно! Хотел его ублажить. Решил, что он тогда будет молчать о твоих грешках. Но подполковник оказался на должной высоте, он первый указал нам на твои проступки. Он поступил как честный человек! Ошибки надо вскрывать, со злом надо бороться, так-то!

— Вместо того чтоб сейчас, когда до наступления осталось не больше десяти дней, все внимание перенести на боевую готовность полка, ты, оказывается, занимаешься совсем другими делами, — качая головой, сказал заместитель начальника политуправления и взглянул на генерала.

Я никак не мог объяснить свое состояние. Я был словно оглушен, потерял вдруг всякую способность мыслить и отвечать. Обвинения в мой адрес были столь нелепы и оскорбительны, что у меня исчезло даже желание отвести от себя клевету. Хотя, будь у меня желание оправдаться, мне было бы, конечно, нелегко.

Где-то в глубине души все-таки теплилась надежда, что они «одумаются» и не допустят «ошибки», но я убедился, что нельзя уповать на чужую непогрешимость и безошибочность!..

— Так вот, товарищ майор, на сей раз вы отделаетесь легко, мы решили перевести вас в артиллерийский дивизион. Но если за вами будет еще что-либо замечено… — генерал не досказал и сделал рукой такое движение, словно собирался снести себе голову.

Я понял, что спорить и доказывать свою правоту бесполезно.

Когда я выходил, генерал крикнул в дверь:

— Радлов!

Я слышал, как генерал сказал майору, с которым я столкнулся при входе: «Напечатайте приказ об освобождении Хведурели и переводе его в другой дивизион. Командиром полка назначить начальника полигона подполковника Яхонтова».

К затылку мне словно приложили раскаленную сковороду. Щеки запылали, точно меня отхлестали крапивой.

Да, ловко провел меня начальник полигона! И не только меня, всех обвел вокруг пальца! Но куда он денется, фронт — не полигон, и его убожество проявится в первый же день, в первом же бою!

Капитан снова вежливо предложил мне место, я сел и стал ждать. Пока напечатают приказ, пока вручат его мне, пройдет немало времени.

Поздно вечером я вернулся в полк.

Меня, видимо, ждали.

В штабе находились мои заместители, начальник штаба и его помощники.

Я взглянул на них и сразу понял, что они всё знают.

— Вам-то что! Вот нам как быть теперь? — махнул рукой мой заместитель по хозяйственной части.

Больше всего я опасался, что мне будут сочувствовать и соболезновать, но, убедившись, что никто не думает этого делать, я облегченно вздохнул и даже повеселел.

— Чего вы носы повесили, досталось ведь мне, а не вам?

— Было бы хуже, если бы вы повесили нос, а нам было бы весело, — ответил мне начальник штаба.

— Веселиться мы будем тогда, когда уберут подполковника, — проговорил мой заместитель майор Степаков.

Вскоре в штаб пришли командиры батарей, впервые без вызова.

Я не спросил о причине их прихода, и они молчали, но все было ясно и без слов.

Душа моя ликовала, я убедился в их искренности и расположении ко мне.

Многие офицеры полка были переведены к нам с Дальнего Востока и из Забайкальского военного округа, и, хотя теоретически были хорошо подготовлены, боевой закалки им, конечно, не хватало. Я как фронтовик всеми силами старался помочь им.

Кто знает, сколько бессонных ночей провел я, изыскивая новые средства артиллерийского тренажа, читая небогатую военную литературу, которой мы в то время располагали!

Я был счастлив, что мои труды оказались не напрасными и люди, ради которых я недосыпал ночей, чувствовали мою заботу и отвечали мне благодарностью.

Беседа наша становилась все откровеннее. Я сожалел о том, что до сих пор мне редко удавалось вот так, по душам поговорить с теми, с кем мне не сегодня-завтра придется идти в бой.

Да, порой неожиданный исход самой сложной и трудной ситуации в жизни более памятен и поучителен, нежели вся прежняя долгая жизнь.

Но вскоре я стал замечать, что мы несколько переборщили. Офицеры откровенно, не опасаясь, выражали свое недовольство назначением нового командира. Многие просились в дивизион, в который меня направили, хотя знали, что это невозможно.

Вспомнились мне памятные слова моего первого командира: «Отдавать приказы может каждый военный, но не всякий может предвидеть последствия приказа».

Страсти разгорались, и я, почувствовав, что это может привести к нежелательным результатам, сказался усталым и направился к себе.

Вдруг я услышал за собой шаги и оглянулся. Меня догнал сержант Рыкулин.

— Товарищ майор, подполковник просит вас зайти к нему.

— Где он?

— У себя.

К моему удивлению, в поведении и голосе сержанта я почувствовал больше уважения, нежели прежде. Странно, подумал я, следовало ожидать обратного.

Я раздумывал, идти ли тотчас к подполковнику или же сперва заглянуть к себе и собраться в дорогу. Но желание поскорее покончить с неприятной встречей и еще более неприятным ритуалом оказалось сильнее.

Изба, в которой жил подполковник, состояла из нескольких комнат. Еще в первый день моего приезда подполковник предложил мне поселиться у него, но я предпочел жить один и быть ближе к подразделениям. С тех пор я не бывал в этом доме, стоящем на пригорке особняком.

Мы прошли через скрипучие сени, пропитанные запахом плесени и затхлости, и мой спутник постучал в обитую войлоком дверь.

Заскрипели половицы пола, и дверь открыл сам подполковник.

Он лихо щелкнул каблуками, молча, с достоинством склонил голову и широким жестом пригласил меня войти.

«Уже вошел в роль», — улыбнулся я про себя. Впервые за время нашего знакомства не подполковник зашел ко мне, а я к нему.

— Мне сказали, что вам дали хороший дивизион…

— Во всяком случае, он не лучше того, что получили вы…

— Думаете, такое уж счастье этот ваш полк? Можно подумать, я просил его. Мне, если хотите знать, сейчас положено руководить не менее чем артиллерийской бригадой!

— Ну да, конечно, Абросим не просит, а дадут — не бросит, — съязвил я.

Подполковник сделал вид, что не понял моих слов.

— Я солдат, — невозмутимо отвечал он, — и люблю сильные выражения. Говорят, человек не видит собственного зада. И вы не видите своих недостатков в работе. А я все отлично вижу. Мне после вас предстоит столько, что не знаю, с чего начинать.

— Я тоже, к вашему сведению, солдат и так же прямолинейно скажу вам: начинайте с зада, — посоветовал я.

— Вы, оказывается, настроены шутить! А мне не до шуток. Теперь ваши ошибки и промахи висят на моей шее. Вы всех в полку распустили, якобы хотели воспитать в них инициативу. На самом же деле солдаты у вас недисциплинированные, командиры батарей смотрят на это сквозь пальцы, штабники ни к черту не годны, интенданты — плуты…

— Только вы один честный и достойный человек, не так ли?

— Товарищ майор, я от вас многое терпел, но впредь терпеть не намерен. Не имею права! И раньше не имел, но…

— А быть бесчестным имели право? — тихо спросил я.

— Что, что?… А что вы называете бесчестным?

— Клевету, вероломство, ложь, желание утопить других, чтобы самому выплыть…

— Эх, майор, майор, как вы молоды!.. — сказал подполковник и наигранно захохотал.

— Вы написали командованию, что я интересуюсь зарубежными передачами, тогда как вы сами их слушали и потом пересказывали мне; вы утверждаете, что я сам, по доброй воле, посылал вам офицерский паек, в то время как ваш сержант всеми правдами и неправдами вымогал для вас доппаек, за что и был наказан; вы пожаловались генералу, что я, желая задобрить вас, послал вам новую форму, в то время как вы сами выклянчили ее у меня; жалуетесь, что интенданты мошенничают, а сами незаконно взяли на складе портупею.

— Что поделаешь, если бы и меня, вроде вас, понизили в должности, я был бы, наверное, взбешен не меньше вас… Продолжайте, продолжайте, вас любопытно слушать… — Он облокотился на спинку стула, заложил ногу за ногу и изобразил полное внимание. Но вдруг, словно вспомнив что-то, наклонился ко мне: — Хотите, раскроем друг другу карты. Едва вы появились у нас, я решил познакомиться с вами поближе, чтоб узнать, с кем имею дело. Военный человек должен быть смел на выдумки, вот я и придумал свой способ распознать вас. Имел я право умолчать обо всем, что видел и узнал? Разумеется, нет! Я человек долга и был обязан доложить все людям, которые решают мою и вашу судьбу. И доложил. Здесь все очень просто и ясно. Так какое вы имеете право обвинять меня?.. Не лучше ли нам и впредь оставаться друзьями?

— У вас что, такая привычка, — сближаться с человеком, жалить его, как змея, а потом предлагать ему дружбу?

— Я не просто знакомлюсь с человеком — я пытаюсь понять его. А вас я, например, до сих пор не могу понять.

Я не ответил, потому что в эту минуту был поглощен своими мыслями. Да, именно такие люди жалили и топтали душу честных людей.

Подполковник не ведал, сколько в нем от человека и сколько от скорпиона… Что я мог ответить ему? Как я мог судить ограниченного подполковника, если чья-то безжалостная рука растопила его характер и чувства, как воск, и отлила заново, заронив свойство сомневаться в самых лучших побуждениях других людей?

Теперь я воспринимал подполковника уже спокойнее.

Как хорошо, поборов в себе мелкие страсти, возвыситься душой и шире взглянуть на вещи. Взглянешь — и станет смешно! Потому что все тебе покажется такой мелочью…

— Почти каждый вечер я заходил к вам, и всегда вы угощали меня водкой. Почему? С какой целью? — спросил подполковник.

— Разве быть гостеприимным — значит, обязательно преследовать какую-либо корысть?

— Вы хотите сказать, что всегда были бескорыстны?

— Допустим, что гостеприимство в моем характере и…

— Да, но какова цель? — переспросил подполковник. — Именно это я и хочу узнать.

— Я хотел избавиться от вас, потому и поил, — будто бы в шутку ответил я.

— Думаете, я такой болван? Я был вам противен, а вы меня привечали? Хотели избавиться — и поили? А я именно потому и не уходил, что мне было интересно, как вы поступите? Я видел, что вам неприятен мой визит, и все-таки не уходил. Хотел проверить, поставите водку или нет. И вы всегда ее ставили! Да, всегда! Но почему?! Почему?! Вот что интересует меня, по-че-му?..

Что я мог ответить? В самом деле, почему?

В самом деле, надо ли оказывать гостеприимство всем, кто встретится на жизненном пути?

— Когда вы меня угощали, вы преследовали какую-то цель. Что вам надо было от меня, чего вы добивались? Вот что главное! — Подполковник, сощурив глаза, напряженно вглядывался в меня.

Я чуть было не расхохотался, когда он делился со мной своими психологическими экспериментами. Я сидел молча и с улыбкой слушал исповедь философствующего начальника полигона.

— Вы молоды, но чертовски хитры! Если бы вы победили, тогда, может быть, и раскрыли бы свои карты, но вы побеждены и потому предпочитаете не показывать их…

— О чем вы?

— О том, что вы предпочитаете не показывать мне свое оружие, которое вам, может быть, еще пригодится. Фокусник обычно так и поступает: если ты разгадал его проделки — он объяснит тебе секрет, если нет — и не подумает! Жизнь — это цирк, люди — фокусники. Но одни — хорошие и опытные, другие — такие, как вы, наивные и неловкие. Да, именно неловкие… Ха-ха-ха, как вы рассмешили меня, товарищ майор!..

Мне было все ясно. Я встал.

— Знаю, вы на меня обижены, — встал и подполковник. — Но именно в этом ваша ошибка: не ждите от человека добра, и вы всегда будете в выигрыше. Если, случится, он невзначай сделает вам доброе дело, то хорошо, а если нет — во всяком случае, вам не будет обидно. Признайтесь, вы думали, что я буду молчать о ваших недостатках… Дайте мне сказать, не прерывайте… У каждого из нас есть свои недостатки. Вот именно, вы думали, что я смолчу о них, но я не смолчал! Если хотите знать, настоящая дружба в том и заключается, чтобы вскрывать недостатки друг друга! Главное, правильно понимать, что такое дружба! Вы очень молоды, и если будете слушаться меня — не прогадаете! Дружба бывает разная, она имеет разную подоплеку. Без подоплеки нет дружбы! Такая дружба встречается только… дай бог памяти вспомнить… да, в этих самых… романтических книгах… Но все эти романы — глупость, потому что в них все неправда. Ее выдумывают те самые писатели, что пишут ради денег, мать их в баню. Да, да, вся тайна именно в этой подоплеке… Магнето имеется не только в автомобиле — все имеет свое магнето. Дружба лишь тогда настоящая, когда от нее есть польза, а так — для чего она? А раз дружба необходима для того, чтоб достичь чего-то, значит, у нее есть своя подоплека. Что, я не прав? В молодости курсанты говорили мне, что я настоящий философ. Жаль, что в свое время не взялся за науку, я бы всем показал кузькину мать!..

Я смотрел на подполковника и улыбался, нет, не потому, что он нес околесицу. Я подумал, что подполковник принадлежит к категории людей, которые, стоит им добиться хоть маленького успеха, вмиг становятся самоувереннее, у них появляется назидательный тон, и они начинают поучать. Человек, оказывается, любит не только приобретать, но и отдавать, — он отдает тебе то, что ему самому непригодно.

— Сдавать полк я буду завтра с утра, чтоб все закончить в один день. А теперь желаю вам спокойной ночи и хороших сновидений, — сказал я.

— Начнем с утра, — согласился подполковник, — что касается снов, то я их вообще не вижу и не дай бог видеть.

— Почему?

— Сны иногда сбываются.

— Но ведь может присниться и хороший сон.

— Я уже ничего хорошего не жду.

— А как же вы живете тогда?

— Жизнь притягательна не только прелестью своей, но и горечью. Главное — жить, а там все на пользу идет. Хочешь ты того или нет — все на пользу. Сколько ни пляши, жизнь свое берет…

Я никогда не чувствовал себя столь одиноким и неприкаянным, как в ту ночь. Мне было очень холодно и неуютно.

Встал я спозаранку, но подполковника все-таки дома не застал. Видимо, и ему не спалось.

К полудню мы закончили все дела, и осталась последняя церемония: надо было выстроить полк, чтоб объявить, что один из нас сдает, а другой принимает командование.

Подполковник целый день ворчал: как можно сдавать полк за один день, на это необходимо по крайней мере три дня, может, где-то неполадки, где-то, не дай бог, недостача, а потом ему отвечать…

И хотя я ему несколько раз объяснял (да и сам он отлично это знал), что за все отвечают начальники отдельных служб и командиры подразделений, подполковник все не мог успокоиться. Для церемонии сдачи полка, считал он, необходима целая комиссия. До войны так было: комиссия знакомилась с делами полка, давала оценку его подготовке и материальному обеспечению, и только после этого новое начальство принимало полк.

— А так, — ворчал он, — кто знает, может быть, мне припишут ваши недочеты или же, наоборот, все, что потом я сделаю хорошее, будут считать вашей заслугой…

Я не стерпел и отрезал:

— Не беспокойтесь, вряд ли вы сделаете здесь что-либо хорошее, а если и сделаете, то ваше добро не пропадет.

Мы уже подходили к плацу, где выстроился полк. К нам направился с рапортом заместитель командира.

Надо же было, чтоб именно в это время, обидевшись на мои слова, подполковник ускорил шаг и оказался впереди.

По правилам, рапорт должен был принять прежний командир, то есть я. Заместитель было замешкался, но не растерялся, прошел мимо идущего впереди меня подполковника и подошел с рапортом ко мне…

Когда я, приняв рапорт, объявил, что отныне командиром полка будет подполковник Яхонтов, по строю прошел гул и ряды заметно заволновались.

— Разрешите обратиться!.. — раздалось вдруг из середины строя.

Мы с подполковником переглянулись.

— Пусть говорит! — пожал он плечами.

— Говорите! — ответил я.

Из строя, сделав два шага вперед, вышел капитан Светловидов и громко спросил:

— Насколько нам известно, через две недели нас пошлют на фронт. Неужели так необходимо менять командира, тем более…

— Смирно! — рявкнул подполковник, и у него заалели уши, И через мгновение раздалась другая команда: — На-пра-во!

Едва полк повернулся, новый командир снова крикнул:

— К местам расположения шагом марш!

Полк двинулся, но все шли нехотя, не в ногу. Капитан Светловидов после некоторого раздумья побежал к своей батарее и стал во главе ее.

Мне было больно и обидно, что из-за малодушия подполковника я не смог как следует попрощаться со своим полком. Расстроенный, пошел я к себе.

— Товарищ майор, — догнал меня подполковник, — ваше пребывание здесь плохо влияет на рядовой состав… Правда, это… Одним словом, хорошо было бы, если бы вы сегодня же уехали… Нет, не думайте, что я… Разумеется, можете сделать это и завтра, но… Одним словом, машина готова, собраться вам поможет сержант Рыкулин.

Я сам ждал только одного: как можно скорее покинуть полк.

Двадцать километров мы проехали молча. Погруженный в свои мысли, я даже забыл, что позади меня сидит сержант Рыкулин.

— Наверное, вы думаете, что я рад вашему уходу из полка, — услышал я и оглянулся. Сержант Рыкулин, наклонившись вперед, смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты хочешь сказать, что тебе жаль?..

— Конечно.

— Почему?

— Людей жалко. Яхонтов не сможет командовать. И себе напортит, и людям…

Я промолчал. Да и что я мог ответить? Он был прав, но говорил ли он это от чистого сердца, этого я не знал.

«С чего это он вдруг разоткровенничался?» — подумал я.

— Я не останусь у подполковника… — проговорил вдруг Рыкулин.

— Куда же ты пойдешь?

— На батарею.

— Что, допек тебя подполковник?

— Наоборот, подполковник не хочет меня отпускать, Я сам решил уйти на батарею… А коли я решил, не поверну назад. Хватит, люди медали и ордена получают, а я бегаю, как прислуга. Вы думаете, я хуже других?

Я снова оглянулся. Он сидел в прежней позе, наклонившись вперед, и по-прежнему смотрел на меня широко открытыми глазами.

— Ты прав! Мужчина должен заниматься мужским делом.

— Видите, и Яхонтову надоело в тылу торчать, полк принял!..

— Такому, как он, лучше занимать более спокойную должность. Интересно, зачем ему нужен полк или для чего он полку? — подключился к нашему разговору водитель.

— Как для чего! — воскликнул Рыкулин. — А как же ему выдвинуться! Его друг генерал сказал, что полк — это основная единица. И если не будешь командовать полком, тебя на полковника даже не представят… Потому он и захотел командовать. Думает, покомандует немного…

— Не знаю, выдвинут ли, но понизят наверняка. Как только раскусят, понизят, — убежденно произнес водитель.

Они были правы, солдаты нередко видят дальше своих командиров.

«Вот, оказывается, где собака зарыта», — подумал я и только сейчас понял, почему Яхонтов вдруг так рьяно захотел командовать полком, то есть «подоплеку» всего этого, как любил говорить сам Яхонтов.

Было уже темно, когда мы прибыли в штаб.

Я попрощался с водителем и Рыкулиным, велел им возвращаться, но Рыкулин отказался. Он сказал, что поможет мне устроиться и только потом уедет. Я не ждал от него такой заботы, и мне, признаться, это было приятно.

Сержант куда-то исчез, а вскоре ко мне пришел дежурный по штабу, чтобы отвести меня на ночлег.

Когда на прощание я протянул сержанту руку, он особенно крепко пожал ее и сказал:

— Спасибо вам, товарищ майор.

— За что? — удивился я.

— Скажу, когда еще встретимся.

Я улыбнулся: сержант говорил «еще встретимся», словно мы находились не на войне, а в санатории.

— Встретимся ли?

— Только гора с горой не сходится… — ответил он мне и скрылся в темноте.

Дежурный по штабу проводил меня в землянку телефонистов и указал на свободную лавку. «Придется как-нибудь переночевать, — сказал он, — а завтра разберемся».

Я повалился на лавку и до самого утра беспокойно ворочался, как на вертеле.

Рано утром я снова пошел к уже знакомой мне землянке и сел на знакомую скамью возле синей двери.

Я ждал генерала, чтоб получить приказ о моем новом назначении.

Горькие думы одолевали меня. Кто знает, может быть, мне откажут теперь даже в дивизионе и пошлют куда-нибудь…

Офицер, сидевший на другом конце скамьи, протянул мне какую-то книжку.

Зачитавшись, я и не заметил, как вошел начальник артиллерии. Не заметил, но догадался по тому, как вдруг смолк нестройный гул и во внезапно наступившей тишине стукнули каблуки: офицеры приветствовали генерала.

Строевой инстинкт и меня поднял на ноги.

Генерал никого не приветствовал, словно в комнате никого и не было. Он быстро пересек землянку и, когда поравнялся со мной, на мгновение остановил на мне взгляд.

— Явился!

Я вытянулся, но ничего не ответил.

Синяя дверь с шумом захлопнулась. Прошел час… другой… третий… Снова принесли газеты. Снова прочел я их от корки до корки. Никто обо мне не вспоминал.

Сидел я возле той же синей двери, все на той же длинной скамье, но уже был сам не свой, нервы были на пределе…

— Смирно!.. — крикнул кто-то у входа в землянку.

Я невольно вздрогнул и вскочил на ноги: раз в присутствии Евжирюхина подавалась команда «смирно», значит, в его штаб пожаловал более высокого ранга генерал.

Офицеры повскакали с мест и громко щелкнули подкованными каблуками.

В землянку вошел командующий артиллерией фронта, прославленный военачальник генерал-полковник Крюков.

Я тотчас узнал генерала, и сердце у меня тревожно забилось…

Генерал Крюков в плащ-палатке в сопровождении двух незнакомых мне генералов шел к синей двери.

Евжирюхин, видимо, тоже услышал команду, и не успел Крюков дойти до середины землянки, как тот выбежал из своей комнаты и вытянулся перед Крюковым.

Генералы встретились рядом со мной.

Крюков не спеша снял с себя плащ, пожал руку Евжирюхину и приветствовал офицеров. Ему ответили дружно и громко.

Крюков оглядел присутствующих, скользнул взглядом по мне и вдруг остановился.

— Подожди… подожди-ка, — произнес он басом и сделал шаг ко мне, — неужели это ты?

И вдруг он стремительно рванулся ко мне. Сердце у меня заколотилось от радости. Я не мог унять дрожь.

— Так точно, товарищ генерал-полковник! — с трудом проговорил я.

Не успел я произнести эти слова, как генерал, точно клещами, схватил меня своими сильными ручищами и привлек к себе.

На душе у меня потеплело, и я вмиг успокоился, как успокаивается плачущий младенец на груди у матери.

— Я ищу тебя по всему фронту, да как долго ищу! Где ты был, черт тебя дери? — слышал я хрипловатый бас Крюкова и испытывал необычайную радость. Он был огромного роста, генерал Крюков, и я едва касался лбом его груди.

Удивленные офицеры, и в том числе Евжирюхин, не спускали с нас глаз. Они ничего не могли понять. Генерал наконец отпустил меня, сел на скамью и снова уставился на меня.

— После госпиталя меня послали в Карелию, в Седьмую армию… — это говорил не я, а мой голос, не спросясь меня. Мне хотелось говорить совсем другое, иначе выразить несказанную радость от неожиданной встречи.

— Помню, тебя ранило в колено, — прервал меня генерал, — но батарею ты не оставил… Ох ты, разбойник, — генерал пхнул меня кулаком в живот и молодцевато вскочил.

— Знаете ли вы, — обратился он к присутствующим в комнате, — кто этот капитан? Простите, — улыбнулся он, — майор! Его батарея двадцать седьмого октября тысяча девятьсот сорок первого года на подступах к Тихвину остановила немецкий авангард, целый танковый батальон двенадцатой танковой дивизии, и дала возможность отступить частям нашей Четвертой армии! Тогда немцы взяли Будогощь и шли на Тихвин, стремясь вторым кольцом окружить Ленинград и соединиться с финнами. Генерал армии Мерецков, член Военного совета Пронин и я собственными глазами следили за его боевыми действиями…

— Признаться, я не знал об этом, — с сожалением произнес Евжирюхин.

— О бое, в котором участвовала батарея майора Хведурели, юго-западнее Тихвина, я опубликовал в «Артиллеристе» специальную статью. Тогда эту батарею только что перевели к нам из Сорок второй армии, стоявшей у Ленинграда. Бой ему пришлось принять еще в пути, даже не окопавшись!.. Не читали? — сказал Крюков и оглядел всех.

Все молчали.

— Вижу, вы не большие охотники до специальной литературы! А жаль, «Артиллерист» единственный наш специальный журнал. Читайте, это ваш хлеб… — Потом обернулся ко мне: — Ты был награжден орденом Красного Знамени. Знаешь, наверное? — Узнав, что для меня это новость, огорченно добавил: — Когда было, чтобы отдел кадров вовремя делал дело! Сукины сыны… Пошли со мной, — хитро подмигнув мне, он толкнул синюю дверь.

Я пропустил генералов и вслед за ними шагнул в крохотную комнатку, отгороженную от землянки.

— Николай Петрович, — обратился Крюков к Евжирюхину, — вы намедни жаловались, что я отнял у вас начальника штаба артиллерии и до сих пор не дал замены.

— Так точно, — растерянно ответил Евжирюхин.

— Так вот, — Крюков положил руку мне на плечо и легонько подтолкнул вперед, — вот вам начальник штаба артиллерии! Лучшего ни вы не найдете, ни я вам не смогу разыскать.

Не возьми я себя в руки, я бы, наверное, заплакал. Не от радости, нет, но от чувства благодарности и признательности к этому благородному и смелому человеку.

— Понятно, — неохотно проговорил Евжирюхин.

— А теперь иди, — повернулся ко мне Крюков. — Вернемся от командующего армией, генерал Евжирюхин проведет тебя по приказу. Но… сам знаешь, смотри не подведи…

Я вышел.

Меня тотчас окружили офицеры штаба и забросали вопросами. Перебивая и опережая друг друга, пожимали мне руку, поздравляли. Я с трудом выбрался из окружившего меня плотного кольца и снова сел на скамейку возле синей двери.

Удивительно, но все вокруг вдруг изменилось, землянка показалась мне уютнее, чем прежде.

Выйдя от Евжирюхина, Крюков отыскал меня глазами, подошел ко мне, снова положил мне на плечи свои огромные ручищи и, смотря в глаза, тихо спросил:

— Мне толком не объяснили, но на тебя жалуются. Это верно, что о тебе говорят?

— Нет! — воскликнул я так искренне, что Крюков ничего больше не спросил, покачал головой и сказал назидательно:

— Ну смотри, если до сих пор ты командовал одним полком, теперь у тебя будет больше десяти. Командуй смело, умно, умело! Я буду следить. Понял? — И он протянул мне свою сильную, огромную руку. Я еще долго помнил его волевое, крепкое рукопожатие.

Евжирюхин, конечно, был удивлен; он считал, что я недостоин командовать даже полком, а тут меня назначают начальником штаба артиллерии целой армии! Но противоречить Крюкову он не посмел. Это был офицер старой закалки. Смелый и опытный командир, хотя и не очень образованный, он считал главным беспрекословное соблюдение субординации, что же касается проявления собственной инициативы, то это, по его мнению, занятие выскочек.

На следующее утро я приступил к работе и в течение пяти дней, несмотря на предельную усталость, привел всю документацию в полный порядок. Я и сам не подозревал, что смогу так быстро освоить штабные дела.

Особенно тщательно пришлось поработать над оперативными документами, самому начертить некоторые схемы, перенести их на карту. И, естественно, мне было приятно, когда работа моя не осталась незамеченной. На совещании в штабе армии начальник штаба генерал Кокорев объявил мне благодарность.

Следующие пять дней я отвел на инспекцию артиллерийских частей.

Евжирюхин не ожидал от меня такой оперативности и с радостью согласился: проверка частей офицерами штаба, по его мнению, была важным и нужным в то время делом.

За три дня мы объездили шесть полков.

Большинству командиров частей еще не было известно о моем назначении, поскольку я намеренно задержал рассылку приказа: фактор неожиданности шел здесь на пользу дела.

И действительно, появление в очередном полку незнакомого майора никого не могло переполошить, командиры не пытались скрыть что-либо и, как говорится, черное выдать за белое. Всюду встречал меня привычный для данного полка порядок, я имел возможность видеть все без прикрас.

Опытному руководству первое неподготовленное знакомство нередко говорит больше, нежели официальная инспекция.

Словом, ко времени, когда командирам частей становилось известно о моей личности и о цели моего прихода, я знал уже если не многое, то главное.

Инспектируя полки, я не только пытался выявить недостатки, но по мере сил помогать всем, чтоб артиллерийские части, входящие в состав нашей армии, были лучше подготовлены. К этому времени я уже знал, что через десять дней мы переходим в наступление.

Стоял жаркий август 1942 года. Мог ли я тогда представить, что этот горячий месяц окажется таким памятным в истории Отечественной войны. Это было время первых атакующих боев советских войск после победы над врагом под Москвой. Теперь их целью было воссоединение Ленинградского и Волховского фронтов. В историю Отечественной войны эта операция вошла под названием «Мга — Синявинская».

…Вечерело, когда я остановил машину неподалеку от расположения моего бывшего полка, и дальше пошел пешком. Сердце мое беспокойно забилось.

Как жили здесь после моего ухода, вспоминают ли меня добрым словом, справляется ли со своими обязанностями подполковник?

Я шел к часовому и с минуты на минуту ждал его оклика. Но часовой даже не шелохнулся, не пытался вызвать дежурного.

— Почему не останавливаешь меня? — спросил я часового.

Тот улыбнулся.

— Я вас еще издали узнал, товарищ майор.

— Теперь я для вас чужой, и меня следует остановить!

— Вы никогда не будете для нас чужим, — часовой снова улыбнулся.

Я не смог возразить ему. У солдата своя логика. Каюсь, мне даже льстили слова часового, хоть я и понимал, что он нарушает устав.

Когда я приблизился к баракам, кажется, из третьей батареи кто-то выглянул и, видимо узнав меня, снова скрылся.

Не прошло и минуты, как вся третья батарея высыпала наружу.

Несколько человек бросилось мне навстречу. Сомнений быть не могло: здесь мне обрадовались. Кто-то из солдат побежал к офицерам сообщить о моем приезде, и немного погодя меня окружили офицеры, отовсюду посыпались вопросы. Какими близкими и родными были мне все эти люди!

Вскоре к нам присоединились бойцы первой. По тому, как все улыбались, жали мне руку, я убедился, что меня здесь помнят и любят.

Слух о том, что я приехал в полк, долетел и до самой крайней, четвертой батареи. И вскоре я был окружен плотным кольцом своих бывших подопечных. Мною овладело чувство, которое трудно высказать словами…

Я не смог сделать шагу, да и не хотел этого — я простоял бы так вечность, среди взволнованных, оживленных, взбудораженных ребят.

Кто знает, сколько писателей, сколько мыслителей бились над вопросом: что есть счастье? Во время этой встречи я убедился, да и теперь так считаю, что настоящее счастье — это когда чувствуешь связующую тебя с людьми добрую нить, когда глаза людей смотрят на тебя с любовью, с верой и уважением (ведь недаром говорится, что глаза — зеркало души). И их любовь не дарована тебе свыше, а завоевана тобой. Это — ростки любви, посеянные и взращенные тобою… Корень и в земле пробивается с трудом, а в душе человеческой — тем более!

Стоял я, окруженный кольцом однополчан, едва успевая отвечать на град вопросов, изредка бросая взгляд на домик, видневшийся на пригорке.

И вот я увидел серую папаху подполковника.

Он шел к нам быстрым шагом, застегивая на ходу шинель и о чем-то спрашивая встречавшихся ему на пути солдат. Вот он подошел к образовавшемуся вокруг меня людскому кольцу, но не смог прорвать его, чтоб пройти ко мне.

Это взбесило его еще больше. Оскорбленный невниманием к себе, он прикрикнул на одного, другого толкнул, третьего отшвырнул в сторону и наконец добрался до меня.

— Майор, — полушутя-полусурово обратился он ко мне, — как можно так откровенно нарушать установленный в нашем полку порядок?!

— Будто бы его порядок волнует, — насмешливо хихикнул кто-то.

Подполковник сделал вид, что не расслышал едких слов, повернулся к солдатам и приказал:

— А ну-ка, молодцы, возвращайтесь в свои подразделения и ни шагу оттуда.

Потом приказал разойтись и офицерам. Кольцо вокруг меня медленно распалось.

Я смотрел вслед неохотно расходившимся солдатам, и сердце мое переполнялось чувством, подобным тому, которое испытывает молодой отец, расставаясь с первенцем и видя его слезы.

Мы с Яхонтовым остались наедине.

Подполковник приблизился ко мне почти вплотную и хмуро произнес:

— Я прошу вас впредь не приходить сюда… Если ваше посещение будет так уж необходимо, тогда в первую очередь вам следует являться ко мне. К ним, — он указал рукой на батареи, — у вас нет никакого дела. Итак, договорились, к бойцам вы больше не придете?

— Почему? — спросил я и пристально посмотрел ему в глаза.

— Потому что вы дурно влияете на моих людей! Вы здесь цацкались, вот они и хотят, чтоб я к ним относился так же, но, извините, я до этого не опущусь! Наоборот, я безжалостно истреблю все бесшабашное, панибратское… одним словом, не приходите сюда, иначе…

Я не стерпел и, как мальчишка, созорничал:

— Иначе — что?

— Иначе я буду вынужден отдать приказ о том, чтобы вас не впускали в расположение полка. До свидания, — и он протянул мне руку.

— Я не могу вам этого обещать.

— Почему? — грозно спросил он и убрал протянутую руку.

— Служебные обязанности вынудят меня часто наведываться к вам.

— Служебные?!

— Да, служебные.

— Может быть, вас назначили фельдкурьером штаба, чтоб приносить нам корреспонденцию? — спросил он насмешливо.

— Нет. Меня назначили начальником штаба артиллерии, — ответил я и теперь сам посмотрел на него с усмешкой.

— Я не шучу с вами, товарищ майор.

— И я не шучу, товарищ подполковник!

Яхонтов посмотрел на меня внимательно. Я заметил, что он слегка растерялся.

— Пожалуйста, — я протянул ему удостоверение, отпечатанное на толстой синей бумаге. В нем было сказано, что предъявитель сего документа, такой-то и такой-то, действительно является начальником штаба артиллерии Н-ской армии. Документ подписал один из известнейших советских военачальников, которого понизили за какую-то погрешность и теперь он был командующим нашей армии.

Подполковник пробежал глазами документ с поспешностью, которой я не ожидал от него, повертел в руке бумажку, осторожно сложил ее так же, как она была сложена (я заметил, что руки у него дрожали), вернул мне и, пристукнув каблуками, хрипло произнес:

— В таком случае — к вашим услугам! — Он проглотил слюну, должно быть, от досады у него пересохло в горле, и тихо, добавил: — Прошу!

Подполковник отступил шаг назад, пропустил меня вперед и покорно пошел следом за мной.

Несколько минут мы шли молча, я замедлил шаг, чтоб идти рядом с ним, и что-то спросил, желая хоть как-то нарушить молчание, подбодрить его, но подполковник был так ошеломлен, что никак не мог прийти в себя.

И снова, идя бок о бок, мы молчали.

Яхонтов внешне изменился к лучшему. Выглядел бодрее и моложе и даже чуть-чуть пополнел.

«Наверное, его ушлый сержант заботится о том, чтобы он хорошо питался», — подумал я, и мне стало неловко за подполковника. С детства я ненавидел обжор, подвластных лишь одному стремлению — наесться до отвала. А Яхонтов, как мне казалось, относился именно к этой категории людей.

Невольно я сравнил его со своими друзьями, пережившими ленинградскую блокаду, и был рад, что не мог вспомнить ни одного случая, в котором проявилась бы их жадность, хотя все мы отлично знали, что значит пережить блокаду. И не помнил я, когда кто-то из моих друзей использовал бы свое служебное положение, чтобы лишний раз набить желудок.

И снова я почувствовал неприязнь к Яхонтову.

Мне пришла в голову невольная мысль, что человек, которым владеет животная страсть к еде или чувство чрезмерного страха, способен на всякую подлость.

«Да, да! — спорил я с кем-то невидимым. — Такого человека, как бы ни был он талантлив, умен и хитер, можно заставить сделать все, что тебе надо!»

Мы вошли в уже знакомую избу. Половицы не скрипели: видимо, пол подремонтировали. В комнате было жарко и пахло дешевым одеколоном.

Разодет подполковник был с иголочки: новые шевровые сапоги, широкие кавалерийские галифе, китель из английской шерсти со сверкающими пуговицами мягко облегал заметно увеличившееся брюшко…

— Вы нарядны, как жених перед свадьбой, не хватает только невесты, — съязвил я.

Подполковник натянуто улыбнулся и ничего не ответил.

В жизни случается встречать людей, чувство отвращения к которым иногда сменяется чувством необъяснимой жалости. Именно в способности вызывать к себе жалость их тайная сила. А пожалеешь их, они смелеют и могут ужалить вас. Ну как не вспомнить тут притчу о черепахе и скорпионе?

Едва мы остались с подполковником наедине, как с ним произошла метаморфоза. Он буквально на глазах съежился, словно обтаял. Я чувствовал, что начинаю задыхаться, что оставаться с ним в одной комнате более не в силах.

В это время в сенях послышались быстрые шаги, распахнулась без стука дверь, и на пороге показалась рослая девушка-сержант, грудастая, широкобедрая и краснощекая. Судя по всему, она не ожидала увидеть здесь постороннего и явно смутилась. Я тотчас узнал ее: это была телефонистка, которую я наказал за ночные танцы.

Я повернулся к подполковнику. Лицо у него вытянулось: он с таким нескрываемым страхом смотрел на стоявшую на пороге девушку-сержанта, словно в его комнату ворвался вражеский танк.

Первой нашла выход из неловкого для всех положения сама гостья…

— Разрешите убрать помещение? — громко спросила она, причем трудно было понять, ко мне она обращается или к оробевшему подполковнику. — Меня послал помкомвзвода, — ловко вывернулась она.

Я огляделся. Комната была прибрана. Яхонтов заметил мой взгляд и вконец растерялся.

— Не время сейчас, — сказал он, разведя руками, — после…

Девушка облегченно вздохнула и скрылась за дверью.

«Посмотрите-ка на эту старую лису, — подумал я. — Организовал себе полное довольствие, причем делает вид, что так и следует поступать…»

Вспомнились мне ночные тревоги, тренировочные марш-броски, бесконечные тренажи, жесткая закалка, и внутри у меня словно что-то оборвалось… Да, когда делу, за которое ты болел всей душой, кто-то изменяет, ты чувствуешь больше чем гнев к этому человеку. Вспомнив пышногрудую гостью подполковника и ее светлые волосы, не знаю почему, я подскочил как ужаленный. Видимо, во мне всколыхнулась сложная система ассоциаций.

— Я все силы отдал полку, не помнил себя, а вы все пустили по ветру и теперь развлекаетесь?! И в такое время! До наступления остались считанные дни!.. Вас следует распять, да, распять! — крикнул я подполковнику и стремглав выбежал из комнаты.

Прошло всего три недели с моего отъезда из полка, но за это короткое время Яхонтов успел все поставить с ног на голову. Видимо, им руководило жгучее чувство ревности и желание скорее утвердиться в новом качестве. Бывают же люди, которым не нравятся не только дела своего предшественника. Они не переносят даже его имени и стремятся изменить все, что было до них.

Из девяти офицеров штаба четверо новенькие, причем все переведены из батарей. Я горько сожалел, что так безжалостно был расформирован хорошо налаженный управленческий аппарат штаба. Но огорчительнее всего оказалось то, что новички ничего не смыслили в штабной работе и никто не думал их учить.

Изменения были произведены и в батареях. Подполковник поменял офицеров местами по тому принципу, как он говорил, что новая метла лучше метет, и вовсе не заботясь о том, что в бою гораздо легче с людьми, с которыми уже притерся.

Радикальные изменения обнаружил я и в хозяйстве. Одним из таких «новшеств» было назначение яхонтовского старшины заведующим продовольственным складом. Признаться, во мне это вызвало серьезное подозрение. Как бы между прочим я решил по пути заглянуть и на продовольственный склад.

Старая конюшня, часть которой в бытность мою начальником полка занимал обозно-вещевой склад, теперь была полностью оборудована под продовольственный склад. Здесь царили идеальный порядок и чистота. Потолок и стены побелены, на полу — битый кирпич. Если раньше мешки с сахаром, солью, мукой и разными крупами в беспорядке валялись возле стен, то теперь они были аккуратно сложены в ряд.

Порядок и чистота были настолько очевидны, что я не мог не похвалить заведующего складом, который следовал за мной по пятам и раболепно заглядывал в глаза.

Удивило меня только одно: повсюду на расстоянии метров трех друг от друга стояли жестяные ведра, наполненные водой. Я насчитал их восемь штук.

— Для чего они здесь? — спросил я.

— Согласно инструкции нами приняты противопожарные меры. Строение деревянное, маленькая искорка — и все запылает, — с готовностью пояснил мне старшина.

Сам не знаю почему, я терзался сомнениями: на складе явно что-то не так. Но что именно?..

Стрельбой в цель полк похвастать не мог: из трех пушечных расчетов ни один не попал в цель — в макет танка.

Наконец пришло время, когда командир части, выстроив полк на плацу, должен был рапортовать мне. На сей раз этот ритуал должен был произойти при непредвиденных обстоятельствах: рапортовавший по званию был выше того, кто принимал рапорт, ведь я был майором, а командир полка — подполковником.

С самого утра думал я об этой неловкой минуте, увидев же подполковника, понял, что он тоже нервничает.

Неожиданно меня осенила мысль, спасительная для нас обоих.

— Товарищ подполковник! — обратился я к Яхонтову. — К полку мы выйдем вместе. Построить полк велите вашему заместителю.

Яхонтов не мог скрыть своей радости, он сиял так, словно ему вернули богатство, проигранное в карты.

Из штаба мы вышли вместе. Выряженный по-праздничному, подтянутый больше обычного, подполковник пропустил меня чуть вперед и пошел следом слева от меня.

Гордыня его была сломлена окончательно.

В ста метрах от штаба в торжественной тишине выстроился полк.

Пробитое пулями боевое знамя, развевающееся на ветру, еще отчетливее подчеркивало торжественность обстановки.

Заместитель командира полка майор Степаков (он был и моим заместителем) уже знал о моем назначении, и когда, рапортуя, громко и четко произнес слова «товарищ начальник штаба артиллерии армии», солдаты в строю зашевелились.

В эти минуты я испытывал и радость, и смущение.

Военная служба, как никакая другая, обостряет чувство собственного достоинства. Но особенно, да простит меня бог, разжигает она честолюбивые желания.

Но, как тогда я считал, честолюбие для военного человека, пожалуй, не является отрицательным качеством. Не будь этой не до конца познанной побудительной силы, оказался бы утерянным один, едва ли не главный, стимул военной службы…

Я думал об этом, когда в сумерках возвращался в штаб армии. Честолюбие мое, казалось, удовлетворено, но все-таки что-то меня мучило, не давало покоя.

Мне представлялось, будто я прозевал что-то очень важное и теперь уже напрасно сожалеть и каяться.

Мысли о моем бывшем полке не покидали меня, воспоминания наплывали друг на друга и причиняли боль.

К ночи заметно похолодало.

Небо, усеянное тусклыми звездами, низко опустилось.

Опаленные деревья стояли, как скелеты, поднявшиеся из могил, и наводили ужас.

Тишину нарушал лишь мотор «виллиса». До штаба армии езды оставалось не меньше двух часов.

Я задремал…

Охота… Мы поймали огромного кабана и, вырвав у него клыки, поместили в железную клетку, в каких в зоопарках обычно держат львов. Сами же, утомившись, повалились поодаль и заснули.

Утром разбудило нас шипение — с таким шипением вырывается пар из компрессора. Мы подошли к клетке и оторопели: она была заполнена чем-то черным, чешуйчатым, извивающимся. Именно эта скользкая масса и шипела.

То был огромный удав. Пробравшись ночью в клетку, он проглотил кабана и, раздувшись, не смог выползти обратно.

Эх, зачем было вырывать у кабана клыки! Вот когда они пригодились бы ему!

Мы обошли со всех сторон клетку, чтоб обнаружить голову змеи и размозжить ее металлическим ломом, но всюду видели лишь ее извивающееся туловище. И тут вдруг оно превратилось в человеческое тело! Какое знакомое лицо! Да это же подполковник!

«Эх, майор, майор! Как вы молоды! Неужто не видите, что со мной произошло, неужели не поможете? Дайте же руку, помогите мне выбраться из этой проклятой клетки…»

Я протягиваю ему руку, но подполковник вмиг превращается снова в змею, обвивает руку и тащит меня в клетку… Я отчаянно сопротивляюсь, пытаюсь вырваться…

— Товарищ майор, товарищ майор! — слышу во сне окрик.

Просыпаюсь. Испуганный водитель наклонился ко мне, смотрит расширенными глазами.

— Чуть не вывалились из машины, товарищ майор! Вы вдруг так резко наклонились, что я едва успел удержать вас… Хорошо еще, что я вовремя оглянулся… Наверное, вы задремали…

— Да, задремал… Ну что ж, поехали, — говорю водителю, продолжая думать о кошмарном сне.

И тут мне вспомнилось, что Яхонтов расформировал и разослал по батареям радистов, которых я с таким трудом собрал в отдельную группу, прикрепив к ней опытного радиста-инструктора.

Да в своем ли он уме? Надеется во время наступления держать связь с подразделениями с помощью телефона!.. Не знает цены радистам, да где ему знать, ведь на полигоне они ему не были нужны.

И снова сознание мое затуманивается, я впадаю в сон… Ну нет, прежде чем уснуть, я должен все-таки выяснить: почему Яхонтов находится в клетке…

…Тьфу ты, о чем это я?! Это же сон! Вопрос совсем в другом: почему Яхонтов превратился в змею! Да нет, не о том я… По-чему с Яхонтовым так трудно? Потому что он корыстен, вреден?.. Еще… он неотесан, неуч, льстец, заискивает перед сильными, а перед подчиненными разыгрывает роль гордеца… Почему Яхонтов проглотил кабана? Да нет, это ведь тоже сон…

Яхонтов такой отталкивающий потому, что не верит ни во что. Для него нет ничего святого! И еще… он одинок и бесприютен. У него есть подчиненные и нет старшего над ним, умного и благожелательного, кто указал бы ему на ошибки и заблуждения. А человеку нужен руководитель, да, да, нужны руководители. Если их не будет и если человек не имеет высших идеалов, он непременно опустится… Или в клетку надо его посадить, или же вырвать клыки… Вот тогда кабан не страшен…

Наконец мне удается отогнать сон окончательно. Оглядываюсь. Оказывается, мы проехали немалое расстояние. Смотрю на часы: четвертый.

Я попросил шофера остановить машину возле отремонтированного недавно моста, подошел к реке, ополоснул лицо, чтоб прийти в себя.

И вдруг я вспомнил о жестяных ведрах на складе Яхонтова!..

Странная у иных привычка хранить в памяти все мелочи, да так, что при всем желании невозможно от них избавиться.

Ведра эти… Меня не покидали сомнения.

Не может быть, чтоб ведра стояли на складе только с противопожарной целью… Не такая птица старшина…

Дни бежали стремительно и сурово приближали решающую минуту, когда огромная, напряженная предварительная подготовка должна была завершиться мощным взрывом — наступлением.

До него осталось несколько дней. Будущие бои покажут, насколько успешно мы подготовились, и потому все — от командующего армией до машинистки — были охвачены тревогой, сомнениями, ожиданием.

За день до начала операции созвали начальников штабов отдельных артиллерийских частей, дали им последние указания и вручили «совершенно секретные» пакеты, которые следовало распечатать только в два часа ночи.

Я долго беседовал с начальником штаба моего бывшего полка, меня интересовало все: и готовность полка, и настроение солдат, и запас боеприпасов, и состояние орудий, и тысяча других мелочей.

Майор Радчук был чем-то сильно озабочен. В конце беседы он с неохотой признался: все дела запутаны, он сомневается, сможет ли подполковник, не имеющий боевого опыта, командовать полком.

Признание Радчука привело меня в смятение и даже испугало. Майор не скрыл, что все недовольны командиром, не любят его.

Я хорошо знал, что значит недоверие и презрение к человеку, от ума и способностей которого зависит судьба многих, который зовется командиром.

Мне как руководителю штаба была известна трудность задачи, возложенной на полк Яхонтова. По плану наступления, утвержденному Военным советом армии, именно он должен был на рассвете занять исходные позиции, одним из первых войти в прорыв, прокладывая огнем путь стрелковым частям, перешедшим в атаку.

Радчук должен был возвратиться на попутной машине. У него оставалось в запасе около двух часов, и я пригласил его к себе, чтоб он мог хоть немного вздремнуть — майор тоже не спал несколько ночей подряд.

Не знаю, с чего я вдруг вспомнил заведующего складом и поинтересовался у Радчука, сможет ли оперативно перебазироваться старшина со своим складом.

Радчук поморщился и в сердцах сплюнул.

— Бездельник! — коротко отрезал он.

— А склад у него в порядке, — испытующе сказал я.

— Вор он и бездельник! — повторил Радчук.

— Скажи на милость, для чего ему на складе столько ведер с водой?

— Воровской прием.

— Как? — поразился я.

— Очень просто. Раз в три дня он наполняет эти ведра.

— И что же?

— Как что? Ведь от влаги некоторые продукты становятся намного тяжелее…

Я от удивления разинул рот.

Потом мной овладела такая злость, что я едва сдержался. Просто руки чесались вернуться в полк, составить акт, а потом отдать проныру старшину под суд военного трибунала.

— Если ты знал об этом, почему не доложил подполковнику или почему не сообщил мне, наконец? — в сердцах вскричал я.

— Я говорил подполковнику… Дважды предупреждал, что старшина жулик. Но, вместо того чтоб принять какие-то меры, подполковник накинулся на меня, кричал, что мы невзлюбили старшину за то, что он пришел к нам в полк вместе с ним, поэтому и не доверяем. Правда, потом, успокоившись, он обещал проверить, но, видимо, до сих пор проверяет…

— Значит, ты думаешь, что…

— Да, думаю, и все так думают.

— ??

— Подполковник любит поесть, а старшина старается, чтоб у него всего было вдоволь. Думаете, подполковник довольствуется пайком! Зачем тогда он назначил заведующим именно старшину? Здоровый детина, быка повалит, а работает на складе…

Вспомнил я и пышущую здоровьем гостью подполковника и разозлился еще больше.

Ничто не претит мне так, как ложь!

Стоит мне узнать, что кто-то обманул меня, пусть даже в чем-то малом, пусть даже без всякого умысла, ложь остается ложью, я начинаю ненавидеть этого человека и презирать его.

Я был одержим одним желанием: воздать по заслугам жулику. Ах, вместе с его начальником окунуть бы головой в то самое ведро, которое они использовали для своих черных дел! Жаль, что нет у меня для этого времени, пройдет еще несколько часов, посветлеет небо, а на рассвете ждет нас бой…

Вечером нас собрал генерал, начальник штаба армии.

Когда все были в сборе, я понял, что на сей раз у нас не совсем обычное совещание. Присутствовали самые высшие армейские офицеры.

Ждали больше двух часов, многие нервничали, считая, что нельзя накануне боя оставлять армию без командиров, вдруг об этом станет известно врагу.

Следует отметить, что тогда шел лишь второй год войны, мы были еще недостаточно опытны и осведомлены друг о друге. Многие из собравшихся впервые знакомились.

Приглядевшись, поняли, что созваны командиры корпусов, дивизий, бригад и командиры отдельных частей всех видов войск: стрелковых, артиллерийских, бронетанковых, авиационных, инженерных, а также интендантских служб, крупных штабов и командиры соединений и частей, оперативно подчиненных нашей армии.

Из штаба артиллерии армии на совещании присутствовали Евжирюхин, трое его заместителей и я.

Среди собравшихся не было ни одного офицера ниже подполковника, и только я один — майор, словно плебей, попавший в среду римских патрициев. Я привык находиться среди солдат, запах солдатского пота и махорки, смешанный со специфическим запахом кожи, непередаваемый словами какой-то особый мужской дух я предпочитал благоуханию дешевого одеколона, которым обильно были надушены многие штабники с белыми подворотничками. Но если уж суждено оказаться на подобном совещании командиров, нужно ко всему внимательно приглядываться.

В огромном срубе Военного совета, с застекленными окнами, крепкими дверьми, светлым чистым полом, собралось около ста пятидесяти человек.

Наконец в помещение вошли члены Военного совета, и совещание началось.

Командующий армией, два члена Военного совета, заместитель командующего и начальник штаба армии были одеты совершенно одинаково. Они одинаково приветствовали нас, одновременно сели и положили перед собой одинаковые кожаные папки.

Мне показалось, что они встревожены. Генерал-лейтенант Клыков, назначенный командующим совсем недавно, долго листал какие-то бумаги, потом резким движением руки отодвинул их в сторону, тяжело встал и хриплым голосом сказал:

— Я только что прибыл от командующего фронтом генерала армии Мерецкова, который согласовал оперативный план нашей армии с Верховным главнокомандующим…

Все сидели затаив дыхание… Раз план согласовывался с самим Верховным главнокомандующим, значит, впереди крупные операции. Видимо, решалась большая оперативная задача. Начиналось долгожданное наступление, ради которого ничего не жалко.

Мы переглянулись. Собравшиеся вмиг преобразились, стали красивее, мужественнее…

Командующий армией повел речь издалека. Прежде всего отметил, что в прорыве ленинградской блокады главная роль отводится Волховскому фронту! Мы были радостно удивлены, поскольку до сих пор считали, что в прорыве ленинградской блокады решающую роль играет Ленинградский фронт. Нам было приятно, лестно, что именно нам доверяется такая сложная и ответственная задача.

Далее генерал-лейтенант Клыков дал оценку весенне-летним операциям, заострил наше внимание на мелочах, которые не играли роли в прошлых боях, но, видимо, могли стать значительными в будущем.

Командующий напомнил, что на подготовку к операциям у нас ушло больше двух месяцев, что много времени и сил отдано выработке взаимодействия между армиями и умению вести наступательный бой.

На совещании я впервые узнал, что в июле — августе не только мой полк, но, оказывается, весь наш фронт проходил специальное обучение и готовился к большим операциям.

Большие масштабы красят любое дело!

Затем Клыков перешел к задачам нашей армии… Мы слушали напряженно и так сосредоточенно, словно успех дела зависел только от нашего внимания.

— На наше наступление, — многозначительно произнес командующий армией, — Верховное главнокомандование возлагает большие надежды.

Эти слова так взволновали присутствующих, что командующий вынужден был на некоторое время замолчать.

Нам надлежало прорвать сильно укрепленную линию обороны, уничтожить опорные пункты Мга, Тосно, Шлиссельбург, соединиться с войсками Ленинградского фронта и тем самым прорвать блокаду Ленинграда.

— Мы должны облегчить боевую задачу южных фронтов, — сказал Клыков, — там положение крайне напряженное…

Это печальное известие официально мы услышали впервые. Правда, по газетам и сводкам Совинформбюро нетрудно было понять, что положение на южных фронтах критическое. Но сегодня нам впервые довелось услышать от самого командующего армией: если мы не предпримем все возможное, последствия могут быть катастрофическими.

— Вражеские армии дошли до Кавказа, в опасности Сталинград, — не скрыл от нас Клыков.

Под конец командующий перешел к задачам нашей армии. Он подчеркнул, что железнодорожная служба не обеспечила своевременного перемещения войск. (Оказывается, надо было перевезти не менее тринадцати дивизий, столько же бригад и около двадцати артиллерийских полков.)

Я был немало удивлен, что командующий так откровенно говорил нам о недостатках. Это было ново и, признаться, всем пришлось по душе.

Не скрыли от нас и того, что Ленинградский фронт уже две недели назад перешел в наступление. Поскольку никто не обмолвился об успехах, мы поняли, что хвастать нам нечем.

Так же прямо говорилось на сей раз о силе врага. На участке нашего предполагаемого прорыва действовали две дивизии немецкой армии. Эти дивизии численно превосходили наши корпуса, но командующий дал понять нам, что наш военный потенциал все-таки преобладает.

Это было обнадеживающе…

Итак, после двухчасовой артиллерийской подготовки наша армия должна была пойти в наступление на сравнительно маленьком участке протяженностью не более десяти километров и повести за собой некоторые части соседней армии, которая продолжит и разовьет наступление.

Частям и подразделениям, сменившим свои позиции, велено оставлять на прежних местах специальные радиопередатчики, чтобы немцы не догадались об их уходе. А соединениям, стоявшим на начальных позициях, категорически запрещалось пользоваться радиопередатчиками, предельно ограничивалась и телефонная связь. На нас возлагалась особая ответственность за маскировку и противовоздушную оборону.

В заключение член Военного совета подчеркнул, что операция целиком зависит от степени ее неожиданности для врага. Признаться, это было малоутешительно…

К концу совещания начальник штаба армии провел с нами более подробный инструктаж. Эту операцию мы начинали исключительно собственными силами и со своими фронтовыми резервами. Верховное главнокомандование не могло дать ни одной дивизии — все отсылалось на юг.

Когда генерал коснулся некоторых вопросов дислокации наших наступательных частей, Евжирюхин и я переглянулись. Первоначальный план был частично изменен, поскольку некоторые части не успевали подойти к началу операции.

Согласно новому плану перегруппировок в полосе главного удара едва ли не самым ответственным участком становился именно тот, где должен был находиться полк Яхонтова.

«Сможет ли Яхонтов правильно действовать в такой сложной обстановке?» — этот вопрос не давал покоя.

Я взглянул на часы. Оставалось всего пять часов.

Успеется ли в такой срок передислокация двух полков?

Я раскрыл на коленях карту, и мы с Евжирюхиным погрузились в нее.

— Полк Яхонтова немедленно надо перебросить в район Лодва — Вороново, — шепнул я Евжирюхину, — это фланг прорыва, пусть полк Яхонтова находится там в целях безопасности фланга прорыва.

— Верно! — поспешно согласился со мной Евжирюхин. — Но успеют ли?

— Даже обходными путями там всего несколько километров пути, если будут молодцами — успеют. А вместо яхонтовского полка поставим Сто пятый…

— Точно! — снова согласился генерал. — Но подготовит ли Сто пятый позиции к контрольному времени?

— Успеют! — сказал я уверенно. — Сто пятый полк больше яхонтовского всего на одну батарею. Позиции обоих готовы, они лишь поменяются местами. А отрыть орудийные окопы для лишней батареи помогут другие подразделения…

— В самом деле! — с облегчением вздохнул генерал.

Все же не зря я специально выучил состав частей! Какую же ты сможешь составить дислокацию, если не будешь знать состояние полка, его огневых средств!

— Разрешите мне действовать… — обратился я к Евжирюхину.

Тот колебался.

— Знаете что… — сказал он, — это ведь очень рискованно, если вдруг…

Я не был близко знаком с генералом, но все-таки начал его немного понимать: мое предложение, несомненно, ему понравилось, но брать на себя ответственность?.. Вот если бы все обошлось без его вмешательства…

Тогда я решился.

— Поручите мне выполнение этого дела, — предложил я.

— Хорошо, — с готовностью согласился генерал, — действуйте, но учтите: насчет передислокации этих полков я ничего не знаю, — и развел руками, — совсем ничего…

Начальник штаба армии еще говорил, когда я встал и, согнувшись, бесшумно пройдя между рядами, вышел из сруба и поспешил в штаб артиллерии армии.

На Яхонтова я не надеялся: пока он расшифрует телефонограмму, найдет на закодированной карте новое месторасположение полка (на закодирование телеграммы не оставалось времени), пройдет немало времени. Поэтому я сразу же вызвал к телефону моего бывшего заместителя. Он, разумеется, тотчас понял меня.

Никогда еще я столько не курил, как за эти четыре часа, пока ждал ответа о готовности передислоцируемых полков.

…Словом, когда оперативная группа Евжирюхина из семи человек во главе с самим генералом подошла к полевому командному пункту в центре полосы наступления, все артиллерийские части и соединения уже стояли на исходных позициях.

Наше ВПУ (Военно-полевое управление) находилось на расстоянии полутора-двух километров от позиции немцев. Отсюда все обозревалось даже невооруженным глазом.

Вокруг на протяжении десятков километров раскинулось чистое поле, поэтому немцы тоже видели все, что происходило на нашей стороне. На любое перемещение, на малейшее движение обе стороны отвечали мощным артиллерийским и минометным огнем.

Связь с частями, находившимися на передовой, осуществлялась только глубокой ночью. И все равно это было небезопасно, поскольку вражеские пушки не смолкали и в воздухе светились подвешенные к парашютам ракеты, позволявшие врагу следить за действиями наших частей.

Но наши придумали маленькую хитрость: непосредственно за передовыми позициями протянули маскировочную сеть высотой в четыре метра и длиной около шести километров. Она сослужила нам отличную службу. Это простое, но умное решение особенно пригодилось в период подготовки наступления.

Правда, немцы каждый день обрушивали на эту осточертевшую им сеть артиллерийский и минометный огонь, но, едва темнело, наши саперы снова ее восстанавливали.

Блиндаж командующего артиллерией и его штаба находился в двухстах метрах от этой сети. Соорудить его было поручено заместителю Евжирюхина, и, надо сказать, с заданием он справился. Но нам почти не пришлось воспользоваться этим блиндажом: едва прибыв, мы разделились на небольшие группы и отправились в части, расположенные на передовой.

Я возвратился с передовой в полночь и едва добрался до своего блиндажа; каждая пядь земли была занята бойцами, орудиями, наблюдательными пунктами, замаскированными специальными и транспортными автомашинами.

Ложиться спать уже не имело смысла, и я вышел из душного блиндажа.

Стояла удивительная ночь, лунная, теплая, спокойная. Чуть алел восток.

Вдруг справа от нас раздался страшный взрыв. Почти одновременно где-то совсем близко громыхнуло еще оглушительнее. Не прошло и мгновения, как чудовищная канонада сотрясла всю окрестность.

Земля дрожала под ногами, от орудийных вспышек стояло зарево. Вскоре грохот перешел в беспрерывный сотрясающий воздух гул, который мгновенно завладел всем, как завладевает огонь стогом сена.

Началась артиллерийская подготовка…

Затаив дыхание, с каким-то праздничным, торжествующим чувством слушали мы дикую музыку войны.

Казалось, нашу планету изнутри заминировали какие-то волшебники, и теперь взрывы небывалой силы забросят нас куда-то в бесконечное пространство космоса.

Иногда очень хотелось, чтоб на мгновение все смолкло, совсем ненадолго, чтоб слух мог хоть малость передохнуть.

Но вокруг все продолжало громыхать и сотрясаться.

Артиллерийской подготовке всегда сопутствует какая-то скрытая радость, необъяснимая гордость и чувство неведомого восторга.

Ты знаешь, что в эти минуты в логове врага — кромешный ад, дробится камень, кипит железо, воздух дышит огнем, карающий меч смерти разит все и всех. И ты жаждешь, чтоб эта разбушевавшаяся стихия крушила бы все еще сильнее, чтоб она смела с лица земли ненавистного врага.

В этом нечеловеческом, все сотрясающем гуле отчетливо выделялся грохот «катюш», самый страшный, наводящий ужас на врага.

Изредка и на нашей стороне раздавались взрывы. Видимо, вражеская артиллерия пыталась нанести контрудар, но наши пушки быстро заставили ее умолкнуть.

Мы с таким наслаждением слушали адский грохот, словно это были самые чарующие звуки на свете.

И хотя за передовыми позициями стелился плотный туман пыли и дыма (при самом большом желании различить что-либо было просто невозможно), мы словно воочию видели, как крушит наша артиллерия врага.

Едва закончилась артподготовка, как совершенно взбесились рации и полевые телефоны. Одно за другим поступали сведения, информации, рапорты.

Один докладывал обстановку, другой просил помощи, третий что-то диктовал нам, четвертый нуждался в совете — и все нервничали, торопили с ответом. Каждый считал, что их требования — самые безотлагательные.

Я забыл о времени, целый день провел на ногах и до того устал что не чувствовал уже собственного тела, а испытывал то ли какую-то глухую боль, то ли вялость. Но, как ни странно, я все отлично помнил, все запоминал, мозг мой работал четко, без устали.

Так прошла вторая бессонная ночь.

Второй изнурительный день…

Третья ночь…

А на третье утро разведка штаба армии донесла страшную весть: на флангах прорыва немцы начали контрнаступление, бросили в бой новые силы и в настоящее время особенно угрожают левому флангу нашей армии своими дивизиями, переброшенными из Крыма.

Наше наступление, начатое три дня назад, все замедлялось. Чувствовалось, что оно может вот-вот захлебнуться. Атакующие корпуса в секторе главного удара 27, 28 и 29 августа продвинулись всего на один километр. За это время мы взяли лишь один вражеский опорный пункт, а второй обошли стороной. Немцы отчаянно сопротивлялись и вводили в бой все новые и новые дивизии.

Уже на второй день атаки, то есть 28 августа, немцы бросили на наш участок танковую дивизию. Теперь нас предупреждали, что в районе Вороново — Карбусель готовилось контрнаступление немецкой стрелковой дивизии, которую только что самолетами перебросили из Крыма. Ее поддерживал весь резерв двух фашистских дивизий, в их числе несколько танковых батальонов.

Было очевидно, что на нашем участке враг имел численное превосходство, и потому он не преминул бы перейти в контрнаступление. Это подтверждалось данными, полученными из разведывательного отдела армии, а также агентурными сведениями.

Штаб армии был в предельном напряжении.

Срочно разрабатывались новые оперативные мероприятия. Командующий требовал немедленно укрепить артиллерией левый фланг.

30 августа мы узнали, что на Волховском фронте раньше срока пришла в боевое состояние вся наша 2-я армия.

Обстановка постепенно усложнялась.

Я сидел за столом и переносил на карту свежие данные, полученные от связных офицеров по рации, когда ко мне зашел Евжирюхин. Генерал был явно не в духе и не скрывал этого. Он сел на табурет и протянул мне недавно поступившую телефонограмму.

Прочитав ее, я с головы до ног покрылся холодным потом. Сведения были тревожные. Сообщалось, что на левом фланге немцы начали сильную контратаку, их бронетанковые соединения смяли наши передовые части и теперь вклинились к югу от Вороново во вторую линию обороны.

Командование армии обязывало нас поспешно перебросить к месту прорыва артиллерийские части и сделать все возможное, чтоб остановить врага.

Но что мы могли предпринять, когда в опасной зоне у нас одна-единственная артиллерийская часть, и это — бывший мой, а ныне яхонтовский полк… Ну как не вспомнить тут пословицу: «Думы за горами, а беда за плечами»! Мы предполагали уберечь от беды этот полк, а вышло наоборот…

— Где была эта чертова разведка? Только путают нас, — шипел генерал, и он был прав. Армейская, так же как фронтовая разведка утверждала, что у немцев всего две дивизии, а не прошло и трех дней с начала операции, как немцы бросили в бой семь новых дивизий. К трем вражеским дивизиям, переброшенным за день до этого, присоединились еще четыре дивизии.

Евжирюхин сидел, уткнувшись в карту, и молчал. Каждый из нас осторожно высказал свои соображения. Евжирюхин продолжал хранить молчание, но, видимо, слушал всех очень внимательно.

Наконец он объявил нам о своем решении. Надо признать, что им был выбран единственно правильный путь: снять с правого фланга артиллерийскую бригаду и бронетанковую часть и перебросить их на участок, где идут бои.

— Товарищ Хведурели, отправляйтесь немедленно, — генерал назвал мне квадрат на зашифрованной карте, — чтоб на месте руководить артобороной. Поручаю вам координацию действий всех находящихся там артиллерийских частей. Как только прибудете, свяжитесь с командиром стрелковой дивизии и действуйте вместе с ним. Захватите с собой майора Щербинского. Он будет вашим заместителем. Даю еще двух радистов и трех солдат. Тотчас же установите с нами связь. Вы отлично понимаете, какая опасность подстерегает вас и какая необходима твердость духа…

Часа через два наша небольшая группа была уже на месте. Я разослал всех уточнить обстановку: узнать расположение ближайших командных пунктов, установить связь со стрелковыми частями, познакомиться с соседями. Сам же отправился к позициям яхонтовского полка. По моим соображениям, он должен был находиться на расстоянии не более полукилометра.

…За полдень я подошел к сонной реке.

По эту сторону ее расположился санитарный батальон. Огромная брезентовая палатка не вмещала раненых, многие лежали под открытым небом. По дороге беспрерывным потоком шли машины и поднимали такую пыль, что дышать было трудно.

К счастью, небо было чистое, ни одного самолета противника.

За рекой я разглядел наши позиции и насчитал несколько точек так называемой полковой артиллерии.

Поодаль минометные расчеты стреляли по врагу. А еще дальше тянулась суглинистая насыпь — это была передняя линия наших стрелковых частей.

Траншеи немцев не были заметны, но нетрудно было догадаться; что они тянулись вдоль опушки леса. Между нашими и немецкими передовыми позициями оставалось не более полутора километров — так называемая «ничейная» зона.

Изредка из синевшего поодаль леса грохотал выстрел, и, пронесясь над нами, снаряд разрывался где-то совсем близко. Было жарко. Беззаботно стрекотали стрекозы.

Едва умолкал грохот минометов, как наступала жуткая тишина, в которой можно было различить какой-то далекий гул. Он шел с севера.

Известно, что вслед за такой тишиной снова последует раздирающий душу грохот.

Я шел вверх по берегу реки. Вдалеке торчали печные трубы и остовы домов какого-то сожженного села. С каждым новым шагом росло мое удивление. В предполагаемом нами районе я не увидел ни одной батареи Яхонтова.

Тогда я пошел вниз по течению реки, перешел через понтонный мост. У самого моста расположились две крупнокалиберные зенитные батареи.

Опершись на бруствер, безусый лейтенант что-то разглядывал в бинокль.

— Ну, что видишь хорошего? — поинтересовался я.

— Хорошего ничего. Кажется, в лесу немцы сосредоточивают танки, — ответил мне лейтенант. — Куда девалась наша авиация, вот наглушили бы рыбки! — И он снова стал смотреть в бинокль.

Я прошел дальше мимо высокого бурьяна и в отдалении, на расстоянии ста метров, увидев маскировочную сеть, решил, что здесь уже наверняка найду артиллерийскую батарею.

Действительно, не прошел я и двадцати шагов, как столкнулся со старшиной первой батареи Евчуком.

— Скорее в траншею, — предупредил он, — здесь вовсю зверствуют снайперы…

Мы прыгнули в траншею. Евчук шел впереди, сообщая мне по пути новости.

Встрече с командиром батареи Снегиревым и комвзвода я был несказанно рад. Я был рад тому, что выглядят они хорошо, держатся бодро, в глазах нет и намека на страх. На мой вопрос, где Яхонтов, они сообщили, что подполковник расположил батареи дугой, а свой командирский пункт установил посередине, за третьей батареей. Скорее всего подполковника можно найти на командном пункте.

Шел я к Яхонтову и размышлял над тем, почему немцы, прорвав вчера к северу от Воронова нашу линию обороны, не спешат с наступлением. Если бы они перешли в атаку, то мы не смогли бы оказать им серьезного сопротивления.

Я мечтал о том, чтоб немцы не перешли в наступление еще день-другой, а за это время командование армией наверняка найдет выход из создавшегося положения…

Слева от нас, за невысокими кустами, видимо, был расположен артдивизион, потому что неожиданно донесся отчаянный крик:

— Ложись!

И едва мы прижались к земле, грянули залпы. За кустами вспыхнули языки пламени, и десятки снарядов одновременно прожужжали над нашими головами. Будь мы на ногах, нам, конечно, не сносить головы в буквальном смысле слова. Струя горячего воздуха обдала нас жаром.

— Что, жизнь надоела? Чего шатаетесь тут?! — кричал нам кто-то сердито. — Идите сюда, здесь можно обойти батарею, не видите, что здесь огневая позиция?!

Обойдя батарею, мы натолкнулись на разведчиков в маскировочных халатах. Безжизненное на первый взгляд поле, оказалось, жило четкой военной жизнью. То и дело попадали мы на чьи-то позиции.

Со всех сторон раздавались какие-то приказы. Невидимые нами люди разговаривали с кем-то по телефону, что-то докладывали, приказывали. Приходилось часто останавливаться, чтобы уточнить направление и не потерять дорогу к батарее Яхонтова.

Несколько сот метров оказались особенно трудными. Нас то не пропускали, то возвращали назад, то просили обойти территорию стороной. Спорить было бесполезно. Надо было подчиняться.

Наконец добрался я до одной из батарей моего бывшего полка. Устал и измотался донельзя.

И здесь ребята выглядели бодрыми, крепкими. Особенно гордились тем, что с помощью специальной установки, так называемой ПУАЗО, батарея могла вести огонь и по воздушной цели, и, само собой разумеется, прямой наводкой по наземным целям.

Но почему такое странное расположение орудий батареи? При таком расположении орудий значительно труднее вести огонь.

— Кто додумался до такого? — спросил я командира второй батареи капитана Светловидова, опытного, хорошего артиллериста.

Он пожал плечами: приказ подполковника. Мол, третья и четвертая батареи расположены точно так же, мол, с целью противотанковой защиты.

Не знаю, найдется ли на земле человек, умеющий сдержаться, не выразить обуревающий его гнев, когда это чувство охватывает все существо. Имел ли я право сказать людям, которые, возможно, через минуту пойдут в бой и при необходимости пожертвуют жизнью, что у них плохой, никудышный командир, самоуверенный неуч?!

К счастью, к великому моему счастью, Яхонтова не было рядом.

Вместе со связным из второй батареи я направился к командному пункту подполковника.

Камуфлированный фургон Яхонтова стоял в глубокой яме, замаскированный еловыми ветвями.

Я огляделся. Ни блиндажей, ни защитных рвов. Командир полка приказал вырыть всего два окопа: в одном стоял разведчик с биноклем, другой, видимо, предназначался для самого подполковника.

Когда ему сообщили о моем приходе, он торопливо вылез из автофургона и направился ко мне.

Он шел легко, быстро, широко размахивая руками, как мне показалось, деланно улыбаясь. Громко поздоровавшись, пошутив мимоходом, он тотчас повел разговор о преимуществах выбранной им позиции, о посланных вперед разведчиках, о боевом настроении солдат.

Я слушал его молча, нахмурившись и все ждал, что по моему молчанию и суровому выражению лица он наконец-то сообразит, что городит чепуху, что пора бы и остановиться наконец, но Яхонтов был так возбужден непривычной обстановкой и ожиданием настоящего боя, что ничего не замечал.

В дверях автофургона появилась рослая телефонистка и поспешно скрылась.

— Как хорошо, товарищ майор, что вы приехали к нам! Солдаты будут рады… Кроме того, мы нуждаемся в ваших советах… Д-да, вы опытны, бывали в боях… Нет, поймите меня правильно, мы и без вас сделали бы все возможное, но когда вы… Да, мы чувствуем себя, как… одним словом, молодцами… Если немцы перейдут в наступление, мы разобьем их наголову. Я так установил орудия…

— За такое расположение батарей вас надо повесить вниз головой на стволе пушки! — вспыхнул я.

— Почему? Что-нибудь не так? — удивился подполковник. Он, видимо, только сейчас заметил, что я взбешен.

— Пойдемте осмотрим сектор с возвышенности, — сказал я, направляясь к небольшой речушке, впадающей в Назию. — Захватите с собой карту с указанием огневых позиций ваших батарей!

Подполковник повернул к фургону. По его опущенным плечам было видно, что возбуждение спало.

Я не стал его ждать, пошел вперед. Надо было осмотреть местность с холма, чтобы лучше продумать план самообороны. Мало кто из присутствующих подозревал сейчас об опасности, грозящей всему этому участку фронта.

Запыхавшийся подполковник нагнал меня у самого холма.

— Знаете, сколько я искал вас и ваши батареи? — не оглядываясь, спросил я.

— Наверное, долго… — виновато ответил подполковник.

— И знаете почему?

— Мудрено найти, здесь так много понатыкано частей и подразделений…

— Потому что вы не соблюдаете элементарных обязанностей командира отдельной части.

— Простите, не понимаю…

— В том-то и дело, что не понимаете! Расположившись на новой позиции, командир обязан послать в вышестоящий штаб точную схему местонахождения своей части и всех ее подразделений, — кажется, так написано в Боевом уставе. А как вы поступили?

— Я послал. Разве не получали?

— Вы прислали в штаб план на мелкомасштабной карте. В одном сантиметре — десять километров. А кружки, обозначающие позиции, такой величины, что приходится гадать в пределах по меньшей мере пяти километров! У вас пять батарей, выходит, чтобы найти их, я должен обойти пешком минимум двадцать пять квадратных километров.

— Простите, должен признаться, я не обратил на это должного внимания…

— Кто составил план?

— Старший лейтенант Юркевич.

— Немедленно верните его в батарею, а вместо него назначьте более знающего, например Семиглазова. Я потому и советовал вам не трогать штаб.

— Есть перевести Семиглазова!

— А теперь скажите, перечитывали ли вы в течение года Боевой устав и Наставление по стрельбе?

— Как же, как же… — всполошился подполковник, — по ночам я только их и перечитываю.

— По какому же уставу вы расположили орудия своих батарей, или, может быть, готовитесь к парадному залпу?

— Знаете что, — снова всполошился подполковник, — я много думал о боевом расположении орудий и пришел к выводу, что противотанковый…

Смотрел я на самонадеянного Яхонтова и думал, что, как ни странно, есть еще на свете безумцы, которые мечтают заново создать велосипед или часы…

— Да прекратите вы… Здесь ведь не полигон, где вы могли экспериментировать. Действуйте согласно Боевому уставу. Это единственная для вас программа действия.

Подполковник съежился. Меня всегда удивляла его способность мгновенно переходить от возбуждения к депрессии и наоборот. Возможно, это была лишь маска, рефлекс, выработанный многолетней практикой подлаживания под начальство. Думаю, что так оно и было, ведь в душе он всегда оставался холодным актером и расчетливым эгоистом.

Остальной путь мы прошли молча. Правый берег Назии был сравнительно высокий и потому мог служить отличным наблюдательным пунктом. Отсюда хорошо был виден противоположный берег реки до синеющего вдали леса, на опушке которого укрепились немцы. Но требовалась большая осторожность: любая беспечность стоила здесь человеку жизни. Достаточно было высунуться из травы — и немецкий снайпер попал бы прямо в лоб.

Мы проползли в высокой траве до самого обрыва.

Оказалось, что мы здесь не одни: вокруг я заметил довольно много наблюдательных и командных пунктов и огневых позиций. На разведчиках были камуфлированные халаты, на головах — венки, а то и просто небольшой клок сена.

«Хотя бы немцы не начинали наступления до утра», — думал я, не отрывая бинокль от леса. Я все ждал, что вот сейчас, сию минуту хлынет из леса лавина танков, но лес по-прежнему безмолвствовал. Только где-то неподалеку ухали орудия да строчили пулеметы, нарушая тишину знойного летнего дня.

У подполковника бинокля не оказалось. «Артиллерист без бинокля — не артиллерист», — вспомнил я общеизвестное выражение и протянул ему свой.

— Посмотрите, что там происходит? — указал я в сторону леса.

Подполковник взял у меня бинокль и, тотчас же поднеся его к глазам, начал разглядывать лес.

Я усмехнулся в душе: когда опытному артиллеристу дают чужой бинокль, он обязательно приладит его окуляры к глазам и только потом будет смотреть.

— Видите что-нибудь? — спросил я.

— Очень смутно, — ответил он.

— Вы помните деление, соответствующее вашему зрению? Поставьте окуляры на это деление — и станет яснее, — посоветовал я ему с улыбкой.

Подполковник принялся суетливо крутить окуляры. Да… вряд ли Яхонтов при таком обращении с биноклем сможет осуществить корректировку огня…

Вскоре он опустил бинокль, видимо у него устали руки.

— Ничего подозрительного не вижу, — сказал он неуверенно, глядя на меня растерянными глазами.

— Хорошо было видно? — спросил я.

— Отлично, как на ладони, — тотчас откликнулся Яхонтов.

— Скажите, так же хорошо видно с вашего командного пункта?

— Каким образом, мы ведь в низине…

— И что же?

— Как что? — подполковник испуганно уставился на меня.

— Да то, — невольно вспыхнул я, — что и батареи, и свой командный пункт вы должны были расположить здесь! Этот холм господствует над всей местностью, и лучшей позиции артиллерист не пожелает. А вы схоронились в яме, хорошо еще, вражеские танки до сих пор не пошли на вас. Скажите, можно простить подобную ошибку командиру полка?!

— Я подумал, чем менее мы будем заметны, тем будет лучше, — начал он оправдываться, — а взобравшись на холм, мы сразу обнаружили бы себя… Кроме того, эта позиция была нам выделена…

— Согласно Боевому уставу, который вы читаете только по ночам и потому плохо помните, командир имеет право выбирать позицию в радиусе одного километра. Отсюда же до вашей батареи нет и одного километра, а место намного удобнее.

Подполковник молчал, растерянно моргая.

Правда, он знал назубок задачи своего полка, сформулированные в посланном нами приказе, но этого было далеко недостаточно! Надо уметь осмыслить, всесторонне обдумать боевой приказ. Но разве Яхонтову это под силу?

Пройдя несколько десятков метров под прикрытием густой высокой травы, мы остановились.

— Товарищ подполковник!

Яхонтов вытянулся в струнку. Теперь он слушал меня так, как слушают старшего по должности.

— Лишь только стемнеет, поднимете батареи с занятых ими позиций и расположите их согласно вот этому плану, — я протянул ему план. — До утра надо успеть подготовить новые позиции и замаскировать их. За своевременное исполнение приказа отвечаете головой. Для большей оперативности на одной из батарей останетесь сами, на остальные пошлите заместителя, начальника штаба, кого-то еще пооперативней. Я тоже буду с вами…

— Есть, товарищ майор! — бодро воскликнул подполковник, глядя мне прямо в глаза.

Мы стояли лицом к лицу и в упор смотрели друг на друга. Признаться, я испытывал определенное удовлетворение, не видя больше в его глазах ни страха, ни былой растерянности.

В этот момент послышалось шипенье, сопровождающее обычно полет мины. Я подумал, что подполковник с испугу бросится на землю, но он лишь глубоко втянул голову в плечи. Мина взорвалась в двухстах метрах от нас. Выпрямившись и увидев, что я стою перед ним во весь рост, подполковник смутился.

«А он не трус», — подумал я.

Здесь мы расстались с Яхонтовым. Я предложил ему идти и готовиться к передислокации, а сам решил еще немного понаблюдать.

Удивительная вещь — фронт! Здесь люди, недавно самоуверенные, исполненные чувства собственного достоинства, в один миг могут утратить привычные качества, обмякнуть, стать бесцветными, как вылинявшая тряпка. Зато другие, с виду робкие и застенчивые, вдруг раскрываются и начинают сверкать как благородный камень.

Я невольно вспомнил прежнего Яхонтова, самодовольного, самовлюбленного, метаморфозу, свидетелем которой только что оказался, как-то даже проникся сочувствием к этому человеку.

Понаблюдав за полем боя каких-то полтора часа, я насчитал до десяти огневых точек врага и перенес их на карту. Чем больше я изучал местность, тем больше утверждался в предчувствии, что немцы пойдут в наступление из леса.

Противоположный, низкий берег Назии был сравнительно ниже и, следовательно, легкопреодолим. Да и лес подходит к самой реке. Конечно же враг использует это преимущество, и во время контратаки немецкие танки, несомненно, пойдут кратчайшим путем от леса к реке, устремятся к ближайшему от них склону, где мы стояли только что с подполковником. У меня исчезло последнее сомнение в правильности принятого решения. Расположив две батареи яхонтовского полка справа по склону и три — слева, мы сможем вести боковой огонь по танкам, что особенно эффективно. Здесь же, на мой взгляд, следовало расположиться и моим ребятам.

Через несколько часов меня нагнали мой заместитель майор Щербинский и радисты. Весь груз они тащили на себе, не рискнув днем воспользоваться машиной. Водитель должен был догнать нас, когда стемнеет.

Мы быстро оборудовали свой наблюдательный пункт, и я связался с Евжирюхиным, доложил ему обстановку, воспользовавшись, естественно, шифром.

Радист передал мне в ответ закодированную радиограмму Евжирюхина. Начальник артиллерии сообщал: армейская разведка подтвердила концентрацию значительных сил немцев. По имеющимся сведениям, завтра утром они перейдут в широкое контрнаступление, используя массированные удары танковых колонн.

Только поздно вечером я спохватился, что мы не ели с самого утра, и один из радистов отправился за едой в ближайшую батарею.

В северной России лето прохладное. Но памятная всем нам ночь была удивительно теплой. Я смотрел на усеянное звездами небо и все думал о завтрашнем дне.

Опаснее всего, что враг может вклиниться в полк Яхонтова, и тогда батареи окажутся отрезанными друг от друга. Но иного выхода не было. Следовало перекрыть врагу главное направление его удара.

Было далеко за полночь, когда я спустился в окоп, устроился поудобнее на сене и укрылся с головой шинелью, спасаясь от назойливой мошкары. Окоп был узкий, около четырех метров в длину. В двух других таких же окопчиках находились мои спутники, в четвертом мы оборудовали радиотелефонный узел…

Не знаю, сколько времени я спал. Во всяком случае, когда я проснулся оттого, что меня кто-то тормошит, было еще темно.

Я различил чью-то тень. Склонившись, тень тормошила меня сильной рукой. Несомненно, пришелец был старший по званию, потому что подчиненные никогда не будят начальника столь бесцеремонно.

Выбравшись вслед за незнакомцем из окопа, я тотчас узнал в нем полковника Чуднова, уже выписавшегося из госпиталя.

Я хотел было приветствовать его и доложить обстановку, но Чуднов, взяв меня за локоть, с силой привлек к себе и похлопал по плечу.

Такой встречи я, признаться, не ожидал, зная сурового, скупого на проявление чувств Чуднова.

— Что, и поспать не дадут?

— Я уже выспался, товарищ полковник.

Чуднов снова обнял меня за плечи. Мы пошли вдоль окопа. Пройдя немного, полковник примял ногой траву и сел прямо на землю. Я последовал его примеру. Земля была холодная, Я поежился.

— Сходи за шинелью, сейчас не мудрено простудиться, — сказал мне Чуднов.

Когда я вернулся, он отстегивал флягу, потом протянул мне ее крышку, наполненную водкой.

Я проглотил водку одним духом и тотчас почувствовал, как по всему телу разлилось тепло. Чуднов тоже выпил. После второго захода земля уже не казалась мне холодной и воздух словно стал теплее.

Мне хотелось сказать этому суровому, внешне крутому человеку самые добрые, самые теплые слова, но я все не мог отрешиться от навязанной военной службой привычки соблюдать субординацию. Наверное, потому военные люди так скупы в выражении своих чувств.

— Бог троицу любит, — сказал Чуднов, и мы выпили по третьей.

— Дай бог здоровья военной фляге, вроде и мала, а как вместительна…

— Примешь в свою группу? — после недолгого молчания спросил Чуднов.

В темноте я смутно видел лицо полковника, но чувствовал, что он улыбается. Пошарив в кармане, он вытащил табак, закурил, прикрывая огонь обеими ладонями.

— Вот что… — повернулся ко мне Чуднов, — завтра немцы начинают контрнаступление.

— Знаю, — ответил я.

— Наверное, тебе известно, и то, что всю эту операцию мы должны провести собственными силами. Ни мы, Волховский, ни Ленинградский фронт не получили пополнения. Командование нашего фронта не может усилить этот участок ни артиллерией, ни стрелковыми частями. Не рассчитываем и на авиацию: все поглощают южные фронты.

— И это я знаю. На совещании говорилось…

— Да, придется нелегко, но надо выстоять. Выстоять во что бы то ни стало.

— Что касается нас, артиллеристов, задачу выполним. Я надеюсь на свои батареи.

— А на Яхонтова?

— Признаться, не очень.

— Ты должен быть рядом с ним, — после минутного молчания сказал Чуднов. — Что бы еще придумать?

— Заместителей командира полка и начальника штаба я распределил по батареям, велел подготовить запасные позиции, используем даже хозяйственный взвод. Вчера после ужина провели партийное собрание, народ настроен по-боевому…

Чуднов склонился ко мне:

— Не скрою, положение очень серьезное! Наши стрелковые части немногочисленны. По существу, это только боевое охранение. Вся тяжесть ложится на артиллерию. Но и этой силы у нас мало. Здесь находится, в основном, полковая и дивизионная артиллерия. Из Резерва Главного Командования располагаем только яхонтовским полком, одним гаубичным и противотанковым и отдельным минометным дивизионом, В штабе ищут резервы, но не думаю, что поиски увенчаются успехом. Одним словом, все зависит только и только от нашего мужества… Я буду с вами… А теперь пошел, надо повидать кое-кого. На рассвете вернусь…

Я стоял задумавшись и смотрел ему вслед, пока его фигура не растаяла в темноте.

Когда заголубел рассвет, подполковник сообщил мне о готовности батарей на новых позициях. Обозревая в бинокль противоположный берег, я не заметил ничего подозрительного.

Позавтракали тоже спокойно.

Но я не находил себе места. Внутреннее напряжение росло во мне с каждой минутой. Лишь тот поймет мое состояние, кто сам испытал ожидание боя.

Около девяти часов до нас донесся отдаленный гул.

«Начинается», — подумал я и посмотрел на небо.

Гул все приближался и усиливался. Сомнений в том, что это вражеские самолеты, не могло быть. Но сколько их, с какой стороны заходят?

Вражеская авиация в этом районе не появлялась больше месяца, мы как бы вовсе позабыли о ее существовании.

Я рассматривал небо в бинокль. И вдруг заметил в нем вереницу черных «хейнкелей».

Они шли в строгом порядке на высоте двух-трех километров. В каждом ряду по три бомбардировщика, а рядов я насчитал больше сорока. Значит, всего больше ста двадцати самолетов.

Вражеская армада следовала вдоль линии фронта как раз к центру лежащего перед нами поля.

Невозможно было оторваться от этого зрелища: бомбардировщики загипнотизировали меня, как глаза огромного удава. Но стоило мне все-таки взглянуть направо, как я похолодел: оттуда под таким же углом и на той же высоте шла новая группа вражеских бомбардировщиков.

Несколько минут спустя земля вздрогнула от взрывов, слившихся в непрерывный долгий гул, черный туман покрыл небо, и мрак поглотил оба берега реки.

Земля качалась, стонала, как при землетрясении…

Адский грохот, запах гари, вихрь пыли и дыма, страшный визг бомб зажали нас в стальные тиски, леденили душу.

Нет ничего обиднее, когда опытный солдат чувствует свое полное бессилие и бесполезность.

Мне не раз приходилось отражать атаку врага, но тогда я отвечал за судьбу бойцов, находившихся у меня в подчинении, и это обязывало меня к собранности, находчивости, бесстрашию перед опасностями и даже перед смертью.

Становишься смелее, когда тебе доверена жизнь других людей, которых нужно вести в бой, может быть, на подвиг или смерть. И тогда не только находишь нужные слова, но и сам обретаешь силу, стойкость, ощущение полезности. Когда ты знаешь, что твои слова для кого-то что-то значат, кому-то необходимы, ты находишь их. Слово, слово… Как часто мы забываем его силу…

Лежал я в окопе и думал. Обо всем одновременно, в голове роились сумбурные, отрывочные мысли. Сознание, казалось бы, дремало, но я знал, что оно дремало лишь до той минуты, когда необходимо будет действовать… Если бы во время активных действий мозг человека работал так же интенсивно и уравновешенно, как в минуту уединения, человечество избежало бы множества бед…

В моей боевой практике это случилось впервые: я лежал в окопе и наблюдал за тем, как крушат наши позиции самолеты с черно-желтыми крестами.

Наконец смолк гул самолетов, воцарилась тишина, обычная для внезапно прекратившегося боя. Однако тишина оказалась минутной. Тут же дружно заговорила вражеская артиллерия.

Снова мы попрятались по траншеям. Но и это было еще не все: сквозь свист и шипение артиллерийских снарядов со стороны леса донесся до нас глухой гул моторов.

«Танки!» — промелькнуло в голове, и я бросился к брустверу.

Клубы пыли и дыма окутали речку и часть поля между ней и лесом.

Я напряженно вглядывался в туманную пелену, понимая, что минута, которую я так ждал, наступает: перед нашим взгорьем на расстоянии ста метров друг от друга из поредевшей дымовой завесы выползли два танка и рванулись вперед.

Еще мгновенье — и за передними машинами двумя потоками хлынула танковая лавина. Все произошло настолько быстро и просто, что я не сразу понял: вот оно, начало большого испытания, которое, я знал, придет рано или поздно.

Гусеницы танков скрывала высокая трава, виднелись лишь орудийные стволы да плоские башни, напоминающие панцирь черепахи. Стволы раскачивались, точно хоботы, время от времени заволакиваясь белыми клубами.

Мы с подчеркнутым спокойствием ждали приближения врага…

В таких случаях мгновение длится вечность. Я уже собирался броситься к телефону и спросить, почему не открывают огонь, когда раздались залпы наших орудий.

Первый танк странно закружился, слегка накренился и застыл.

— Молодцы, ребята! — крикнул я.

Но идущий следом танк не растерялся, он на полном ходу ловко обошел выбывшего из строя и направился к реке.

Остальные танки последовали за ним.

Наши орудия не смолкали.

На берегу застряли еще две машины. Однако большая часть вражеских танков, быстро и легко форсировав реку и с ходу: левее нас поднявшись на холм, врезалась в расположение наших войск.

Колонна справа поначалу показалась мне менее опасной. Чтоб добраться до реки, ей предстояло преодолеть значительное расстояние. Головной танк шел на средней скорости, видимо дожидаясь, чтоб его нагнали остальные. И в самом деле, идущие вслед за ним прибавили скорость и нагнали его.

Ясно, эта колонна танков будет атаковать нашу первую батарею.

«Что предпримет Снегирев?» — думал я напряженно.

Мне казалось, что время остановилось, хотя вокруг все двигалось и грохотало.

Танковые атаки во многом похожи одна на другую. Вот и сейчас мне казалось, что я уже встречался с подобными ситуациями. Но раньше было иначе… Прежде по моей команде «Огонь!» раздавались залпы орудий, орудия узнавали про свою цель от меня. Теперь же я лишь наблюдал за полем боя.

В какой-то миг, не выдержав, я уже готов был крикнуть: «Огонь!» — но, к счастью, батарея Снегирева наконец заговорила, и третий танк слева накренился на бок.

— Прямое попадание! — удовлетворенно воскликнул я.

Странно все-таки наблюдать за боем со стороны, если вынужден бездействовать. Все происходящее доходит до твоего сознания словно с опозданием. Прежде, когда батареи подчинялись мне, я определял результаты стрельбы. Пусть подбитый танк по инерции еще продвигался вперед, но я уже знал, что он обречен, не страшен.

С нашего наблюдательного пункта все виделось совсем иными глазами. Да, смотреть на бой со стороны — это все-таки большое искусство!

Мое ощущение времени впало в противоположную крайность: теперь секунда вмещала в себя час, ибо обстановка менялась каждое мгновение. Вражеская артиллерия не смолкала, вихри земли, поднятые взрывами, поднимались до самого неба.

Когда правая колонна танков спустилась к реке, снова дружно заговорила первая батарея, два танка справа вспыхнули огнем.

Неуемная радость охватила меня, я почему-то вспомнил в эти минуты до неправдоподобия белоснежные зубы комбата первого — капитана Снегирева. Этого человека природа одарила буквально всем: и красотой, и чистотой, и умом.

Лишившись двух головных машин, цепочка танков сжалась, не сбавляя, однако, скорости. Казалось, она сейчас перейдет брод. Неожиданно группа раскололась: часть танков скрылась в прибрежных камышах, другая, чуть отклонившись в сторону, поднялась по склону. Вторая группа состояла из четырех танков. Мне было плохо видно, но я был уверен, что эта четверка в целях круговой обороны идет вплотную друг к другу.

Спустя время танки выползли из камышей и повернули к своим позициям. Первая батарея послала вдогонку два выстрела, но неудачно.

Между тем левая танковая колонна, врезавшаяся в наше расположение, уже не была видна. Видимо, она выполняла задание предпринять глубокий рейд.

Правая колонна, скорее всего, служила для отвода глаз, она должна была привлечь к себе огонь нашей артиллерии, чтобы облегчить задачу атакующей левой.

Евжирюхин позвонил из штаба, когда несколько затихла стрельба, и попросил подробно доложить обстановку.

Я высказал свои подозрения: атака танков у первой батареи была ложной, она предпринята для того, чтоб облегчить задачу левой колонне, прорвавшейся и углубившейся в наше расположение. Но Евжирюхин не поверил мне, наоборот, он в гневе кричал, что танки повернули обратно, а я этого даже не заметил и только зря сею панику.

Помните притчу о том, как муж воевал, а жена пересказывала соседям подробности этого боя? Вот и Евжирюхин принялся разъяснять мне картину боя, свидетелем которого он не был.

По его словам, фашисты всего лишь пытаются выявить наши противотанковые силы, уточнить возможность перехода через брод. Когда Евжирюхин замолчал, я спросил его, что же мне делать дальше, какова цель моего пребывания здесь, но генерал ничего определенного не ответил и поспешно повесил трубку.

Сомнений больше не было: смутное чувство, что мне не доверяют, не было ложным. Однако невозможно было понять: почему все-таки послал меня сюда Евжирюхин, какую он цель преследовал?

Я думал об этом, а сам ни на секунду не прерывал наблюдения. Любопытно, что мрачные, тяжелые думы о себе сейчас казались неважными, а главным представлялся бой, постепенно разворачивающийся на моих глазах.

С того берега, где в высоких зарослях виднелись башни и орудийные хоботы четырех танков, вдруг потянулись кверху мягкие клубы черного дыма и лениво расползлись над землей. Спустя мгновение ветер поднял их в воздух, смешал. Вскоре вся местность, где притаились танки, была окутана черной пеленой. Ясно, немцы зажгли дымовые шашки, чтоб под их прикрытием либо атаковать наш берег, либо повернуть обратно.

Когда дым рассеялся, танки уже исчезли. Словно ожидая этой минуты, прекратила огонь вражеская артиллерия, и снова наступила тишина. Я говорю — тишина, ибо на глухой грохот дальнобойной артиллерии, взрывы снарядов и короткий треск пулеметов никто уже не обращал внимания. Да, это была тишина, хотя и относительная.

Мне нужно было послушать командиров батарей. Разговаривая с ними по телефону, я отметил в себе какую-то перемену. Хуже нет, когда люди повторяются, раньше я этого никогда не делал, что же теперь со мной приключилось? Неужели меня, словно какого-то «генерала без армии», обуял подсознательный страх, что люди с первого раза не поймут мои слова? Потом я подписал небольшой рапорт, который надлежало послать Евжирюхину, и вдруг ощутил страшную усталость и пустоту. Ведь так или иначе, но командиром-то полка был Яхонтов, и каждая батарея тоже имела своего командира.

А каковы же мои полномочия? Ведь на их месте я, разумеется, не позволил бы никому вмешиваться в мои дела. Так по какому праву я буду вмешиваться в их действия, тем более что пока, согласно сложившейся обстановке, они поступают правильно.

Мне еще никогда не приходилось находиться в таком двусмысленном положении. С одной стороны, я облечен определенной властью, согласно уставу мне подчиняются полки, с другой — я сейчас был не у дел.

«В самом деле, зачем послал меня сюда Евжирюхин? — вновь закружились в моей голове прежние мысли. — Он не хотел, чтоб я был рядом!» Это говорил уже не я, а кто-то другой, затаившийся во мне. Твердил упрямо, с каким-то циничным злорадством.

«Почему же?»

«Думает, что я назначен для того, чтоб наблюдать за ним, и только жду момента, когда он поскользнется?»

«Как он может так думать! — возмущался я. — Разве его ошибка — не моя ошибка также? Кто определил грань между командиром и его штабом?»

«Эх, майор, майор, как вы молоды!» — услышал я ненавистный смешок подполковника Яхонтова.

Я решил тотчас отправиться на одну из батарей и остаться там. Из штаба по прямой линии со мной могут связаться и на батарее. Свой выбор я остановил на второй батарее. Правая колонна танков шла в начале боя прямо к ней. Фашисты любят методический повтор, возможно, они снова направятся именно к батарее Светловидова. Решено: перебираюсь к Светловидову!

Я направился к машине за шинелью и полевой сумкой, но в это время снова послышался гул. Я взглянул на часы: с момента появления первых немецких самолетов прошло три часа, было почти двенадцать…

В небе в одном направлении, на одной высоте и в едином порядке летели вражеские бомбардировщики. Только теперь их было значительно больше…

Затаив дыхание следили бойцы за черными, закоптелыми огромными бомбардировщиками.

Как и в первый раз, они пытались захватить нас с двух сторон в клещи. Но если утром они бомбили дальний берег Назии, то теперь взрывы громыхали на нашем берегу. В ответ отчаянно загрохотали среднекалиберные зенитки, загавкали тридцатисемимиллиметровые автоматические пушки.

Но вскоре их не стало слышно в ужасающем грохоте сыпавшихся на землю бомб.

Теперь мы были бессильны.

Теперь уже все зависело от случая.

Я всем телом прижался ко дну сырого окопа, втянул голову в плечи, но грохот пронизывал все тело, разрывал уши.

Рядом со мной упал какой-то солдат, прижался ко мне. Его била дрожь. Спустя время на нас навалился еще один боец, отчаянно матеря кого-то.

А вокруг все громыхало и ходило ходуном. Я видел, как багровые языки пламени разрезали пелену дыма и пыли. Мы задыхались от запаха гари, окоп дрожал от взрывов, как дрожит рыхлое брюшко толстяка во время внезапного кашля.

Я поднял голову. Мой сосед, в форме танкиста и в шлеме, стоял на четвереньках, странно вытянув тело и закрыв глаза. Мне стали противны и сам я, и эти обезумевшие от страха люди.

— Встать, мерзавцы!

Танкист утер нос рукой, виновато улыбнулся и, точно оправдываясь, спокойно сказал:

— Ну скажите, разве хочется принимать такую смерть? — В его твердом взгляде, во всем его облике уже не было страха.

Трудно было поверить своим глазам: куда девался тот, с закрытыми глазами, сопливый и испуганный, которого я видел минуту назад? Неужели это он же, спокойный, сильный, бесстрашный?

— Что сделаешь, лежа в окопе, когда враг грозит с неба, а у тебя руки коротки, — пробасил второй боец. Это был высокого роста блондин. Он тоже сел в окопе, скрестив ноги, как Будда, и такой же спокойный и величественный, как индусский бог, безмятежно, не торопясь скручивал самокрутку.

Мне стало стыдно за мой грубый окрик. Ведь я был испуган не меньше их. Их минутное замешательство объяснялось не трусостью, но вынужденной пассивностью, бездейственным ожиданием смерти. Если бы враг, зримый и доступный, предстал лицом к лицу, будьте уверены, ни один из них не дрогнул бы, не испытал бы горьких постыдных минут.

И снова мне стало стыдно за свою поспешность. Видимо, кадровые военные, подобно старым педагогам, склонны поучать и наставлять.

— Пусть никто не думает, что ему страх неведом, — глухо, словно про себя, проговорил танкист, — страх живет в сердце каждого, но у одних людей хватает сил его преодолеть, а другие подчиняются ему, и надолго…

Я кивнул головой, потому что был полностью с ним согласен.

«Трус тот, — думал я, — кто не может подавить страх, становится его рабом и теряет голову. А мужество в том и заключается, чтобы заглушить в себе минутную слабость, наперекор всему, совершить смелый поступок».

Ведь и я сам тоже бросился ничком на дно окопа, чтоб не слышать и не видеть, как рвались огромные бомбы, а развороченная земля взметнулась к небу. Кто-нибудь из моих случайных соседей мог очнуться раньше, чем я, и увидеть мое жалкое состояние.

Но что было, то было… А теперь мы втроем, сидя на корточках, с наслаждением дымили.

Гул самолетов постепенно отдалялся, становился глуше.

Вскоре все затихло, лишь изредка кое-где разрывались бомбы замедленного действия.

Ничто не может сравниться с состоянием человека, пережившего смерть. Выбравшись из окопа, мы чувствовали себя так, словно заново родились. Неиспытанная прежде радость овладела всем нашим существом, мы казались себе сильнее, увереннее.

А вокруг творилось что-то невообразимое.

Фугасные бомбы разворотили все окрест. Огромные воронки глубиной в несколько метров перемежались курганами рыхлой земли. Некоторые напоминали маленькие терриконы шахт. В глубоких воронках мог бы уместиться двух-трехэтажный дом.

Тут и там застыли искалеченные машины, трупы солдат.

На месте моей машины под кущей деревьев, где мои спутники держали связь с батареями и штабом, зияла огромная яма… Сердце у меня заныло, точно кто-то сжал его немилосердной рукой.

Я подошел к краю ямы и заглянул внутрь. Дно было залито водой. Откуда здесь столько воды?

В нескольких метрах валялся кожаный телефонный футляр, самого аппарата видно не было. Поодаль брели понурые бойцы, уставившись в землю, словно что-то искали.

Дым и пыль еще не рассеялись окончательно, наверное, потому немцы и не замечали их.

Вот они приблизились. То были телефонисты из моей группы. Одежда разодранная, лица в копоти. На мой немой вопрос сержант Платонов хриплым голосом сказал:

— Майор Щербинский послал нас восстановить поврежденную линию. Самолеты застигли нас в пути… Мы чудом спаслись, но они… — Сержант не договорил и посмотрел в ту сторону, где еще совсем недавно стояла наша штабная машина.

— Что будем делать? — спросил меня его напарник.

Я взял планшет, на бланке рапорта написал Евжирюхину короткую записку и передал солдату. А сержанта попросил пойти со мной во вторую батарею. Мне не терпелось узнать о судьбе наших подразделений.

Боже, что творилось на второй батарее!

Почти половина батареи, двадцать шесть человек, вышла из строя: двадцать два убиты, четверо тяжело ранены, в том числе погибли командир батареи Светловидов, его заместитель, замполит и комвзвода. Трупов не нашли — бомба угодила прямо в командный пункт. Был найден только бинокль командира. Взрывной волной у него отбило окуляры и отбросило далеко в сторону.

Я не знал, кого оплакивать раньше, стоял совершенно растерянный на растерзанной земле и не понимал ни того, что мне говорят, ни того, что отвечал. Не существовало больше моей отважной, любимой второй батареи. Невыносимо было смотреть на поврежденные, разбитые и покореженные орудия.

Первая батарея пострадала меньше: она находилась чуть левее полосы, подвергшейся бомбежке. Здесь было четверо убитых и столько же раненых. Все орудия уцелели. Лишь у одного повреждена угловая гусеница и сорвано переднее колесо лафета. Механик уже колдовал над ним.

Зато были разнесены в щепки все пять машин, батарея потеряла возможность передвижения. В сложившейся обстановке это ничего доброго не предвещало.

Между тем связисты капитана Снегирева меньше чем за час восстановили прерванную линию, и капитан тотчас соединил меня с Яхонтовым.

Подполковник говорил быстро и невнятно. Я ничего не понял из его скороговорки, кроме того, что третья батарея, где он теперь находится, мало пострадала. С четвертой и пятой связь была прервана.

Я велел восстановить ее.

Прошло еще три часа.

Как и следовало ожидать, ровно в три часа снова послышался отдаленный гул. Начинался третий заход вражеских бомбардировщиков.

На сей раз немцы пролетели параллельно передовой линии фронта над «ничейной» полосой, потом неожиданно круто перерезали линию фронта и устремились к нашим позициям.

Если раньше они бомбили нас с большой высоты, не зная наверняка о силе нашей воздушной обороны, то теперь нахально спустились до двух километров от земли.

Головной бомбардировщик, словно на параде, притягивал к себе все взгляды. Следом за ним шли остальные, по три бомбардировщика в каждом ряду.

Затем повторилась картина первых налетов, с той лишь разницей, что снаряды разрывались уже поодаль, в метрах пятистах от нас.

«Хейнкели» бомбили нас так называемым «ковровым методом»: каждый следующий бомбардировщик сбрасывал бомбы чуть впереди предыдущего. Они «расстилали» по земле свой огненный груз так, словно разворачивали свернутый в рулон ослепительный ковер.

Поскольку нашим батареям, оснащенным восьмидесятипятимиллиметровыми зенитными орудиями, было запрещено стрелять по самолетам (я не считал это решение правильным, но был вынужден подчиниться приказу), капитан Снегирев выдвинул свой командный пункт вперед, расположив его на пологом берегу реки.

Неожиданно перед нами появился Чуднов.

— Глядите, глядите, начали атаку! — крикнул вездесущий начальник политотдела, указывая на левый фланг.

И в самом деле, несколько танков, колыхаясь, как раскрытый веер, двигались по направлению к нашим позициям. За ними мы увидели немецких солдат, которые короткими перебежками следовали за танками. Их было очень много.

— Они атакуют и справа!

Мы перевели взгляд направо: вражеские солдаты, растянувшись в две цепочки, бежали к плотам, откуда-то появившимся на реке. Непрерывно строчили автоматы и пулеметы, свистели артиллерийские снаряды, к небу поднимались фонтаны земли, от неимоверного грохота дрожал воздух.

Чуднов попросил Снегирева дать ему связного.

— Усилить огонь, не жалеть снарядов, не отступать, пока не получите приказ! — велел Чуднов и вылез из окопа.

Пробежав, пригнувшись, несколько шагов, он скрылся в длинной траншее, торопясь к месту прорыва.

Всем было ясно, что немцы пытаются вклиниться в наше расположение с двух сторон, чтоб расчленить нас.

Вражеская артиллерия неистовствовала. Наступила самая ответственная, самая жестокая минута.

Снегирев отдал приказ, и батарея открыла огонь. Снаряды разрывались у самой цели, на высоте трех метров от земли. На большом расстоянии мы могли вести бой с пехотными частями врага только таким способом. При их приближении мы перешли бы к прямой наводке и стрельбе шрапнелью.

Между тем атакующий враг вторгался все глубже в расположение наших войск. В бинокль хорошо было видно, как в месте прорыва концентрируются все новые силы, танки, пушки, бронетранспортеры. За машинами следовала пехота.

Наша батарея была бессильна против такого натиска. Правда, орудия не молчали, но немцы словно и не замечали белых клубков от разрывавшихся снарядов, которые висели в воздухе, как ватные шары.

Со мною творилось что-то непонятное, я был похож на человека, который во время наводнения стоит, оглушенный, на берегу реки в оцепенении и ждет той минуты, когда разбушевавшаяся волна снесет его. Совершенно растерянный, наблюдал я в бинокль, как немцы в касках, преодолевая реку, будто муравьи, расползались по нашему берегу.

Шум за спиной привлек мое внимание: мимо быстрым шагом шли солдаты во взмокших гимнастерках, разгоряченные и возбужденные. Одни тащили пулемет, другие миномет и противотанковые ружья. Шли, склонив головы, молча, стараясь не отставать друг от друга.

«Отступают!» — пронзила меня страшная догадка.

То, что мы будем отступать, я предвидел, но не думал, что это случится так скоро и почти без боя. Не думал я также, что нам не помогут, не подбросят свежих сил. Это было, пожалуй, обиднее всего, но тогда я еще не знал, что у нашего командования не было и одного лишнего батальона.

В те горькие памятные дни мы на собственной шкуре испытали беспощадный закон военной тактики: дрогнул твой сосед, пропустил врага — и ты по его милости должен тоже отступать! Отступать, чтоб «выровнять линию», не попасть в окружение, быть рядом с дрогнувшим соседом. Разве это справедливо?

Да, на войне надежный сосед дороже жизни.

Долго еще отступали наши солдаты. Наконец с нашей батареей поравнялась замыкающая группа в несколько человек, в том числе два командира. Они удивленно уставились на нас, потом подошли ближе.

— Кто здесь старший? — спросил один из командиров. На петлицах его гимнастерки были полевые нашивки с тремя зелеными прямоугольниками подполковника.

— Я.

— Так чего же вы ждете? Не слышали приказ об отступлении на вторую линию обороны?

— Мне никто ничего не приказывал…

— Если не приказывали, — грубо прервал он меня, — то теперь я вам приказываю!

— Извините, но я не знаю вас, и кроме того…

— Я командир стрелкового полка подполковник Кротков, этот участок был поручен мне, теперь я руковожу отходом на запасную позицию.

— Пока мне не прикажет мой непосредственный начальник, я не сниму батарею, — поддержал меня Снегирев.

— Я вашего начальника… — грубо выругался подполковник. — Технику пожалели! А людей вам не жалко? Немедленно снимите батарею! Слышите? — закричал он.

— Товарищ подполковник, батарея в действии, не мешайте, иначе я буду вынужден…

— Дружище! — совсем другим голосом обратился он ко мне. — Не упрямься, и мы… — он запнулся, — и мы не хуже вас, но приказ есть приказ… Ты сможешь их теперь остановить? — он головой кивнул в сторону немцев. — Они и слева прорвали, взгляни… Через час будет уже поздно! Окружат нас, потом тебе же придется отвечать…

Он был, разумеется, прав, но что мне делать?! Как мне снять батарею без приказа? Я велел телефонисту связать меня со штабом.

— Отставить! Немедленно снимай батарею! Раз мы отступаем, то кого же вам ждать?

— Но у нас и транспорта нет, — признался я.

— Тогда взорвите орудия или снимите затворы, другого выхода нет. Выведите людей, иначе все пропадете.

Подполковник повернулся и, не прощаясь, пошел дальше.

Я стоял в нерешительности, не зная, что предпринять. Связь была прервана, с кем посоветоваться, что делать…

Минуты неумолимо бежали.

А батарея продолжала стрелять по врагу. Снегирев руководил умело, изредка он оглядывался и смотрел на меня, как бы спрашивая совета. Тогда, подбадривая его, я молча кивал головой.

В этот момент, не знаю откуда и как, перед нами появился старший сержант Бабашкин, весь взмокший, измотанный, видимо, нелегко ему пришлось, пока он добирался до нас.

Он передал Снегиреву письменный приказ подполковника перебазировать батареи на запасные позиции. «Немедленно снимайте батарею и занимайте позицию южнее высоты 217», — гласил приказ.

Снегирев взглянул на меня.

— Что ж, надо действовать, и немедленно! — сказал я.

И вот началось для нашей батареи то горестное и унизительное, что запоминается солдату на всю жизнь.

Началось отступление…

Сколько боли, сколько оскорбительного в этом одном слове!

Время снова закусило удила, минуты понеслись стремглав.

Все спешили. Даже те, кто до сих пор был спокоен и спокойствием своим подбадривал других.

Мы поснимали у орудий оптические приборы, затворы, прицелы разбили молотком, облили бензином резиновые колеса лафетов и подожгли их. Все, что под силу унести, взвалили на спины и чуть ли не бегом пустились к запасным позициям.

Удивительно, что по пути нам никто не встретился.

Почти в полном молчании наша группа двигалась к северу.

Выйдя на пыльную, потрескавшуюся от засухи, истоптанную солдатскими сапогами дорогу, мы увидели мчавшуюся на большой скорости нам навстречу машину. Едва она поравнялась с нами, из нее выпрыгнул лейтенант и взволнованно обратился ко мне:

— Немцы перерезали путь, остался единственный, через вон то село, немедленно поворачивайте людей, могут отрезать и этот путь…

Стрельба доносилась отовсюду. Мы уже не знали, где фронт, где тыл. Над нами проносились истребители, кружа, снижались и летели совсем низко над землей.

Идти становилось все труднее. Люди заметно устали.

Наконец мы подошли к цепи холмов, где находились наши запасные позиции.

Снаряды проносились над нами и разрывались где-то далеко. Добредя по тропинке до гребня холма, мы увидели группу офицеров. Один из них, видимо старший, сосредоточенно рассматривал полевую карту, расстеленную на бруствере окопа.

Скорее всего, это был штаб одного из соединений. Один из офицеров что-то спросил у проходивших мимо солдат. Те, не останавливаясь, кивнули в мою сторону. Когда я приблизился к офицерам, меня подвели к подполковнику.

— Какая часть? — нетерпеливо спросил он.

Я ответил, не называя себя.

— Где вы стояли, покажи на карте, да постарайся поточнее.

Я показал.

Он подробно расспросил меня обо всем, поинтересовался, вывели ли мы из строя оставленные орудия, сколько у нас винтовок. Потом он поручил нас одному из своих подчиненных, велел выделить нам позицию и использовать нашу батарею в обороне.

Каждый боевой рубеж, каждая огневая точка, которые приходится оборонять ценой жизни, становятся как бы кусочком отчего двора, где ты когда-то учился ходить.

Когда мы начали отступать, всеми владело чувство безысходности, точно мы оказались совсем одни на свете, забытые всеми и оторванные от родных мест. Но стоило старшему лейтенанту показать наши новые позиции, как лица солдат посветлели, глаза загорелись надеждой, мы преобразились, словно обрели новые силы.

Какова была наша новая позиция? Выжженный холм с разбросанными по нему глыбами камней, поросшими мохом, не очень-то удобные, отрытые еще раньше женщинами и детьми окопы. Перед окопами простиралась голая низина, а над нами — белые хлопья облаков на белесом небе, темнеющем с приближением сумерок.

И все…

Но мы чувствовали себя как дома, и, несмотря на усталость, каждый занял отведенное ему место, солдаты принялись устраиваться, да так основательно, словно собирались здесь зимовать.

Когда же нам раздали сухой паек (старшина проявил свои способности), мы почувствовали себя наверху блаженства. Все, что мы пережили, казалось дурным сном. Сознание отказалось на время от всего пережитого, от того, что немцы прорвали нашу оборону, наше расположение, загнали на эту незнакомую безымянную высоту, что наутро нас снова ожидал бой…

Вечер подкрался незаметно. Смеркалось, но небо алело с четырех сторон. Залпы орудий освещали все окрест, ракеты полосовали небо. Ни на минуту не смолкал чудовищный грохот. Время от времени от взрывов бомб, сброшенных самолетами, содрогалась и стонала земля.

Наши маленькие самолетики «По-2», прозванные «кукурузниками», беспрерывно бороздили небо, тарахтя, как мотоциклы.

Я взял у взводного фонарь, примостился в углу окопа, с головой укрылся шинелью и стал писать. Я намеревался как можно точнее и подробнее доложить Евжирюхину обстановку, но мне трудно было сосредоточиться, столько вопросов требовали немедленного разрешения. Я не понимал своих задач, прав и обязанностей! Кто я, почему я тут? Мало радости чувствовать себя дублером командира даже не полка, а всего лишь одной батареи.

Если я начальник штаба, то должен находиться при штабе. Что же получается? Я называюсь начальником штаба артиллерии армии, а сам, как нянька, тащусь за батареей с четырьмя орудиями. Не должен был я брать на себя эту миссию, сожалел я. Евжирюхин не имел никакого права насильно спровадить меня из штаба! Ничего не скажешь, милое дело: мои заместители при штабе, а я здесь маюсь без определенного занятия.

Признаться, сейчас мне трудно было оставить батарею, я не имел на это морального права! Я знал также, что никто не погладит нас по головке за оставленные орудия. Так или иначе, но с меня и Снегирева, несомненно, спросят. Но что было делать? Губить людей? Разве мы виноваты в том, что вражеская авиация уничтожила весь наш транспорт, все орудийные тягачи? Не могли мы вручную тащить за собой орудия.

Поневоле я все время оправдывался перед собой, так рьяно спорил с невидимым судьей, словно кто-то обвинял меня в гибели батареи. Что же это? Что меня мучает? Совесть, сожаление?

Про полк я по-прежнему ничего не знал, не знал даже, успел ли Яхонтов вывести остальные батареи.

А куда девался полковник Чуднов? Будь он рядом, помог бы советом, при случае защитил бы (я почему-то верил в это!). А теперь, кто знает, может, Евжирюхин или еще кто-нибудь посчитают, что мы действовали неверно!

Я написал Евжирюхину обо всем подробно, не упустил и того, что, по-моему, могло мне пригодиться когда-нибудь, если понадобится оправдываться…

Да, нередко, чувствуя ответственность, человек становится осторожным и предусмотрительным.

Под конец я заключил, что в такой ситуации нам здесь нечего делать и завтра мы возвращаемся в штаб.

Было уже близко к полуночи, когда к нам пришел низкорослый подполковник, заместитель командира дивизии. Порасспросив нас обо всем подробно, записал что-то, дал указания и перешел к нашим соседям.

Ночь я провел беспокойно. Клонило ко сну, но стоило мне положить голову, как сна ни в одном глазу. Я вскакивал, выглядывал из окопа, прислушивался к тишине, обходил посты.

На рассвете всех разбудил ужасный грохот.

Кругом разрывались мины и крупнокалиберные снаряды. Видимо, немцы считали нашу высоту главной в обороне, и потому мощнейший огонь артиллерии был направлен именно на нас.

Вражеские пушки находились, по всей видимости, где-то неподалеку: едва до нас доходил звук, как тотчас разрывался снаряд.

Артподготовка немцев длилась двадцать минут и прервалась так же неожиданно, как и началась.

В поперечном окопе, ведущем в глубь обороны, старшина Демченко напоил нас чаем, раздобыв в соседней части кипяток.

Я вытащил из полевой сумки одеколон, чтобы протереть лицо и руки. В эту минуту на вражеской стороне что-то ухнуло, засвистели снаряды.

— Ложись! — крикнул кто-то.

Я невольно втянул голову в плечи, и в тот же миг язык пламени, яркий как молния, ослепил мой окоп.

Адский грохот оглушил меня, я почувствовал жуткую боль в боку и в тот же миг понял, что падаю.

Я успел увидеть взметенные к небу столбы земли, потом глаза у меня сами собой закрылись, и в черной мгле поплыли огромные красные круги.

«Я ранен», — мелькнула мысль. На какое-то мгновение подступила тошнота, и тут же сознание покинуло меня.

Когда я открыл глаза, то вместе с невыносимым головокружением ощутил такую пустоту в животе, словно меня выпотрошили и даже выкачали воздух. Хотелось спросить у кого-нибудь, что со мной, потому что сам я вроде бы и воспринимал действительность, но как-то смутно. Отяжелевшие веки закрылись сами собой.

Спустя время я снова открыл глаза. Впереди маячили спины в вылинявших от пота гимнастерках.

Я с трудом повернул голову, и земля пронеслась перед моими глазами так, словно я смотрел на нее из окна мчавшегося поезда.

Значит, меня уложили на носилки и теперь, наверное, несут в госпиталь. Я почувствовал неописуемую радость: меня не оставили, обо мне позаботились.

Надежда птицей забилась в груди. Я хотел поблагодарить тех, кто нес меня, но язык мне не подчинялся.

Мне показалось, что я застонал. Перед глазами снова поплыли кровавые круги, такие, как давеча в окопе. Что-то тяжелое навалилось на меня, и я впал в глубокий сон.

Среди ночи я проснулся. С трудом огляделся.

Прямо напротив виднелся столб, на котором висела керосиновая лампа, похожая на шахтерскую «летучую мышь». Видимо, я лежал в палатке.

Ко мне подошла женщина в белом халате и положила на голову что-то холодное. Рука ли это была или мокрая марля, но мне стало очень приятно. Вскоре сознание снова покинуло меня.

Кто-то разговаривал возле моей постели. Из всей беседы только одно слово засело в моей памяти — «гангрена». Я знал, что такое гангрена, моему соседу по ее милости отрезали ногу.

«К черту, пусть отрезают! Лишь бы я жил… Пусть даже обе режут, если надо… Да, да, если это необходимо… И даже руку… Только бы жить… Жить…»

Я хочу подбодрить врачей, сказать им, чтоб они не боялись, я все вынесу, все… И не буду в обиде на них, как некоторые, наоборот, буду благодарен и никогда не стану роптать. Но я не в силах вымолвить слова, даже открыть глаза…

Иногда казалось, что кто-то куда-то ведет меня.

Я очутился где-то, где было очень светло и ясно, потом у меня вдруг жутко заболело бедро, до того сильно, что мне захотелось кричать… Не знаю, кричал я или нет…

Трудно сказать, сколько прошло дней с тех пор, как меня ранило. Когда я открыл глаза, то я увидел склоненное над собой морщинистое лицо женщины. На лбу у нее были такие же морщинки, как у моей бабушки, и глаза были такие же ласковые.

— Не бойтесь, скоро будете здоровы, — сказала мне женщина.

Знала бы она, какую неописуемую радость, какую надежду зажгла этими словами в моем сердце!

Значит, я спасен! Я хотел сказать этой доброй старушке, что не боюсь вовсе, но у меня не было сил.

…Да, но я ведь и не помню, как все произошло.

Как не помню! Я был ранен в своем окопе и упал… Да… упал… Интересно, почему смешались в памяти все эти картины?

…Я в Арадети, у моих друзей Ишхнели.

Потом меня с моим другом пригласили в деревню Саголашени.

Саголашенцы не дали нам вздохнуть, вино лилось рекой, а я, чтоб выглядеть молодцом, все пил и пил. Да, конечно, я перепил многих, но и мне пришлось несладко.

С трудом добрался я до отведенной мне комнаты и прислонился к стене возле окна. Сознание мое то обволакивалось туманом, то прояснялось. Я и не понял, когда и как опрокинулся навзничь… Я пришел в себя только тогда, когда больно ударился о земляной пол. Помню, я удивился. Уперся рукой и попытался привстать, но не смог сладить с отяжелевшим, как свинцом, налившимся телом. И снова упал. Не знаю, сколько я валялся на прохладном и сыром полу. Наконец кто-то помог мне, кажется, и тот был пьян, но меньше. Поднял меня, довел до постели.

Едва коснувшись постели коленом, я упал на нее как подкошенный. Переворачиваясь, я подвернул под себя правую руку, хотел ее высвободить, но у меня не было сил сделать это.

И голова у меня как-то неестественно скривилась. Я пытался вернуть ей нормальное положение, но тщетно. Наконец я кое-как высвободил руку, лег поудобнее. Мне казалось, на это понадобилась целая вечность. Как только я выпрямился в постели, как только почувствовал облегчение, вмиг впал в глубокий сон.

В жизни так и бывает: только находишь выход из положения и становится легче, из памяти вычеркиваются перенесенные трудности и невзгоды…

…Я и сейчас испытывал чувство успокоения, ибо знал, что остался жив, ничего другого уже не помнил. Сколько ни пытался, никак не смог вспомнить, что было после того, как я смочил платок одеколоном, чтобы протереть руки и лицо, и окоп заалел от того проклятого взрыва.

Помнил, что упал, что комья черной рыхлой земли взлетели к небу — и больше ничего…

Я хотел восстановить те мгновения, когда меня ранило, вспомнить, что чувствовал первую боль, но почему-то мне представлялось только, как я опьянел в Саголашени, а желание лечь поудобнее, выпрямиться в постели заслоняло, затмевало собой все.

Три недели понадобилось на то, чтоб я немного пришел в себя.

Старая медсестра, которая напомнила мне мою бабушку, неторопливо, по-волжски окая, рассказала мне про мою борьбу со смертью, про визит генерала Крюкова и о том, что врачи спасли меня с помощью какого-то чудодейственного лекарства…

От нее я узнал, что осколок снаряда раздробил мне бедро, повредил тазобедренный сустав… Я чуть было не истек кровью, но мне вовремя сделали переливание.

Два месяца спустя я смог встать и передвигаться с помощью костыля. С этих пор дни потекли для меня интереснее, я включился в круговорот госпитальной жизни.

Кого только не встретишь в госпитале, чего только здесь не услышишь… Я узнал много такого, о чем на фронте, конечно, никогда не узнал бы.

Каждый день мы узнавали о новых назначениях.

Но еще чаще вспоминали, кто что знает о погибших товарищах и командирах.

И вот однажды среди погибших назвали человека, к которому я испытывал особенно теплое чувство. От живого свидетеля узнал я, что во время атаки немцев геройски пал начальник политуправления армии полковник Чуднов.

Я и сегодня не могу забыть этого сурового, но благородного человека, словно воочию вижу Чуднова.

…Госпиталь и в самом деле удивительный мир, а раненые — неиссякаемый источник для наблюдений и впечатлений. Но это уже другая тема, и об этом я расскажу, наверное, в другой раз…

— Майора Хведурели ожидают в красном уголке, — услышал я однажды, когда играл в домино с товарищами по палате.

Я тотчас передал костяшки другому и, насколько мог, быстро спустился на второй этаж…

За столом сидел незнакомый мне капитан. Он кивнул мне головой, но не встал.

Я удивился.

Мне сразу же не понравился пристальный взгляд его бутылочного цвета глаз, плотно сжатые губы и одутловатые щеки.

Фуражка его лежала на столе. И это мне тоже не понравилось. Не люблю, когда шапки кладут на стол.

— Чем могу служить? — Я с трудом присел на стул.

— Наоборот, это я должен служить вам, — и капитан натянуто улыбнулся. У него были пожелтевшие зубы, на передних стальных зубах виднелся белый налет.

— Я слушаю вас, — нетерпеливо и, кажется, несколько резко сказал я.

Капитан, опершись о стол, приблизил ко мне лицо, заглянул в глаза, видимо желая узнать, какое впечатление произведут его слова, и с той же натянутой улыбкой проговорил:

— Я следователь прокуратуры Восьмой армии Волков… Вот мое удостоверение, — он показал мне какую-то книжку.

— Что вам нужно? — спокойно спросил я, отводя его руку с протянутой книжкой и тоже глядя ему в глаза.

— Мне поручено выяснить, при каких обстоятельствах и с какой целью капитан Снегирев оставил орудия немцам… Если не ошибаюсь, вы тоже были там…

— Вы уже приступили к расследованию дела?

— Да.

— Тогда вы должны знать, что во время бомбежки полностью вышли из строя все автотягачи. Как мы должны были тащить орудия? Знаете, сколько весит каждое?..

— Когда за автотранспортом недосматривают, он всегда становится добычей для врага.

— Что значит «недосматривают»?

— А то, что машины были брошены на произвол судьбы.

— А у вас есть доказательство того, что Снегирев… Что я и Снегирев, я нисколько не снимаю с себя ответственности, оставили машины на произвол судьбы?

— Товарищ майор, давайте договоримся: вопросы буду задавать я, а вы будете отвечать.

Он смотрел на меня сощурившись и улыбаясь. Злость душила меня, но я сдержался и замолчал.

— Так вот, — спокойно продолжал он, видимо довольный тем, что легко сломил меня, — орудия достались немцам. Прошу рассказать, как это случилось?

Я рассказал все, ничего не приукрашивая, не утаивая и не пытаясь оправдываться.

— Вы знаете Снегирева?

— Знаю…

— Какой он офицер?

— Отличный.

— Нет, я спрашиваю с политической точки зрения.

— Разве оценка офицера не подразумевает и этого?

— Удивляюсь, почему вы так рьяно защищаете Снегирева? А он ведь за вас так не заступается.

— Я не нуждаюсь ни в чьем заступничестве.

— Нуждаетесь! Снегирев утверждает, что орудия оставлены из-за вашей неосмотрительности!

На мгновение я, кажется, растерялся, но вспомнил чистого, правдивого Снегирева, вспомнил, как он любил меня, верил мне, и понял: капитан меня испытывает. Непроизвольно я стукнул кулаком по столу:

— Лжете!

Капитан поспешно прикрыл своей сильной рукой мой кулак, крепко сжал его и с неожиданной злостью прошипел:

— А ну-ка спокойнее, майор, иначе…

Сумасшедшая ярость, дикое бешенство овладели мной. Кровь ударила в голову. Не помню, как я вскочил на ноги, как схватил костыль и изо всей силы замахнулся на капитана…

Кто-то дико кричал, проклиная живых и мертвых родичей капитана. Позднее я понял, что кричал я сам.

В комнату вбежали врачи и раненые. Моя старушка медсестра коршуном налетела на капитана. Вскоре прибежал и перепуганный начальник госпиталя. Увидев меня в невменяемом состоянии, он тоже накинулся на капитана:

— Как вы смеете волновать раненого?

— А вы знаете, кто я? По какому делу прибыл? — тоненьким голоском выкрикивал побелевший как полотно капитан.

Мой сосед по палате танкист майор Еремеев, у которого правая рука была в гипсе, здоровой левой схватил капитана, приблизил к нему лицо и прошипел:

— Кто ты? Вша тыловая, вот кто! — И вытолкнул его в коридор.

…От этой катавасии открылась моя рана, и меня вновь уложили в постель.

Все это вконец расшатало мои нервы, сотни тревожных мыслей не давали мне покоя ни днем ни ночью.

Немного успокоившись, я написал два письма: одно офицерам штаба Евжирюхина, второе Снегиреву. Мне необходимо было выяснить, назначили кого-нибудь на мое место или же я по-прежнему числюсь начальником штаба. Спрашивал я и о Крюкове. Более всего интересовала меня судьба бывшего моего полка. Следователь у меня больше не появлялся.

Я с нетерпением ожидал ответа и вот наконец получил его.

Майор Радлов, тот самый офицер с брюшком, который оформил приказ о моем понижении и которому потом пришлось стать моим заместителем, писал мне такое, что сердце у меня сжалось от боли: генерал Крюков погиб две недели назад. Оказывается, он летел на самолете «ПО-2» на один из участков фронта и повстречался с немецким истребителем. Воздушный пират так изрешетил отважного генерала и его летчика, что их с трудом опознали.

Я не смог дочитать письмо до конца, слезы мешали мне. Я вспомнил генерала Крюкова: он обнимал меня сильными руками и приятным басом говорил: «Ну, будь молодцом, Хведурели! Помнишь Тихвин?!»

Разве я мог забыть Тихвин, где познакомился с этим замечательным человеком, или же его самого, сильного, умного, доброго…

Только на следующий день дочитал я письмо. Оно было недоброе.

Настроение у меня совсем упало: Евжирюхина назначили на место Крюкова и возложили на него обязанности командующего артиллерией фронта, об этом Радлов писал мне с нескрываемой радостью. Под конец, будто бы между прочим, он сообщал, что на мое место начальника штаба артиллерии армии назначен прибывший из штаба фронта полковник, поскольку мне понадобится долгое лечение.

А обитателей госпиталя лихорадило: каждый новый день приносил новые и неожиданные вести. Госпиталь жужжал как растревоженный улей.

Был конец ноября. Я почти выздоровел и мечтал покинуть госпиталь.

В госпитале же я узнал об успешных боях под Сталинградом.

Была еще одна новость, которая радовала нас не меньше. Мы заметили, что командование стало смелее выдвигать молодых, хотя официальных документов об этом никто не читал.

Ведь в 1941 году в армию пришла талантливая молодежь со средним и высшим образованием. Эти люди учились в военных учебных заведениях по горячему желанию, были смелее, решительнее и духовно намного богаче большинства командиров старого поколения.

К сожалению, иные из них считали интеллигентность и образованность отрицательными качествами для офицера, отождествляя их с мягкотелостью. Доведенная до крайности строгость и твердость воли — вот что они боготворили и чему поклонялись.

Наконец настал день моей выписки из госпиталя.

Солнечным декабрьским утром меня ввели в комнату с широкими, закрашенными белой краской окнами.

За столом сидели врачи. Меня обследовали, выслушали, поинтересовались моим настроением, признали «годным к возвращению в строй». Все врачи расписались в какой-то бумажке, а начальник госпиталя спросил:

— Куда вас направить, товарищ Хведурели?

— В отдел кадров артиллерии фронта.

В тот вечер раненые устроили мне проводы. Мы собрались в моей палате и по-братски распили бутылочку водки. Ее хватило на один-единственный тост: за здоровье тех, кто покидает госпиталь, и тех, кому еще лечиться. Этот тост предложил танкист Еремеев, тот самый широкоплечий майор, который выдворил следователя.

Всю ночь я не смыкал глаз, беспокойно ворочаясь в постели.

Наконец рассвело, мы (нас было восемь офицеров, выписавшихся из госпиталя) влезли в грузовую машину, крытую брезентом, и долго, до тех пор, пока красное здание госпиталя не скрылось из глаз, махали рукой провожавшим нас нянькам в белых халатах, врачам в накинутых на плечи шинелях и раненым в вылинявших, пижамах.

Я был бесконечно счастлив, что 1943 год буду встречать не на госпитальной койке.

Всю ночь ехали в старом, грязном, с разбитыми стеклами вагоне и к утру прибыли на станцию Малая Вишера.

Обгорелое, полуразрушенное здание вокзала производило удручающее впечатление. Мы вышли на шоссе и через несколько часов на попутных машинах добрались до штаба фронта.

Вишер в Ленинградской области оказалось несколько: Малая, Большая, Верхняя, Нижняя, Лесная, Полевая и так далее. Наконец в одной из Вишер мы разыскали штаб артиллерии фронта. Многочисленные отделы штаба были разбросаны по всей деревне. Три избы возле околицы занимал отдел кадров.

Мы взбежали по прогнившим деревянным ступенькам и, пройдя темным коридором, очутились в просторном светлом помещении с низким потолком, где стояло несколько столов, покрытых синим картоном. В комнате никого не было. Мы нерешительно остановились в дверях.

— Что угодно? — неожиданно услышали мы.

Из-за шкафа вышел высокий капитан с огромной книгой в руке и, не дожидаясь нашего ответа, сказал:

— Все обедают, скоро будут. Обождите в сенях.

Я никогда прежде не бывал в отделе кадров и, не знаю почему, чувствовал себя униженным, как бы стыдясь своего нынешнего положения, точно я пришел что-то выпрашивать.

«Хорошего офицера в кадрах не увидишь, — размышлял я, — он не будет сидеть здесь и ждать милости. Бывает, пошлют в резервную часть — и жди потом, чтоб в каком-нибудь полку понадобился офицер именно твоей специальности и твоего звания. Правда, артиллеристы — «дефицитный» народ, но кто знает, все случается…»

Я был поглощен этими малоприятными мыслями, когда заскрипели ступени, послышались громкие голоса и в избу шумно вошли офицеры.

— Ого, нашего полку прибыло, — весело сказал один, увидев нас.

— Свято место пусто не бывает, — со смехом отозвался второй.

Мои попутчики тотчас вскочили на ноги.

Я последовал их примеру, хотя вошедшие не были выше меня по званию.

Офицеры, прибывшие со мной, имели при себе личные дела, у меня же не было ничего, кроме случайно сохранившегося старого удостоверения личности еще времен моего пребывания в полку.

Не без удивления узнав, что я был командиром полка, высокий капитан снова вернулся к шкафу, возле которого мы увидели его впервые, перерыл на полке какие-то папки, раскрыл одну и громко прочел:

— «Командир отдельного артиллерийского полка майор Георгий Захарьевич Хведурели…»

— Так точно! — ответил я.

К счастью, в отделе кадров фронта имелись личные дела на каждого командира части. Капитан, захватив с собой наши личные дела, прошел вместе с нами к соседнему столу.

В комнате у противоположных окон друг против друга сидели два майора. В углу примостилась машинистка.

Капитан что-то доложил одному из майоров, положил перед ним документы и вышел из комнаты.

— Садитесь! — предложил усатый майор, оглядев каждого из нас, спокойно закурил трубку и стал проверять принесенные ему документы.

Судьба моих спутников решилась тотчас. Майор (он оказался заместителем начальника отдела кадров) сказал им:

— Отправитесь в распоряжение командующего артиллерией Н-ской армии. Документы получите у капитана Николаева, того самого, который только что привел вас. Вы свободны… А вас я прошу остаться, — обратился он ко мне.

Он долго и внимательно изучал мое личное дело.

— Сколько вы пролежали в госпитале? — спросил он наконец.

— Около трех месяцев.

В листке учета кадров последним местом моей службы был указан полк.

— Вы были ранены, будучи командиром полка, не так ли?

— Нет. Я был начальником штаба артиллерии армии.

Майор взглянул на меня с таким удивлением, точно я рассказал ему небылицу. Он долго смотрел на меня, покручивая ус.

Я назвал число и номер приказа о моем назначении начальником штаба. Майор куда-то позвонил, но там ему не ответили.

— Вам надо подождать начальника отдела, — сказал он, — полковник скоро будет.

Мне недолго пришлось ждать в коридоре.

— Майор Хведурели! — позвал меня заместитель, приглашая следовать за ним.

Мы приблизились к голубому, украшенному резьбой дому с белыми занавесками на окнах, с дверью, обитой войлоком.

Майор постучался и надолго исчез за дверью. Наконец дверь снова открылась, на пороге показался майор и в замешательстве обратился ко мне:

— Полковник ждет вас.

Я вошел. Кто-то поспешно встал с мягкой постели и пошел мне навстречу. Он был одет по-домашнему: теплый свитер с высоким воротником надежно защищал от холода, синие бриджи были заправлены в белые бурки с отогнутыми голенищами. Он стоял против света, поэтому лица его я не различал, но весь его облик, походка, движения показались мне удивительно знакомыми. Я вгляделся и оторопел: передо мной стоял Яхонтов! Он остановился, склонив голову набок, сложил руки за спиной и, прищурившись, улыбнулся мне.

Я к тому времени пережил немало и думал, что меня уже ничем не удивишь, но эта встреча была настолько неожиданной, что я долго не мог произнести ни слова.

Яхонтов приблизился, крепко пожал мне руку и спокойно (таким я его вообще не помнил) сказал:

— Не думали встретить меня здесь, не так ли? Что поделаешь, гора с горой не сходятся, а человек с человеком… Я все знаю о вас… Между прочим, помните следователя, что приходил к вам? В том, что он отвязался от вас, есть и моя заслуга.

— Мало приятного в том, что командира батареи твоего полка отдают под суд, притом когда он не виноват… — Я и сам удивился, что начал с Яхонтовым разговор с такой странной фразы.

— Разумеется, — поспешно ответил Яхонтов и тотчас добавил: — Я не только поэтому заступился за вас… Конечно, и потому тоже, но… — как всегда многословно и скороговоркой говорил он, — одним словом, в этом вы правы… — Он не закончил фразы и повернулся к майору, стоящему в дверях: — Позови сержанта Сенину…

— Разве я не прав? — спросил я, когда майор вышел.

— Эх, майор, не спешите… и не будьте так вспыльчивы, — визгливо засмеялся он. — Об этом мы еще поговорим… А теперь скажите, вы уже совсем здоровы, хорошо себя чувствуете?

— Хорошо, товарищ подполковник, простите… полковник!

— Да, получил наконец… — Он произнес эти слова так, словно говорил о чем-то незначительном.

Я огляделся. На стене возле постели висел свеженький китель с полковничьими погонами. Погоны ввели в армию недавно, и я внимательно рассматривал их. На правой стороне кителя сверкал орден Александра Невского, пожалуй самый крупный и красивый военный орден.

Дверь открылась, и вошла сержант Сенина.

— Товарищ полковник, вы звали?

— Узнала? — спросил полковник, указав на меня.

— Конечно же… — быстро ответила Сенина. Она гостеприимно улыбнулась мне своими блестящими глазами.

Странно, эта крупная, широкобедрая женщина показалась мне гораздо привлекательнее, нежели раньше.

— Ну что ж, принимай гостя!

— Сию минуту, сию минуту! — засуетилась Сенина и выбежала из комнаты.

— Я, дорогой мой майор, ворчун, но душа у меня добрая. И не злопамятен я… Не будь я таким, принял бы тебя иначе… Не обижайся, я это говорю просто так, по-дружески…

Я только кивнул головой, вспомнив поговорку: «Когда сидишь в лодке, не спорь с лодочником».

— Так вот, должен признаться, уж очень нескладно получилось у вас это. Чуть было батарею не сгубили. А все из-за вашего упрямства… Я ведь отлично знаю вас, ох как знаю, — погрозил он мне пальцем, — когда видишь, что ладонью неба не прикрыть… — Полковник не докончил фразы, широко развел руками и пожал плечами.

— Вот я вовремя отступил и целехонькими вывел три батареи! Теперь все они боеспособны. Правда, людей помяло, но пополнение уже прибыло, и снова у нас три батареи. На твоей же стороне было всего две батареи, а теперь ни одной!..

Я не утерпел:

— Если бы мы тоже бежали, как вы…

— Извините, дорогой мой майор, мы не бежали! Нет! Мы отступили на заблаговременно подготовленные запасные позиции! Как раз все дело в том, чтоб знать, когда отступать, а когда идти в наступление!

Правда, полковник стал моим начальником, но я предпочел говорить с ним так же свободно, как разговаривал прежде. Смена тона могла быть истолкована им как заискивание и подобострастие с моей стороны.

— Вам, кажется, первое удается больше!..

Полковник обладал великолепным даром: то, что ему не хотелось или было невыгодно слышать, он пропускал мимо ушей. Вот и сейчас он «не услышал» меня.

— Некоторых достойных ребят из трех батарей я представил к награде, вот и меня не обошли, — он показал на китель.

Дверь шумно распахнулась, и в комнату вошла Сенина с большим расписным подносом. Она ловко и споро накрыла на стол и снова исчезла.

«Да, проворная женщина», — подумал я.

Словно угадав мои мысли, полковник проговорил:

— В моем возрасте, майор, жить без женщины очень трудно… Вот доживешь до моих лет, сам убедишься… Ну что ж, — поднял он стакан, — за нашу победу! — чокнулся со мной и залпом проглотил водку.

Я с аппетитом ел холодные маринованные грибы.

«Видно, он знает толк в жизни, — думал я, — вряд ли все это у него получается случайно… Хорошая женщина, хорошие грибы…»

Я почему-то улыбнулся.

Представьте себе, полковник и на сей раз угадал мои мысли. Интуиция, чутье — тоже своего рода талант.

— Думаете, наверное, что я люблю комфорт, не так ли? Дорогой мой майор, я люблю во всем лишь организованность, порядок, субординацию. Эти три вещи — основа жизни. От человека, который сам не умеет жить, и другим пользы мало. А человеку нужна выгода… Возможно, не всем и не всегда, но человечеству вообще… это необходимо!..

Он снова наполнил мне стакан, себе налил до половины, извинившись, что ему больше пить нельзя — возможно, его сегодня вызовут к генералу.

— Знаете, Евжирюхин обижен на вас, — доверительным тоном сказал вдруг мне полковник.

— Почему? — искренне удивился я.

— Ну скажи, зачем тебе надо было мотаться по передовым позициям?! — снова перешел он на «ты». — Раз тебе поручили штаб армии, тебе и следовало находиться при штабе. А тебя подхлестнула молодость, вот ты и рад стараться! И что же получилось? Там, где ты был нужен, тебя не оказалось. — Яхонтов незаметно перешел на тот домашне-фамильярный тон, который мне претил и раньше. К тому же эта лживая версия Евжирюхина… ведь было совершенно ясно, что Яхонтов повторяет его слова. — Из-за тебя Крюков поднял целую бучу, хорошо еще… Нет, это, конечно, нехорошо, — поправился он. — Ну, одним словом, не погибни Крюков, Евжирюхину здорово бы досталось…

Дверь снова широко распахнулась, и Сенина на том же расписном подносе внесла стаканы и чайник.

— Пейте, пока горячий, — сказала она своим низким, грудным голосом.

Я не спорил с Яхонтовым. К чему было теперь доказывать, что на передовую меня увлекла не моя «молодость», а приказ Евжирюхина?

— Ты, наверное, слышал, что после той неудавшейся операции в составе командования нашей армии и всего фронта произошли большие изменения. Верховное главнокомандование сделало организационные выводы. — Последние слова он произнес особенно четко. — Нам надо научиться лучше и воевать, и руководить… Иначе мы не победим!

Полковник встал. Встал и я.

— А теперь приступим к делу, — сказал он и незаметно подтянулся. — Я тебя хорошо знаю, но пока не видел твоего личного дела. А личное дело офицера — его зеркало, хорошее дело — значит, хороший офицер, отличное дело — отличный офицер.

С этими словами он подошел к столу, просмотрел мои документы.

— Да, хорошее личное дело, — спустя некоторое время сказал он, потом задумался и прошелся по комнате. — Теперь на меня возложена обязанность огромной важности: я руковожу артиллерийскими кадрами всего фронта!.. И знаете, почему мне это доверили? Потому что знают, что ничего противозаконного я не сделаю! Я могу ошибиться — никто не гарантирован от ошибки! Но заведомо против закона не пойду. Все должно быть так, как положено. Вы меня, надеюсь, поняли?

— Разумеется.

— Я о вас думал и прежде. Вы почему-то очень запомнились мне. Но должен признаться: я был однажды обижен на вас, это когда вы… Как там его?.. Да… вспомнил… когда вы меня упрекнули, будто я делаю вам сентенцу!! Я вам никогда подобного не делал и не сделаю. Но должен сказать, что вместо вас я, разумеется, не буду подставлять свою голову… Эх, была не была, давайте выпьем еще по одной! Если командующему артиллерией понадобилось, он бы уже вызвал меня. Ну вот, славно выпили. Ты, дорогой мой майор, не так и молод, — снова перешел Яхонтов на «ты». — И смелости у тебя достаточно, офицер ты хороший, но не обижайся, прежней своей должности ты не был достоин… Крюков умел так делать… Возвысит кого-нибудь до того, что у несчастного аж дух захватывает, а другого, наоборот, понизит!.. Теперь, не обижайся, прежней должности ты не получишь… Не потому, что не осилишь… возможно, ты это сумеешь лучше другого, а потому, что ты еще не заслужил этой должности. Предположим, я пошлю тебя на эту должность. Евжирюхин все равно не утвердит… Назначим-ка тебя командиром отдельного полка. Это огромное дело — быть командиром полка. Полк ведь, мой дорогой, основное звено. Полк — это… Одним словом… в твоем возрасте лучшего и желать нечего. Что скажешь?

— Я благодарен вам, — откровенно сказал я и почувствовал к этому странному человеку, одновременно ограниченному и здравомыслящему, грубому и сентиментальному, ту ничем не объяснимую симпатию, которая порой накатывала на меня при размышлении о человеческой натуре.

— Ты в самом деле доволен? — спросил он, испытующе глядя на меня.

— В самом деле.

— А как бы поступил ты на моем месте?

Я на мгновение задумался.

В самом деле, как бы я поступил?

Видимо, действительно люди с возрастом становятся мудрее и терпимее. Вероятно, потому старшие относятся к младшим снисходительнее и доброжелательнее, чем младшие к старшим. Это не только заискивание перед наступающим поколением, но и инстинктивная забота о грядущем.

— Эх, майор, майор, разве может новое рождаться без старого? А вы смотрите на кадровых офицеров свысока. Да, да, не прерывайте меня, знаю, это так! Я и мне подобные — штыки Родины и ничего более! Вне армии у нас нет ни личной жизни, ни дома, ни очага. Сегодня мы здесь, завтра там, куда прикажут идти. Потому-то мы заслужили право на уважение! А вы и вам подобные разрушаете именно это уважение.

Вы, молодые, разумеется, образованнее, сметливее, культурнее нас. Но большинство из вас в армии все-таки гастролеры, гости! Лишь одна десятая часть остается в кадрах, остальные снова надевают гражданскую одежду.

Если вы сейчас все перевернете, взбудоражите, а потом уйдете, кому ставить все на свои места, кому наводить порядок? Критиковать легко, можно и на солнце плевать, только плевок-то к тебе и возвратится. Вы сперва убедите меня в том, что будете так же верны армии, как мы, тогда я первый уступлю вам дорогу… Но пока вы этого не сделали, а я уверен — не сделаете, прошу прощения, не уступлю!..

За окном остановился крытый «виллис».

— Я вызвал машину для вас. Довезем до штаба армии, оттуда позвоните в ваш новый полк и попросите машину. Там уже будут ждать вашего звонка. Полк вам дали хороший, вновь укомплектованный, с новыми восьмидесятимиллиметровыми орудиями. Наверное, где-то через месяц начнется наступление; если отличитесь, представим к награде… Ну, будьте здоровы! Ни пуха ни пера! — Он проводил меня до машины.

Я сел в машину. В окне увидел Сенину. Раздвинув занавески, она махала мне рукой и улыбалась.

Всю дорогу я думал о Яхонтове, слова его отдавались болью в сердце. Он так произносил «…штыки Родины и ничего более», точно просил за это вознаграждения. И потом, был ли я кадровым офицером или нет, армию я любил не меньше. Еще вопрос, кто в будущем окажется оплотом армии, ее костяком — добрые старые «служаки» или новые силы, влившиеся в ее ряды.

Печальные картины проплывали одна за другой: покореженные деревья, сожженные дома, земля, перерытая снарядами, подбитые танки, машины, братские могилы с красными звездочками.

Издали, со стороны передовой, доносился привычный гул.

Грозный, бушующий и беспощадный гул войны. Он как бы звал к себе, притягивал как магнит. И каждый из нас, ощущая его притягательную силу, спешил поскорее влиться в этот грозный водоворот.

Наши сердца влекли нас на запад.

Перевела В. Зинина.