Хильда не может отклонять все приглашения своих коллег. Такая подчеркнутая сдержанность наверняка привлечет внимание. Сегодня празднуется капитуляция Парижа, и отказаться просто нельзя.

В сопровождении Иоахима Хагедорна она отправляется в Целендорф. Там, недалеко от своей квартиры, доктор Паульзен снял кабачок, известный рейнскими и мозельскими винами.

Уже в электричке Хагедорн возвращается к своей излюбленной теме: его брат будет сопровождать фюрера при подписании французами в лесу под Парижем акта о капитуляции. Конечно, непосредственно при церемонии он присутствовать не будет, но он входит в число штабных офицеров, ответственных за организацию и подготовку мероприятия.

— Мой брат сможет сказать, что был там, ощущал, как говорится, горячее дыхание истории. Мы живем в великое время, фольксгеноссин Гёбель. Германский гений перекроит карту Европы, всего мира. Деяния Александра Великого, Юлия Цезаря, Наполеона Бонапарта поблекнут перед победами нашего фюрера!

Почти то же самое Хильда уже читала в «Фелькишер беобахтер», поэтому она углубляется в свои мысли и внимательно начинает слушать лишь тогда, когда голос ее коллеги переходит в доверительный шепот:

— Следующей целью на нашем победном пути будет Лондон или… — Он делает значительную паузу.

Хильда смотрит на него с интересом, однако не слишком явным. Она знает, что его не надо подгонять.

Хагедорн еще больше понижает голос:

— В ставке Гитлера есть еще и другие мнения. Нельзя забывать о великих делах, которые ждут Германию на Востоке. Остается только решить, что раньше. Дар предвидения подскажет фюреру верное решение.

«Да он и в самом деле верит в то, что говорит, — думает Хильда. — Он поддался влиянию напыщенных речей и фальшивых предсказаний судьбы, как и многие миллионы людей в Германии». Иногда ей становится жаль этих ослепленных людей, но она знает, на что способны верующие немцы.

По пути со станции Целендорф Хильда по привычке отмечает все, что привлекает ее внимание. Она запоминает рестораны, яркие витрины магазинов, перекрестки, подъезды, трамвайные остановки, проходы, телефонные будки и таксопарки. Она всегда так делает. Это хорошая тренировка памяти и умения сосредоточиться. Кроме того, она плоха знакома с этой частью города и ее здесь никто не знает. Может, когда-нибудь это пригодится.

Перед началом дружеского торжества, как назвал эта мероприятие доктор Паульзен, он произносит небольшую речь. Он говорит об окончательном поражении заклятого врага, об освобождении немецких земель Эльзаса и Лотарингии, о полководческом даре фюрера, цитирует Ницше:

— «Время малой политики прошло — следующий век ужа ставит вопросы большой политики, он влечет за собой борьбу за мировое господство». — В заключение он упоминает о старом бульдоге, который напрасно скалит зубы в Лондоне: — Сэр Уинстон Черчилль хочет для английского народа крови, пота и слез, а мы заявляем, что все народы германского происхождения в Европе являются естественными противниками азиатских большевистских орд. Быть может, когда-нибудь до господ английских лордов дойдет, что наш рейхсминистр иностранных дел, много лет проработавший в Лондоне, был прав, когда говорил: место Великобритании на стороне германского рейха. У нас один общий враг!

Разговор за жарким, запиваемым прекрасным мозельским вином, идет в основном о смене правительства в Англии и о том, какие последствия это будет иметь для Германии. Правительство Чемберлена должно уйти в отставку 10 мая 1940 года. Бывший первый лорд британского адмиралтейства Черчилль сформировал новый кабинет. Некоторые высказывают мнение, что Черчилль одинаково ненавидит и Германию, и большевиков. Многие, однако, считают, что англичане и немцы как-никак братья по крови — такая точка зрения широко распространена среди дипломатов.

— Французы — это вырождающаяся нация. Куда перебежал еврейский барон Ротшильд? В Париж. Но теперь наши солдаты позаботились о том, чтобы он убрался прочь со своими торговыми лотками, как и его предки.

Слово берет Иоахим Хагедорн:

— Дамы и господа, наши классики предсказывали торжество немецкого духа. От моего брата, который, как вам известно, несет свою службу в штабе верховного командования, я узнал, что немецкий солдат проводит в жизнь основной принцип нашего короля поэтов: настоящий немец терпеть не может французов, но обожает их вино.

Все присутствующие по очереди произносят тосты. Когда подходит черед Хильды, она говорит:

— Английский король поступает так, как велел английский король поэтов. Он призвал к себе сэра Уинстона Черчилля, следуя указанию Уильяма Шекспира: пусть вокруг меня будут упитанные мужи с лысыми головами, которые крепко спят ночью! Так выпьем за то, чтобы сэру Уинстону не спалось.

Тост Хильды производит должное впечатление.

Хагедорн поднимается и обнимает ее:

— Хорошо сказано, моя львица! Я поднимаю свой бокал за праздник, который мы устроим после взятия Лондона!

Хильда обдумывает следующую цитату из Шекспира, но Хагедорн не дает ей покоя. Он выпил больше, чем следовало, и ей приходится пересесть от него к доктору Паульзену.

— Боитесь, что дело дойдет до стычки с Хагедорном?

— Если позволите, господин советник, я отвечу вам словами Шекспира: предусмотрительность — лучшая сторона смелости.

Среди всеобщего веселья Хильда чувствует на себе чей-то печальный взгляд. Она оборачивается. Лицо молоденькой официантки кажется ей знакомым. Она выходит в коридор вслед за девушкой и спрашивает:

— У вас что-то случилось? Может быть, я могу помочь?

Темные глаза девушки наполняются слезами.

— Нет, ничего, госпожа, извините.

— Но я же вижу, у вас что-то стряслось.

Официантка кусает губы, чтобы не расплакаться:

— Мой жених погиб. Я ненавижу войну.

Хильда обнимает девушку:

— Успокойтесь! Так нельзя говорить!

Во взгляде девушки негодование, но Хильда тихо объясняет ей:

— Вас могут услышать.

Теперь темные глаза выражают понимание и благодарность.

— Все веселятся и ликуют. Разве у нас есть основания для этого?

Хильда чувствует к девушке симпатию, но продолжать разговор здесь опасно.

— Когда у вас выходной? Можно, я приглашу вас на чашку кофе?

Чем чаще встречаются их взгляды за время вечера, тем крепче между обеими молчаливое взаимопонимание.

«Имеют ли эти тщеславные, опьяненные победой люди понятие о том, что происходит в сердцах их сограждан? — думает Хильда. — Что они знают о страданиях других? Что они знают о силе солидарности?»

Три дня назад Хильда нашла в почтовом ящике открытку от своей портнихи с просьбой прийти на примерку: «Я отыскала для вас прелестный фасон на осень, фрейлейн Гёбель. О подкладке и прочих мелочах позаботьтесь, как обычно, сами, хорошо?» У этой портнихи всегда лежал ее отрез. Но на примерку Хильду давно не приглашали.

«Прочие мелочи» были записаны на открытке. Среди мерок по только ей известной системе Хильда обнаружила номер телефона и время. Она знала одну телефонную будку, из которой хорошо просматривалась вся улица. Туда она и отправилась к назначенному часу.

Ей ответил мужской голос:

«Майер слушает».

«Я звоню по объявлению. Вы хотели купить клетку для птиц?»

Когда Хильда была еще девочкой, у нее жили две канарейки. Пустая клетка до сих пор стоит в ее кабинете.

«Майер» и «клетка» — это пароль. Хильда слушала говорящего, и сердце ее билось все сильнее. Она узнала, что товарищам удалось благополучно переправить Отто за границу, в нейтральную страну. Окольными путями это известие дойдет и до ее мамы.

Но самая большая радость, тщательно завуалированная ничего не значащими фразами, ждала ее в конце разговора:

«Лютики в этом году на редкость хороши. У любителя цветов все в порядке. Передает привет».

Хильда идет домой по вечернему городу, как всегда, одна. Но она знает, что не одинока. Товарищи не оставят ее в беде. Эта уверенность придает ей силы. Невидимые друзья идут бок о бок с нею к одной цели. Она знает, что бреши, пробитые врагами в их рядах, быстро заполнятся. Тех, кто за них, становится все больше, и когда-нибудь они покинут свое подполье.

Хильда спокойна. Она верит в своих друзей и на нее тоже можно всегда положиться.

Редакция «Берлинер тагеблатт» шумела, как потревоженный улей. В спорах журналистов чувствовались смущение и беспомощность. Экономический спад, охвативший в октябре 1929 года Нью-Йорк, докатился до Европы, до Германии. Эксперты оценивали его как настоящую катастрофу.

«Чего же еще ждать, если уже нельзя положиться на американскую экономику, на курс доллара?»

Редактор отдела экономики доктор Маркус ожидал в передней главного редактора. Хильда, которая работала уже секретарем главного редактора, задавала ему бесчисленные вопросы. Ей хотелось как можно больше узнать о чреватом последствиями кризисе, о причинах его возникновения.

Во всех промышленных странах, и особенно в Соединенных Штатах, склады и магазины были забиты товарами. Почему же при таком изобилии огромное число людей испытывало нужду? Дело в том, что они бедны, они не покупатели. Выпуск продукции, однако, рос и рос, и многие биржевые маклеры и финансовые воротилы утопали в деньгах. Все играли на повышении цен, то есть надеялись на дальнейшие доходы за счет увеличения стоимости акций. В результате ловких махинаций было достигнуто повышение спроса. Закупки и поддержка потенциальных клиентов путем предоставления кредитов, лживые сообщения о крупных операциях, подогревали спекуляции. И вдруг нью-йоркская операция на повышение провалилась. Палку перегнули. Кредиты и сделки аннулировались. Банки приостановили платежи. Обанкротились многие известные предприниматели. Биржевики и финансисты искали выхода в самоубийстве или бежали за границу.

«Но это же настоящее безумие! — повторяла про себя Хильда. — С одной стороны, избыток сырья, неиспользованных товаров и рабочей силы, а с другой — нужда, голод, замерзающие дети. Ткацкие станки простаивают, а текстильщики, как и рабочие других отраслей, остаются без работы!»

Наступление Нового, 1929 года было ознаменовано все усиливавшимся кризисом. И вот Новый год опять не за горами, и доктор Маркус должен составить для праздничного выпуска достаточно оптимистический экономический прогноз.

«А что принесет нам 1930 год, знает только господь бог, во всяком случае не я», — заявил он Хильде.

Она протянула ему лист бумаги:

«Если хотите принять участие в праздновании Нового года, запишите себя, доктор Маркус».

С этим листом Хильда обошла почти всю редакцию. У Сибиллы Кнайф она увидела компанию горячо спорящих журналистов.

«Но это свойственно человеческой натуре! Еще кто-то из древних греков сказал, что каждое исполненное желание уступает место новому. В свободном переложении это означает, как я понимаю, одно — человек никогда не остановится в своих желаниях. Каждый американский миллионер хотел стать мультимиллионером, и некоторые из них перегнули палку. Уверен, что все мы, сидящие здесь, поступили бы на их месте так же». Йохен Брауэр, внешнеполитический редактор «Берлинер тагеблатт», был как раз таким человеком, который смог бы правильно обращаться с пресловутой палкой. Он находил выход из любого положения и всегда умел извлечь для себя выгоду.

«Я не хочу спорить сейчас о том, что называется человеческой натурой, — вступил в разговор Ганс Петер Клийнфельд, самый старший из присутствующих, свободный журналист и, как он сам себя именовал, воинствующий гуманист. Коллеги ценили его глубокие, основательные статьи, ко знали и о его скепсисе и склонности к пессимизму. — Перебои в международной экономике не имеют никакого отношения к человеческой натуре. Шопенгауэр однажды заметил: «Судьба перемешивает карты, а человек играет». И тут уж хоть шельмуй, хоть повышай ставки в надежде на свое счастье, от судьбы не уйдешь. Никто не может противостоять ей».

Хильда больше не могла сдерживаться:

«Человеческая натура! Судьба! Вы бросаетесь красивыми словами, а миллионы честных тружеников лишены куска хлеба. Может быть, человеческая натура виновата в том, что средства производства принадлежат горстке богачей, в то время как бедняк рассчитывает лишь на свои руки? Может быть, это судьба останавливает станки и выбрасывает рабочих на улицу?»

«Вы еще расскажите нам об излишках и прибыли, — прервал ее редактор отдела культуры и театральный критик доктор Бенедикт Вендланд. — Мы ведь тоже читали «Капитал», дорогая фрейлейн Гёбель. Маркс развивает любопытные теории. Но, во-первых, он жил много лет назад, а во-вторых, отмена частной собственности на средства производства все равно не решит всех проблем человечества».

Но Хильда не сдавалась:

«Никто из вас не станет утверждать, что мы живем в разумно устроенном мире. Но изменение существующих отношений отнюдь не является нашим долгом, пусть даже мы сослужим этим добрую службу большей части человечества, так, по-вашему?»

«Браво, детка, дай этим закоснелым писакам!» — поддержала свою протеже Сибилла Кнайф.

Доктор Вендланд проигнорировал ее замечание:

«Главное для человека — это знать, как наиболее верно выразить в творчестве свою точку зрения, и понимать, каким надо быть, чтобы быть человеком. Это не мои слова, фрейлейн Гёбель, это сказал великий мыслитель из Кенигсберга. Об Иммануиле Канте будут говорить и в то время, когда о докторе Марксе все уже забудут».

«Во времена вашей молодости вы, вероятно, принадлежали к числу людей, желающих сделать мир лучшим, коллега? В определенном возрасте все гонятся за социалистическими утопиями. И наша зависть, юная и одержимая, коллега, имеет право на свои фантазии и заблуждения, — с улыбкой снисходительного превосходства умудренного опытом человека обратился к Хильде Кляйнфельд. — Видите ли, моя маленькая фрейлейн, молодость всегда стремится к переменам, перестройке. Но как только вы создадите свою семью и станете матерью, все ваши помыслы пойдут по одному руслу: обслужить и сохранить семью, очаг».

«Аминь!» — насмешливо произнесла Сибилла Кнайф.

«Вы кичитесь своим образованием, а на самом деле скрываете за ним свою беспомощность! Вы прекрасно понимаете, что происходит кругом. И только лень и привычка к удобной жизни мешает вам выйти из игры — ведь пока еще вам живется совсем неплохо. Но это только пока. Послушаешь вас, так вам и Гитлер хорош. Он-то, по крайней мере, откровенно заявляет, что хочет получить самый большой кусок от мирового пирога».

Тут все начали говорить разом, перебивая и не слушая друг друга. Мужчины были так взбудоражены, что даже забыли о вежливости. Всем казалось, что, чем громче они кричат, тем больше правоты в их словах.

В комнату вошел главный редактор, но в пылу спора его никто не заметил, и он спросил Хильду с преувеличенной озабоченностью:

«Вы уже звонили в неотложку, фрейлейн Гёбель? Мне кажется, господа скоро впадут в бешенство, нельзя терять ни минуты!»

Сибилла, зная привычку шефа иронизировать, тоже включилась в игру:

«Я, кажется, могу поставить диагноз, господин доктор Фукс. Мы имеем дело с манией предсказывать судьбу, вызванной хроническим недостатком знаний и опасной неустойчивостью человеческой, то есть, простите, мужской природы».

Спор сразу стих. Хильда знала, что последует дальше: теперь все будут стараться обратить происшедшее в шутку, перещеголять друг друга в остроумии.

«Существует ли предопределение судьбы? — думала она. — Что такое человеческая природа? Ею обычно оправдывают все грехи. Или это просто отговорка? И чем отличается человеческая природа бедняка от природы миллионера? Гитлер может быть от природы злым человеком, по он поддерживает хозяев крупных концернов, они финансируют его, и тут он уже становится опасным. Почему они его финансируют? Не потому ли, что он забивает головы людей своими громовыми речами, и они не могут подумать о создавшемся положении, о таких вещах, как судьба и человеческая природа, о том, что скрывается за этими понятиями. А если человек задумается об этом…»

Соня Кляйн, официантка из кабачка в Целендорфе, обручилась 1 января 1940 года. Летом должна была состояться свадьба. Но она стала вдовой, не побыв еще женой.

— Я не могу праздновать победу, которая принесла мне самое большое несчастье в моей жизни!

Хильда понимающе кивает:

— Вы можете не оправдываться.

Женщины встретились в небольшом ресторанчике возле Александерплац. День клонился к вечеру, обычная ресторанная суета еще не началась, и они могли спокойно поболтать за столиком в углу зала.

— Раньше я никогда не задумывалась о себе, о будущем, вообще о смысле жизни.

Известие о гибели жениха разделило жизнь Сопи на две части: на то, что было до его смерти, и на то, что после.

— Мы знали друг друга много лет, выросли в одном доме. Сначала я совсем не замечала его. Он всегда мечтал стать поваром. Я же считала, что эта профессия не годится для мужчины. А потом стала официанткой, чтобы всегда быть рядом с ним. Мы были…

— Я вспомнила, — перебивает ее Хильда, — я видела вас в «Адлоне».

— Да, мы с Гансом работали там с тридцать седьмого года.

Благодаря своему расположению «Адлон» был излюбленным отелем дипломатов и других сотрудников министерства иностранных дел. Еще до войны, возвращаясь из Варшавы, Хильда часто останавливалась там.

— Место в Целендорфе помог мне получить доктор Паульзен. Я не могла больше оставаться в «Адлоне».

— Понимаю, вас мучили воспоминания.

— Да нет, это не из-за Ганса. Просто большинство клиентов, особенно господа дипломаты, считающие себя очень изысканными людьми, стали для меня совершенно невыносимы. Что для них значит официантка? Крикни «Эй!», и тебя тут же обслужат. И к тому же они считали, что я должна обслуживать их еще и по ночам в номерах. Денег при этом они не жалели. Конечно, большие чаевые делали работу в «Адлоне» весьма заманчивой. Но нет таких чаевых, за которые я согласилась бы продаваться.

— Я понимаю, — отвечает Хильда, и это не пустые слова Соня, тоненькая, с густыми черными волосами, круглыми темными глазами, пушком над верхней губой, крепкой грудью и красивыми ногами, казалась многим мужчинам лишь изысканной, легко доступной дичью. На Вильгельмштрассе — да и не только там — стала популярной страшная поговорка: «Наслаждайтесь, пока идет война; мир будет ужасным!»

Горькая усмешка на губах Сони становится заметнее.

— Для меня нет ничего хуже войны. Она отняла у меня все! Вы знаете… можно, я буду называть нас просто Хильда?

— Конечно!

— Я всегда была одна. У моих родителей больше не было детей. Можно даже сказать, у них была только их торговля, я их интересовала гораздо меньше. С утра до вечера они торчали в магазинчике, продавали всякие кустарные безделушки, сувениры и прочую ерунду. У них не пропадал ни один пфенниг. Они мечтали открыть для меня филиал. Наш магазинчик работал даже по воскресеньям и в праздничные дни, а вдруг зайдут туристы или отдыхающие! До тридцать третьего года они торговали в основном церковными безделушками, потому что поблизости находилась католическая церковь. Потом появился Гитлер, спрос на иконки и розовые венки упал. Родители попытались наверстать упущенное, обратившись к национальным немецким реликвиям и сувенирам. На каждое уличное шествие или парад мой отец выходил со своим лотком. Мать, конечно, больше не посещала церковь, а отец стал членом национал-социалистской немецкой рабочей партии. Судите сами, Хильда, сколько времени они уделяли мне, своей единственной дочери. Со мной никто не играл, не отвечал на мои вопросы, не интересовался моими заботами. Поэтому мне было нелегко и в школе, особенно в первое время. Тяжело было привыкать к общению с другими детьми.

Ганс незаметно заполнил всю мою жизнь. Однажды я поняла, что не могу без него. Он принадлежал мне одной. Он был частью меня. С ним ко мне вернулось детство. Игры, разговоры, общность интересов, тайны — я никогда не была еще так счастлива. Родители ничего не замечали. После ужасной «хрустальной ночи» в ноябре тридцать восьмого дела их снова пришли в упадок. Отец, который всегда плохо разбирался в политических событиях, продолжал делать закупки у еврейского поставщика и, что самое смешное, покупал у него национал-социалистские сувениры. Все товары были конфискованы, разумеется, без компенсации. Мать не перенесла удара, она умерла следующей весной от простого гриппа. Отец замкнулся в себе, стал нелюдим. От проклятого магазина пришлось отказаться. Целыми днями он торчал в своем киоске и стремился получить концессию на торговлю сигаретами. Я его давно уже не видела. Моя жизнь была заполнена Гансом. Теперь она снова пуста. Все кончено.

Хильда знает, что словами здесь не поможешь. Она придвигается ближе. Женщины некоторое время смотрят друг на друга.

— Спасибо, Хильда.

— За что?

— Мне надо было выговориться. Вы очень помогли мне тем, что выслушали меня. Теперь мне будет легче, хотя бы первое время.

Хильде хочется обнять девушку, к которой она испытывает глубокую симпатию. «Работа поможет Соне, — думает она. — Сколько женщин уже оказалось в подобном положении? Скольким еще придется все это пережить? Теперь Соня не одна».

Конспиративная обстановка в семье Гёбель была привычной еще с детских лет. На пороге своей зрелости она уже была введена в круг единомышленников.

В канун Нового, 1930 года она сидела в кругу этих людей. Это ее родители, ее возлюбленный Бруно и гость Гейнер Вильке.

В комнате с нишей для кухонной плиты было тепло и уютно. Мама достала старые гирлянды и цветные фонарики. Комната должна быть ярко украшена, в противном случае жди неблагоприятного года. Глинтвейн хорош, и, как с удовлетворением отметили мужчины, черпак еще не скоро коснется дна миски. В коричневом фаянсовом сосуде обычно хранилось сливовое повидло. Но так как никто не удосужился съездить на речной островок в окрестностях Берлина, где можно купить дешевых слив, то горшок был пуст. Но мужчины считали, что это не так уж страшно. Бруно часто поглядывал на кухонный шкаф, где стояло большое блюдо со свежими пончиками. Мамаша Гёбель видела эти жадные взгляды, однако неукоснительно выдерживала одно из своих твердых правил — начинать есть пончики можно только в первый час Нового года.

Гость Гейнер Вильке, подмастерье бондаря, делился впечатлениями от своих поездок в немецкую провинцию. Он разъезжал как бондарь, мастеря и ремонтируя бочки крестьянам, пивоварам, виноградарям, пекарям, а бадьи и ванны мясникам, и как агитатор и курьер, выполняя поручения партии. О своем последнем пребывании в Баварии, откуда ему пришлось бежать в Берлин, он рассказывал с мрачным юмором:

«Они все исповедуют там три принципа: для женщин это церковь, дом и дети, а для мужчин — домашнее пиво, торговля и Гитлер. Эти твердолобые баварцы еще доставят нам немало хлопот. Там, в гуще баварского леса, я иногда радовался тому, что я чистокровный пруссак. Впечатление такое, что ты попал в средневековье. В горах Верхнего Пфальца, недалеко от небольшого городка Вейден, мне захотелось отдохнуть от пивоваров из Кульмбаха и Байрёйта. Я обосновался в деревушке Мариенау. Там я подрядился починить одному кулаку двенадцать бочек для капусты. Он освятил всех своих коров и быков. И я должен был после починки заговорить все его бочки, чтобы в них не вселился злой дух и не попортил капусту. Я даже придумал подходящий текст. Перед каждой едой — а кормил он недурно — я должен был молиться вместе со всеми. И я молился, не умирать же голодной смертью! Но в отличие от других, твердивших про себя вместо молитв всякие шуточки, я повторял, чтобы не забыть, слова «Манифеста»: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака». Остальные так громко бубнили свои заклинания, что мои слова никто не мог расслышать. Но даже если бы и расслышали, вряд ли бы поняли. Я сам насилу понимал этих баварцев, когда они обращались ко мне!

А в последний вечер, когда над столом уже носился аромат жареной свинины с капустой, я увлекся «Манифестом», радовался, что ничего не забыл, и даже не заметил, как вокруг стало тихо. Общая молитва закончилась, и мой одинокий голос был слышен особенно громко и отчетливо: «Но современная буржуазная частная собственность есть последнее и самое полное выражение такого производства и присвоения продуктов, которое держится на классовых антагонизмах, на эксплуатации одних другими. В этом смысле коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности».

Ну, конечно, закончить мне не удалось. Не дожидаясь, пока кулак со своими сыновьями и слугами меня схватит, я выпрыгнул в окно и прямо по сугробам помчался к ближнему лесу. Ох, что бы мне было, если бы они меня догнали!»

Когда смех умолк, все выпили за здоровье веселого бочара и за благополучный исход его поездки в священную Баварию. Одна только Хильда была погружена в раздумье. С сомнением в голосе она спросила у Гейнера:

«Ты говоришь, что убежал прямо из-за стола в чем был? Но в Берлин ты вернулся в своем пальто и со всеми инструментами!»

Все с удивлением посмотрели сначала на Хильду, потом на Гейнера. Но он только расхохотался в ответ:

«Эй, Бруно, поздравляю тебя с такой невестой! Запомни на будущее — она хочет знать все досконально».

«Мы тоже», — пробормотал Фриц Гёбель, а Бруно поднялся со стула и, как судья, выпрямился во весь рост перед Гейнером:

«Обвиняемый Вильке, вы должны говорить только правду, ничего не прибавляя и не утаивая. Расскажите еще раз подробно о вашем бегстве. Прибаутками и выдумками мы довольствоваться не желаем!»

Гейнер Вильке ухмыльнулся:

«Да ради бога! Сами увидите, как это получилось! Ну, значит, убежал я в лес. Это действительно правда. Да и что мне еще оставалось? Ночью я раздобыл длинную лестницу. Я знал, где расположена комната батрачки Лизель. Ну а умения лазать по окнам мне не занимать, чего-чего, а это я умею. Сначала я хорошенько согрелся, причем Лизель помогала мне, как могла. Но потом она начала беспокоиться, так как Макс, старший сын кулака, тоже собирался навестить ее этой ночью. Только она мне успела сказать об этом, как послышался скрип лестницы. Пулей выскочив из кровати, я забрался под нее, убедив еще раз Лизель в том, что отлично лазаю. Из-под кровати все прекрасно слышно. Лизель спросила Макса, куда хозяин запрятал инструменты этого красного из Берлина. Макс, конечно, все выболтал. Потом, когда он наконец убрался, прихватив с собой и лестницу, — ему, конечно, и в голову не пришло спросить, как она очутилась у окна, а может, он решил, что эту услугу оказал ему какой-нибудь святой Килиан, Корбиниан или Флориан, — так вот, когда он убрался, мы с Лизель стали обдумывать, как бы мне достать свои вещи и потихоньку выбраться из дома. Лизель дала мне юбку и большой платок на плечи, и я, одетый служанкой, прокрался, покуда не начало светать, в сарай и забрал свои вещи, а юбку и платок, как мы договорились, оставил в курятнике и припустил из Мариенау к ближайшей станции. Спокойным я себя почувствовал только тогда, когда сел в поезд, идущий в Берлин».

Хильда произнесла среди всеобщего смеха:

«Я пью за Лизель. А товарищу Гейнеру я ставлю в упрек то, что он поспешил с выводами, назвав всех баварцев твердолобыми. Что бы с тобой сейчас было, если бы не Лизель, неблагодарный ты человек! Ты всегда пасуешь перед трудностями во время поездок?»

Эльза Гёбель была согласна с дочерью. А отец и Бруно не приняли ничьей стороны. Они сказали, что сначала надо взглянуть на эту Лизель.

«Вы, пожалуй тоже захотите залезть к ней в окно, — запротестовала Хильда, — от вас всего можно ожидать».

Настроение у всех было прекрасное. Глинтвейн кончался. Старый год был на исходе.

«Принеси-ка миску, — попросил наконец Фриц Гёбель. — Будем разливать свинец. Посмотрим, что нам предскажет знаменитый берлинский свинцовый оракул».

Они расплавили свинец и с ложки опустили в воду. В холодной воде он застывал в виде причудливых фигур. Каждый постарался отгадать, что означает его фигура. Отгадки возникали одна фантастичнее другой.

Бруно показалось, что он видит большую колыбель с полдюжиной прелестных малышей.

У Гейнера получилось что-то крестообразное.

«Это распятие, — застонал он, — значит, баварские святоши не отказались от мысли догнать меня, Где же лестница? Мне опять придется спасаться у Лизель».

Мать попыталась но клубку беспорядочно переплетенных нитей свинца угадать, что ожидает ее сына Карла, который работает в Рейнской области.

Последнюю попытку с остатками свинца предпринял Фриц Гёбель. Коснувшись воды, свинец зашипел и раскатился крошечными капельками. В целом картина напомнила кольцо.

«В вашем доме будет свадьба», — предположил Гейнер.

Фриц покачал головой:

«Фактически они уже давно муж и жена. Когда они поставят штамп в паспорт, это не так важно. Нет, кольцо подсказывает мне, что если мы всегда будем крепко держаться друга друга, то нас никто не одолеет и даже через пятьдесят лет мы опять вместе справим такой же веселый новогодний вечер».

Стрелки кухонных часов отсчитывали последнюю минуту 1929 года. Хильда наполнила стаканы. Все встали, разговор стих. Любые слова были бы сейчас некстати. Все обнялись и расцеловались. Крепкие рукопожатия, которыми они обменялись, означали: мы остались теми же, мы не расстались, мы продолжим наш путь с высоко поднятой головой.

Обнимая отца, Хильда произнесла тихо, но так, чтобы ее слышали остальные:

«Мы не забудем твоего кольца, папа. И мы добьемся того, чтобы все люди могли быть так же счастливы, как мы сейчас. За счастливый тысяча девятьсот тридцатый!»

Хильда Гёбель, родом из рабочей семьи, без пяти минут журналистка, радовалась Новому году, который она проведет вместе со своими товарищами, вместе с Бруно и родителями. Но, несмотря на радость праздника и выпитый глинтвейн, она не могла забыть о беде, пришедшей из Нью-Йорка, из Соединенных Штатов и с быстротой заразной болезни распространяющейся по земному шару. Симптомы ее хорошо известны — кризис, безработица, нужда и голод.

Новый год приходит к людям не в одно и то же время.

Различные временные пояса, а также обусловленные религией обычаи и нравы определяют сроки его празднования. Но везде люди задают себе один и тот же вопрос: что принесет им Новый, 1930 год?

Первый день Нового года был ясным и солнечным. После позднего завтрака Хильда и Бруно пошли прогуляться по Фридрихсхайн. Мать принялась за уборку квартиры. Гейнер Вильке уехал в Бреслау, где его ждала новая работа.

Отец подвинул стул поближе к окну, взял газету — на этот раз не «Роте фане», а «Берлинер тагеблатт», — развернул на нужной странице, прочел заголовок:

ЧТО ТАКОЕ БИРЖА?

«Издревле люди с трепетом задавали друг другу вопрос: «Ты меня любишь?» Теперь этот вопрос утратил свою актуальность… В последние недели куда чаще приходится слышать: «Что такое биржа?»

Этот вопрос звучит во всех странах Земли, на всех языках. От ответа на него зависит жизнь многих людей. Маленький Дональд из Манчестера подвергает строгой проверке биржу своей матери. Ее биржа — это небольшой, потертый на всех швах и углах кожаный кошелек. Он уже не один раз заглядывал туда, но ни разу не находил много денег. Изредка он отваживался вытащить несколько монет. Он думает, что все дело, может быть, в кошельке, в этом кожаном мешочке, в котором всегда так мало денег. Но ведь если отец не найдет работу, в кошельке вообще ничего не будет Как глупо устроили мир эти взрослые! Или эта биржа заколдована? Тогда ее наверняка заколдовал злой волшебник. Почему папа не может с ним справиться? Ведь он все умеет. Почему ему не помогут товарищи? Ведь в Манчестере так много рабочих. Вот если бы они все объединились!

Люсьен Дуриак бежит на своих коротеньких полненьких ножках в порт по хорошо знакомым улицам Марселя. Там стоит так много кораблей! Отец говорил ей, что корабли никто не фрахтует, поэтому матросы и портовые рабочие не имеют заработка. А виновата в этом биржа, которая лопнула. Что такое биржа? Почему она лопается? Иногда отец строил ей карточный домик. Домик разваливался, стоило лишь качнуть под ним стол. Кто же качнул стол под биржей? Лопнувшая биржа находится где-то в Америке. Почему же американцы не следили за ней получше? Отец Пьера — каменщик. Он строит большие дома. Они никогда не лопаются. Быть может, биржа не похожа на обычный дом? Кому она принадлежит? Корабли застыли безмолвно и неподвижно на водной глади Марсельского порта. Одиннадцатилетняя Люсьен обращается к одному из мужчин, которые стоят, молча глядя на воду и корабли: «Ты матрос? Ты был в Америке? Ты видел биржу? Она большая? Отчего она лопнула?» Человек не отвечает. Может быть, он не знает, что ответить? Человек, который побывал в самой Америке, не знает, что ответить?

Нэнси Макпетерсон разглядывает себя в зеркало. Бордовое платье, сшитое специально для первого бала в нью-йоркском отеле «Вальдорф-Астория», выгодно оттеняет ее нежное лицо. Дженнифер заплакала бы от зависти, если бы увидела ее. Жаль, что Дженнифер не приедет. Ее отец проиграл на бирже все состояние. «Это могло случиться и с моим отцом, — думает Нэнси. — После моего шестнадцатилетия он обещал взять меня с собой на биржу. Может быть, он даст мне полезный совет? Это просто замечательно, что по одной бумажке можно выиграть целую кучу денег. Кто в этом ничего не понимает, пусть не суется в это дело, говорит отец. Да, вероятно, есть еще люди, которые не знают, что такое биржа. Что это за люди? Такие, как наш шофер, кухарка, горничная? Эта черная дрянь Сэлли, которая сожгла утюгом мой лучший теннисный костюм, не умеет даже читать! А рабочие на отцовских фабриках? Они, вероятно, тоже глупы, иначе они не стали бы работать на фабрике. А платье действительно чудесное! И зачем ломать себе голову над этими глупыми вопросами?»

Малыш Сэм, крепкий чернокожий подросток, уже несколько дней наблюдает за одетым в красивую униформу коридорным отеля «Вальдорф-Астория». «Негодяй, не хочет даже заболеть, — думает мальчик, — И почему он не сломает себе ногу? Почему он не даст мне тоже подработать? Мама говорит, что, если бы мне удалось получить место коридорного в отеле «Вальдорф-Астория», это было бы все равно что колоссальный выигрыш на бирже». Малыш Сэм знает, что такое биржа. Это когда он может перехватить работу у другого негритянского паренька, если тот заболеет или сломает себе ногу.

За громом и молниями, бурями и непогодами скрывались для наших предков таинственные, могущественные владыки, управлявшие их судьбами. Если кто-то отваживался спросить, что такое молния, ему грозили богами и злыми духами. Современные естествоиспытатели развенчали богов и отвергли духов.

Что такое молния? На этот вопрос ответ найден.

Что такое биржа? В состоянии ли экономисты ответить на этот вопрос? Или они не хотят давать ответа? Неужели никогда не настанет время развенчать богов и отвергнуть злых духов?

Х.Г.»

Фриц Гёбель позвал жену:

«Сядь, Эльза. Прочти-ка, что написала наша Хильда».

Эльза Гёбель прочитала статью очень вдумчиво. Она гордилась своей дочерью. И конечно, она нашла прекрасным все, что ею написано, но все-таки спросила:

«Почему же она сама не ответила на этот вопрос? Может, она тоже не знает, что такое биржа?»

Фриц Гёбель взял у жены газету, тщательно сложил — он хотел сохранить ее.

«Эльза, иногда важнее правильно поставить вопрос. Ответы легко читаются и поэтому легко забываются. А вопросы надолго остаются в памяти. Кто спрашивает, тот размышляет. Хильда хочет, чтобы число думающих людей возросло».

«Одна уже есть!» Эльза Гёбель достала из кухонного шкафа еще одну газету, «Берлинер берзекурир».

«Ну, мать! Ты хочешь сбыть наши акции?» — со смехом спросил Фриц Гёбель.

«Сейчас тебе станет не до смеха. Я не все поняла, Фриц. Быть может, ты поможешь мне разобраться? Или мне подождать, пока вернется наша дочь с зятем?»

Улицы, ведущие к Фридрихсхайн, были почти безлюдны. Видимо, желание провести праздничный вечер в теплой, уютной квартире у большинства людей сильнее, чем потребность в свежем воздухе.

Хильда и Бруно разглядывали дома, магазины и вдруг одновременно остановились у одной из витрин.

«Тебе тоже бросилось в глаза, что в праздники дома выглядят как-то иначе?» — спросила Хильда.

Бруно, внимательно вглядевшись в фасады домов, пожал плечами:

«Не вижу ничего особенного. Такие же каменные коробки, как и всегда».

«Нет, не такие. Некоторые дома я замечаю только по воскресеньям, будто в другие дни их не существует».

«Черт возьми!»

«Можешь поберечь свой дурацкий смех до другого раза. Я же не виновата, что ты смотришь и ничего не видишь».

«А я и не подозревал, что ты по-разному воспринимаешь мир».

«Ерунда! Это особое настроение, оно изменяет очертания фронтонов, крыш, окон и отделки. Даже воздух стал другим. Я чувствую это».

Бруно оживился:

«Вот в чем дело! Значит, не улицы стали другими, а ты сама, ты смотришь на все другими глазами. Извини меня, любимая, я вел себя как глупый мальчишка».

Хильда прижалась к нему:

«Ты реагировал вполне нормально, мой строгий эксперт по экономическим вопросам».

«Ты хочешь узнать, что варит на ужин твоя мать?»

«Нет, я хочу узнать, когда мы снова сможем поехать в Гревенитц за лютиками».

И они стали обсуждать совместные планы на будущее. Это были не совсем конкретные планы, часто они начинались со слова «если»: «Если мы найдем квартиру, если будем жить экономно, если минует экономический кризис, а если он обострится, если, если, если…»

Они стояли в самом начале своего жизненного пути и едва ли могли заглянуть на неделю вперед. Но они были полны надежд и стремлений.

«Не принимай все так близко к сердцу, дорогая, товарищи помогут нам».

Обсуждая проблемы политического развития, оба проявляли куда больше оптимизма, чем при обсуждении своих личных проблем. Хильда была убеждена, что немецкие рабочие смогут разгадать демагогические тирады Гитлера и попытки социал-демократических лидеров успокоить и обмануть рабочий класс.

Бруно больше полагался на широкую разъяснительную работу, которую коммунисты проводили на предприятиях, биржах труда и в других общественных местах.

«Промышленные воротилы, директора банков и крупные владельцы акций доказали свою беспомощность. Они не знают, как выйти из экономического кризиса. Они хотят таскать каштаны из огня руками Гитлера и его фашистских приспешников. Можем ли мы доверить Германию ему и его коричневым бандитам? Нет. Ты права, Хильда. — Бруно крепко обнял ее. — Немецкие рабочие не допустят этого. Нельзя доверять корабль обанкротившемуся беспомощному капитану и алчным офицерам, которые ради корысти готовы объединиться с пиратами против своей же команды. Иначе к чему это приведет?»

Соня Кляйн с изумлением смотрит на круглый партийный значок со свастикой посередине. На скромном костюме Хильды Гёбель он кажется ей отвратительным темным пятном.

— Я бы хотела выпить кофе, — произносит Хильда, чтобы вывести официантку из оцепенения.

— Кофе? Сию минуту, госпожа.

Даже самый внимательный наблюдатель не заметил бы сейчас между ними отношений более близких, чем между клиенткой и официанткой. Соня Кляйн обдумала предложение своей новой приятельницы вернуться работать в «Адлон». Поэтому она, не называя, конечно, имени Хильды Гёбель, обратилась к доктору Паульзену. Она сказала, что никак не может привыкнуть к работе в Целендорфе. Он поворчал на вечные женские прихоти и настроения, но в помощи не отказал. Квалифицированные специалисты стали редки и в области общественного питания, поэтому начальник отдела кадров с радостью принял блудную дочь на прежнее рабочее место. Теперь она снова работает в ресторане отеля, а иногда обслуживает и отдельные кабинеты. Мужчины тоже любят поболтать, и, чем удачнее прошел день, тем с большей охотой они обсуждают его события вечером. А у официантов хорошая профессиональная память.

В бюро информации министерства иностранных дел мужчины с удовлетворением отметили, что симпатичная фольксгеноссин Гёбель, кажется, несколько изменила свой отшельнический образ жизни. Теперь она время от времени показывается в отеле «Адлон».

— Получите с меня, — произносит Хильда.

Вместе с чаевыми Соня Кляйн незаметно забирает крошечную записку и кладет ее в свой кошелек. Прочтет она ее позднее, когда будет одна. Таким образом Хильда назначает ей время и место встречи. Если Соня хочет сообщить что-то Хильде, она пишет прописью число и месяц на счете, который Хильда оплачивает, а потом складывает и прячет в свою сумочку.

Они встречаются у портнихи Хильды, но только как заказчицы. Обе делают вид, что не знают друг друга и здороваются лишь потому, что этого требуют правила вежливости. Хозяйка просит дам немного подождать.

— Ничего, если я оставлю вас на минутку одних? Я работаю сегодня без помощников, а у меня кончились все пуговицы. Вы не будете возражать, если я отлучусь? Магазинчик здесь недалеко, а я бы хотела, чтобы вы взглянули на пуговицы, которые я куплю к вашему платью…

— Теперь можем говорить, Соня.

— Она тоже в курсе дела?

— У Марии работал мастер-еврей. Она знает столько, сколько ей нужно знать.

— Ах, Хильда, я так рада! А сначала я испугалась, не сердись на меня за это.

— Да в чем дело?

Соня прячет глаза от ее испытующего взгляда.

— A-а, понимаю. Мой значок…

— У меня сердце чуть не выскочило из груди от страха. Я думала, что ты предала меня и все это только ловушка.

— А ты думала, что я работаю у них и при этом не скрываю своей ненависти? Есть такая пословица: «С волками жить — по-волчьи выть». Я не собираюсь выть по-волчьи, но я должна жить в их стае, чтобы знать все их слабые места. — Соня смотрит на нее с удивлением. — Конечно, это нелегко. И ты тоже должна скрывать свои чувства, свою ненависть к ним. Никогда не забывай об этом!

Собственно говоря, Соня хотела излить душу, рассказать, как ей приходится пересиливать себя каждый раз, обслуживая избранных гостей «Адлона», с которыми нужно быть всегда внимательной и приветливой. Но теперь она поняла, что Хильде во сто крат труднее, чем ей самой.

— Ну, что ты слышала интересного?

— В основном разговоры об Англии. Я так понимаю, они хотят воздушными налетами и бомбардировками английских городов подготовить почву для высадки десанта. В конце недели у нас гуляли офицеры: летчики, моряки и с ними командир подводной лодки. Они говорили о том, кто первым поставит лживого лорда — так называют Черчилля — на колени. Так вот этот, с подводной лодки, говорил о тотальной блокаде Британских островов, что якобы фюрер уже отдал такой приказ. Уничтожение городов с воздуха только раздразнило британского льва, парни в голубой форме загонят его в угол и прикончат. Но последний удар нанесут десантники совместно с летчиками.

Я запомнила несколько цифр — потопленные корабли и подводные лодки, а также сбитые самолеты. Запишешь?

— Запомню так. Пойми, Соня, записывать сведения можно только если нет другого выхода.

Когда портниха возвращается, обе дамы погружены в разглядывание последних журналов мод. На примерку сначала приглашают Хильду, и она же первая уходит из ателье.

Советник фон Левитцов любит бродить вокруг памятников Бетховену, Моцарту и Гайдну, расположенных в парке недалеко от пруда с золотыми рыбками. Все чаще его влечет в последнее время сюда, к музыкальным гениям германской нации, как он их называет.

На скамейке, стоящей сбоку от узенькой дорожки, он замечает Хильду Гёбель. Она сидит, подставив лицо лучам нежаркого осеннего солнца. Он кланяется, она вежливо отвечает на его приветствие.

— Вы позволите мне присесть рядом с вами, глубокоуважаемая фрейлейн?

«Не может без своих фокусов, — отмечает про себя Хильда. — А впрочем, так оно и лучше. Каждый, кто с ним знаком, знает, что он всегда так держится. Не упускает возможности пофлиртовать. Если бы кто-то из коллег прошел мимо, то подумал бы с усмешкой, что Левитцов наметил себе новую жертву».

— Фрейлейн Гёбель, дело серьезное. Операция «Морской лев» будет проведена уже в этом году.

— Вы уверены?

— Я просто в отчаянии. Все идет именно так, как наметил Гитлер в своей директиве. Иногда мне делается страшно. Этот человек страдает манией величия, и остановить его невозможно. Геринг отдает приказы бомбить военные заводы, казармы и города. Дениц напускает свои подводные лодки на каждое суденышко, пытающееся приблизиться к берегам Англии. Если эта блокада удастся, то битву за Англию можно считать проигранной и богемский выскочка вторгнется в Вестминстер.

— Только без паники, Удо. Блокада не такая уж плотная, вы это сами знаете. А битва за Англию будет проиграна не раньше, чем нога немецкого солдата ступит на английскую землю. Будет ли высажен десант — вот сейчас самый важный вопрос. Вы слышали что-нибудь новое по этому поводу?

— Богатый дядя Сэм, кажется, все-таки собирается помочь своим британским племянникам.

— У вас есть информация из США?

— Соединенные Штаты заключили с Великобританией договор и предоставили в распоряжение королевского флота пятьдесят крейсеров и эсминцев. За это Америка получила право разместить свои базы сроком на девяносто девять лет на Ньюфаундленде, Ямайке, Бермудах, Багамских островах и других британских владениях в Западной Атлантике и Карибском море.

— Черт возьми, дело того стоило! Готовый к услугам дядюшка проявил себя неплохим дельцом!

— Почему американцы не действуют активнее, фрейлейн Гёбель?

— Это не отвечает интересам большого бизнеса. А может быть, советники Рузвельта иначе оценивают события.

— При наступлении итальянских войск в Северной Африке не были выдержаны сроки. В ставке фюрера состоялись первые совещания по вопросу о создании немецкого корпуса в Африке.

— Для мистера Черчилля это будет радостное известие, Удо. Вы только подумайте! Африканский корпус и десант в Англии — это уж слишком даже для человека, страдающего манией величия. Я боюсь, что у него другие планы. Удо, сознайтесь, вам известно еще что-то.

— Во Франции усилилось движение Сопротивления. Удалось установить контакт с офицерами английской контрразведки. Лондон организовал «управление специальных операций». Это особый орган, в задачи которого входит установление контактов с группами Сопротивления на континенте.

— У вас есть еще что-нибудь?

— Как дела с моими фунтами стерлингов? Я надеюсь, они беспрепятственно поступают на мой счет в швейцарском банке?

— У вас есть основания полагать, что я вас обманываю, господин фон Левитцов?

— Нет-нет, фрейлейн Гёбель. Но вы себе представить не можете, как успокаивает меня вид выписки из банковского счета.

— Удо, вы с ума сошли! Вы что, носите его с собой?

— Вы считаете, что чтение этой бумажки порадовало бы нашего уполномоченного службы безопасности?

— Если вам уже надоело жить, то доставьте ему это удовольствие.

Советник понимает предостережение. Он слышит и нотки озабоченности в голосе Хильды. Но, пересилив свой страх, держится по-прежнему самоуверенно.

— Нет, это меня не устраивает. Я собираюсь прожить тысячу и один год.

— У вас далеко идущие планы, — отвечает Хильда, тоже переходя на шутливый тон, но глаза ее остаются серьезными. — Надеюсь, они осуществятся.

— Я хочу пережить тысячелетний рейх Гитлера хотя бы на один год.

Ежедневный просмотр газет нейтральных стран стал давно привычным делом. И все же Хильда выполняет работу тщательно, стараясь не упустить ничего важного. Она просматривает материал быстро, но очень внимательно. И все же мысли ее невольно переключаются на другое. После длительного молчания снова объявился Тео. Встреча с ним назначена на воскресенье.

Газета «Базлер нахрихтен» дает подробный отчет о первых мероприятиях правительства Петена по переселению из Парижа в небольшое курортное местечко Виши, департамент Алье.

Во всех газетах упоминается некий генерал де Голль. Это еще кто? Почему такая шумиха вокруг французского генерала в Лондоне?

— Господин Хагедорн, — обращается Хильда к своему коллеге, — вы знаете что-нибудь о Шарле де Голле?

Обрадовавшись возможности блеснуть эрудицией, отставной офицер дает ей по-военному короткую справку:

— Бывший генерал танковых войск, военный теоретик, до занятия нами Франции был заместителем государственного секретаря в военном ведомстве Франции.

— Если не ошибаюсь, он имел отношение к событиям на Балканах? — спрашивает Хильда в надежде, что словоохотливый эксперт по Ближнему Востоку обязательно клюнет на эту удочку.

Настроение Хагедорна заметно улучшается.

— Нет, уважаемая коллега, для такой сложной области нужны головы поумнее. С политической точки зрения этот де Голль нуль, как и большинство французских генералов. Он годится разве на то, чтобы писать мемуары. Насколько мне известно, он был членом военной комиссии в Польше, руководимой генералом Вейганом. До Балкан он явно не дорос. Здесь джентльмены из Лондона и их окружение просто развлекаются. Британцы везде, где на карту поставлены их интересы. А Балканы они рассматривают как подступ к ближневосточной сфере влияния. Французскому генералу они не доверят даже чистить свои ботинки.

— Но я только что прочла, что британское правительство признало генерала Шарля Андре Жозефа де Голля главой свободных французов, — возражает Хильда, зная, что таким образом наверняка заставит Хагедорна разоткровенничаться. Он не переносит возражений и поэтому расценивает решение британского правительства как личное оскорбление.

— Но это смешно до абсурда! Англичанин и француз никогда не будут истинными партнерами. Вспомните Орлеанскую деву, вспомните Наполеона! Для старого бульдога Черчилля французы не более чем шахматные фигурки, которые он волен переставлять по своему усмотрению. Прелестные союзники! Вы еще не читали? Английский флот атаковал и потопил в портах Мерс-эль-Кебира и Дакара французские военные корабли. Да если бы не мы, Франция стала бы английской колонией!

— Ну конечно, то, что королевский флот позволил себе у берегов Африки, он не посмеет сделать на Ближнем Востоке! — И Хильда возвращается к своим газетам. «Неужели не клюнет?.. — думает она. — Или приманка была слишком очевидной?»

Хагедорн соскакивает со своего стула и в волнении начинает ходить по комнате.

— Мы не должны недооценивать бриттов. В них сочетается опыт многовекового мирового господства с природными преимуществами германской расы. Они, конечно, ничего не могут противопоставить гению фюрера, но они еще доставят нам немало хлопот, особенно на Ближнем Востоке. Я бы мог рассказать вам о кое-каких выходках британских агентов…

«Это как раз то, что мне надо», — думает Хильда.

Но уже первые слова эксперта по Ближнему Востоку прерывает телефонный звонок. Он в бешенстве хватает трубку, недовольно произносит:

— Хагедорн слушает! — но через секунду сбавляет тон: — Разумеется, господин советник, в любое время! — Он поспешно собирает некоторые документы и подчеркнуто равнодушно, хотя видно, что его прямо распирает от гордости, обращается к Хильде: — Ничего не поделаешь. Шеф хочет посоветоваться со мной по одному вопросу.

Хильда снова возвращается к своим газетам, но сосредоточиться ей удается с большим трудом.

Небо в воскресный полдень почти сплошь затянуто облаками. На дороге, ведущей через Тегельский лес в направлении Креммена, людей и машин в этот час мало. Только молодая женщина быстро едет на велосипеде из города. Неподалеку от станции Хайлигензее она слезает с велосипеда, озабоченно ощупывает заднюю шину, достает насос и пытается накачать ее, но безуспешно. Тогда она начинает шарить по карманам, ища что-нибудь подходящее, чтобы починить шину.

Возле нее останавливается «опель-блиц» — машина для доставки товаров. Шофер открывает дверцу и обращается к молодой женщине:

— Вам помочь?

— А у вас есть чем залатать шину?

— К сожалению, нет. А вы куда едете?

— Мне надо в Креммен.

— Я могу подвезти вас. — Любезный шофер вылезает из машины, поднимает велосипед и помогает молодой женщине сесть.

— Ну, Тео, минута в минуту!

— Да и твоя авария произошла точно в назначенный срок.

По их глазам видно, что они рады видеть друг друга. Слова тут не нужны. Хильда склоняет голову на плечо своего спутника. Ощущение такое, словно она вернулась домой после долгих скитаний.

— Как ты жил?

— Мои дела теперь лучше. Я работаю шофером в организации Тодта. Вожу довольно важную персону, иногда он даже доверяет мне свой портфель.

Хильда разглядывает крепкого приземистого человека, который улыбается ей в ответ. Находясь рядом с ним, она всегда заражается его спокойствием. Ей кажется, что Тео ничем не выведешь из себя.

Он догадывается о том, что происходит в душе молодой женщины. Уже с самого начала их совместной работы она видит в нем опытного товарища. Она полагается на него, как на старшего брата. Он вспоминает их первую встречу. Тогда Германия напала на Польшу. Хильда только что вернулась из Варшавы в Берлин и познакомилась с Тео, который должен был ввести ее в курс новых дел. Он никак не ожидал увидеть такую молодую и хорошенькую женщину, но ему удалось скрыть свое удивление. Они быстро нашли общий язык и стали добрыми приятелями, несмотря на то, что встречались нечасто. Друг друга они понимали с полуслова.

«Надеюсь, что она не заметит сегодня моего волнения, — думает он. — Я не должен рубить сплеча. Товарищи доверили ей нелегкое задание. Теперь ей будет еще тяжелее».

Он жил в Берлине с 1935 года под именем Тео Гофмана. Рабочий-металлург Карл Червински из Оберхаузена был в феврале 1933 года схвачен штурмовиками. Нацисты посчитали, что два года заключения помогли ему изменить свои взгляды, и он был отпущен на свободу. Ему удалось скрыться. В Берлине он появился уже под новым именем, с новыми документами и надежной легендой для продолжения прежней деятельности. Но ему пришлось еще несколько лет работать, чтобы проявить себя, прежде чем партия смогла доверить ему новое задание. Из-за повреждения тазобедренного сустава медицинская комиссия вермахта признала его годным только к гарнизонной службе. Когда он рассказывал об этом Хильде, он добавил: «Как видишь, пребывание в концлагере может иметь и положительные стороны».

— У тебя есть для меня какое-нибудь радостное известие? — Хильда смотрит на него с легким упреком.

Тео кажется, что она видит его насквозь, но он улыбается ей, он гордится ею.

— С этой минуты я буду работать под твоим руководством, так было решено. Сведения, которые я буду добывать, пойдут в Центр через тебя. От тебя я буду получать задания. Ты будешь старшей в группе, которую мы с тобой составим. Товарищи возлагают на нас большие надежды, Хильда. Они рассчитывают на тебя, Хильда, и желают нам успеха.

Хильда не отвечает. Она смотрит перед собой через стекло машины, но не видит ни дороги, ни деревьев на ее обочине. «Мне поручают новую работу, — думает она. — Значит, того, что я делала до сих пор, теперь недостаточно. Почему?» И она обращается к Тео:

— Что произошло?

— Состоялось совещание. Ведущие нацистские политиканы и вояки замыслили новый план. Началась подготовка к нападению на Советский Союз.

Этого можно было ожидать, и все же Хильда не на шутку встревожена. Чудовищно опасный зверь готовится к прыжку. Он чует хорошую поживу. Когда же он совершит свой прыжок? Каковы его силы? Как от него защищаться? Мысли обгоняют одна другую.

— Тео, на этот раз они просчитаются.

— Только численность сухопутных войск они хотят увеличить на сто восемьдесят дивизий. Возрастет выпуск продукции военных предприятий. Гитлер надеется на свой план «молниеносной войны».

Небольшой автомобиль катится по загородному шоссе. Двое людей в машине советуются, планируют свои дальнейшие шаги. Они знают своего противника, знают его намерения, его силу, методы, хитрости. Они начали неравную борьбу, но у них есть одно преимущество: враг их не знает.

Господа в серой, коричневой и черной форме, с красными лампасами, золотыми и серебряными погонами, а также их сообщники в безукоризненно сшитых костюмах сидят в прекрасно оборудованных кабинетах, ездят в дорогих автомобилях, созваниваются по телефону, советуются, обсуждают, упиваются мыслью о том, какую поживу принесет им очередное разбойничье нападение. В их распоряжении аппарат власти, неограниченное господство почти над всей Европой, и они мечтают о том, чтобы овладеть всем миром. Один приказ — и тысячи людей отправятся в далекий поход; один звонок — и любой документ, любые нужные сведения лягут на их письменный стол; одно распоряжение — и сотни станков начнут выпускать продукцию, нужную им для осуществления их планов; один росчерк пера — и покатятся с плеч человеческие головы. Эти господа хорошо образованны, они могут толково распоряжаться своей властью. Их сообщники держат под своим контролем многие страны, следят за каждым, кто внушает им опасения, и полагают, что останутся безнаказанными. Всеми доступными средствами они разыскивают своих противников, но они не знают их, не знают ничего о другом мире, который восстал против возврата ко времени первобытного кулачного права. Они ничего не знают о тех людях, которые, располагая гораздо меньшими средствами для своей борьбы, поднялись, чтобы дать им отпор. И они никогда не поймут таких людей.

В действие вновь пущена огромная, страшная машина войны. Ей противостоят Хильда Гёбель в министерстве иностранных дел, Тео Гофман, шофер из организации Тодта, и многие другие, военные и гражданские, в заводских цехах, бюро и военных штабах. Что дает им силу и уверенность в успехе? Они работают в одиночку или небольшими группами, не зная друг друга, но зная, что они не одиноки.

Назначено время следующей встречи. Хильда и Тео прощаются. Слова излишни. Он смотрит ей вслед. «Она похудела, — думает он. — Это женщина, о которой может мечтать каждый мужчина. Она заслуживает всего самого лучшего».

Летний день был так хорош, что даже серые ряды домов в его свете не казались угрюмыми. Хильда, в новом платье, стояла перед зеркалом, любуясь собой, Это платье сшила ей мать. В то воскресенье Хильда впервые надела его. До этого дня 1930 год доставлял ей мало радостей. А теперь лучи августовского солнца пробуждали воспоминания о лугах и лесных тропинках, о купанье в прохладной воде и прогулках вдвоем. Она знала, что Бруно сейчас в пути. Может быть, его удастся застать. Эта мысль придавала ей энергии. Зажав под мышкой старый, поношенный портфель, она покинула родительскую квартиру. Сами родители ушли еще рано утром.

На улице было много людей, они спешили, поодиночке или небольшими группами, не обращая внимания на других прохожих. Хильда с удовольствием присоединилась бы к ним, но у нее другая цель. Тем летом жизнь в Берлине била ключом. Безработные проводили демонстрации, многочисленные партии вели среди своих приверженцев агитационную работу в связи с сентябрьскими выборами в рейхстаг. А национал-социалисты развернули просто невиданную по размаху пропаганду. Откуда у Гитлера, Геббельса и Геринга столько денег? Вероятно, они имеют неограниченные кредиты у наиболее богатых финансистов и промышленников. К тому же Гитлера поддерживают теперь многие представители средних слоев, ремесленники, служащие и даже рабочие. Они слушают его речи и верят, что он поможет им выбраться из вечной денежной кабалы. Будут ли директора банков, угольные и стальные короли финансировать движение, якобы направленное против них? Хильде это кажется неправдоподобным. Людям, обманутым предвыборными обещаниями, надо открыть глаза на тех, кто стоит за спиной Гитлера. Но для этого надо иметь доказательства.

Одному из товарищей удалось добыть документы, свидетельствующие о размещении ассигнований: справки, квитанции, письма. Это уже настоящее оружие в предвыборной борьбе. Чтобы произвести наиболее сильное действие, эти документы должны появиться сначала не в коммунистической, а в умеренной газете.

Хильда несла эти драгоценные бумаги в стареньком портфеле. Она спешила передать их знакомому журналисту, который хотя п не скрывал своих антикоммунистических убеждений, по не меньше ее самой ненавидел Гитлера. Итак, Хильда торопилась к своему знакомому. Восхищенные взгляды, которыми окидывали ее встречные мужчины, не производили на нее впечатления. Бруно это задевало, а она привыкла, что на нее всегда смотрят, а порой просто раздевают взглядом.

Трое молодых людей, разглядывавших Хильду в упор, догнали ее уже второй раз. Их шаги раздавались у нее за спиной. Только бы не пристали! Вот уже и дом знакомого журналиста, который называл себя крестовым рыцарем либерализма и галантно ухаживал за Хильдой.

Трое молодых людей тоже ускорили шаги и приблизились к Хильде.

На прилегающей улице Хильда увидела много женщин с маленькими детьми, они образовали целую процессию. Некоторые несли плакаты с надписями: «Наш отец ищет работу», «Мы голодаем», «Мы хотим работы и хлеба — поэтому голосуем за красных».

Хильда остановилась на тротуаре, чтобы пропустить демонстрацию. Она кивала людям, стараясь показать, что с удовольствием присоединилась бы к ним. Трое молодых людей за ее спиной негромко переговаривались. Она не обращала внимания на их шепот. Вдруг молодые люди бросились на проезжую часть, подбежали к группе детей, оттолкнули в сторону женщину и попытались вырвать у ребенка плакат. Вокруг них тут же собралась толпа. Демонстранты защищались и кричали. Используя свое физическое превосходство, парни попытались пробиться, отбиваясь от женщин и детей палками, на которых был закреплен плакат. И вдруг на палку, которой размахивал один из них, наткнулась маленькая светловолосая девочка.

Хильда не выдержала. Она бросилась в гущу толпы и начала колотить парня портфелем.

«Уберите детей!» — закричала она женщинам.

Оставив женщин и детей, трое парней, словно по уговору, бросились к Хильде. Один из них схватился за портфель и попытался вырвать его у нее из рук.

«Это не уличные грабители, — пронеслось в голове Хильды. — Они хотят отнять портфель. Они с самого начала следили за мной». Она вцепилась в портфель обеими руками, уперлась изо всех сил. С трудом ей удалось оттолкнуть одного из нападающих. Но она с отчаянием почувствовала, что силы ее на исходе. Нет, одной не удержать!

В волнении она не заметила, что мужчин вокруг нее стало больше. Штурмовики отступали, теперь им приходилось обороняться. Но это продолжалось недолго. Получив несколько сильных ударов, они обратились в бегство.

Ошарашенная Хильда стояла на тротуаре. Опасность миновала, но Хильда начала безудержно плакать. Напряжение, злость и страх уступили место глубокому отчаянию. Документы пропали! Она подвела товарищей, не выполнила важное задание!

Около нее хлопотали две женщины. Неожиданно она услышала знакомый голос и сквозь пелену слез узнала Гейнера Вильке, веселого бочара. Он крепко обнял ее и молча протянул свой платок.

Женщины и дети уже преодолели страх и, восторженно галдя, обступили товарищей, так вовремя подоспевших им на помощь.

В подъезде дома Хильда опустилась на скамью, пытаясь взять себя в руки. Возле нее оказались маленькая светловолосая девочка и Гейнер.

«Спасибо тебе. Если бы я была верующей, я бы сказала, что тебя сам бог послал».

«С каких это пор твой Бруно стал богом?»

«Так вы здесь не случайно?»

«Да, это Бруно о тебе позаботился».

«О документах!»

«И о тебе!»

«Ах, Гейнер, что мне теперь делать? Я провалила задание!»

«Ты немедленно отправишься к своему писателю и все передашь ему. — При этом он значительно посмотрел на Хильду, и в его взгляде она увидела что-то такое, от чего у нее сделалось легче на душе. — Фокус-покус! — Таинственным жестом он вытащил из-за спины портфель и с поклоном вручил Хильде: — Правда, он немного пострадал, но все содержимое на месте, в целости и сохранности».

Хильда обняла его за шею и поцеловала:

«Гейнер, я никогда этого не забуду!»

«Согласен, — ответил он смеясь. — Тогда не закрывай свое окно, когда я приду к тебе с лестницей».

Женщины с детьми отправились в путь, с ними и несколько товарищей Гейнера. И Хильда под защитой друзей смело пошла дальше.

Несколько часов спустя она была уже на стадионе «Нейкелльнер», успев как раз к концу большого митинга. Она стояла в толпе незнакомых людей и чувствовала, что все они — часть огромного целого, что ей передаются их сила и уверенность.

При выходе со стадиона раздавали листовки с изложением программы Коммунистической партии Германии по национальному и социальному освобождению немецкого народа.

Подхваченная людским потоком, Хильда шла со стадиона в сторону дома, читая на ходу листовку, и не заметила Бруно, который стоял на углу, высматривая ее.

«Ты, вероятно, читаешь инструкцию по проведению следующей уличной битвы?»

«Бруно! Ты ждал меня?»

«Да разве тебя можно выпускать одну на улицу?»

Он бесцеремонно врезался в толпу, подошел к ней и постарался идти быстрее, чтобы выбраться из людской плотной массы.

Хильда сжала руку Бруно, ловя его взгляд. Она ожидала увидеть упрек, но прочла в его глазах, только заботу и любовь.

В саду-ресторане, за порцией сосисок с пивом, они рассказывали друг другу о событиях этого дня. Вдруг Бруно сделался очень серьезным:

«Хильда, я не могу каждый раз высылать тебе на выручку лейб-гвардию. Ты не должна так поддаваться мгновенному чувству. Нам не подходят люди, которые с такой готовностью подвергают себя риску».

Спустя несколько недель, вскоре после выборов в рейхстаг, к Хильде нежданно явились гости. Утром этого дня она очень удивилась, узнав, что Бруно не сможет встретиться с ней вечером. Да и родители проявили необычную инициативу: вдруг собрались в кино, причем ни за что не хотели взять ее с собой.

«Да что такое? Почему я обязательно должна сидеть одна в квартире?» — возмущалась Хильда.

Теперь она понимала: с ней хотели встретиться два товарища из центрального аппарата, поговорить о ее будущем.

«Я хочу стать хорошей журналисткой. Но мне надо уйти из «Берлинер тагеблатт». Дайте мне возможность устроиться в «Роте фане» или другой партийной газете. Если у меня действительно есть талант, пусть он служит настоящему делу».

«Специалисты говорят, что у тебя есть талант. Твои статьи обращают на себя внимание, легко читаются. Можно смело сказать, что у тебя выработался свой стиль. — Младший из пришедших товарищей смотрел на нее с доброжелательной улыбкой. — Поэтому мы считаем, что проще всего тебе сделать карьеру в «Берлинер тагеблатт», и ты не должна упускать такой шанс!»

«Наплевать мне на это. Если вы мне не доверяете, скажите честно. К разговорам вокруг да около я достаточно привыкла в «Тагеблатт», но я не думала, что в нашем кругу так тоже принято».

Старший из товарищей, к которому она обратила молящий о помощи взгляд, молчал и только внимательно смотрел на нее.

«Ты должна уметь держать себя в руках», — с улыбкой заметил ей младший товарищ.

Хильда почувствовала, как в ней растет недовольство. «Почему они не выскажутся прямо?» — подумала она.

«Ты знаешь, что на этих выборах мы получили на миллион четыреста тысяч больше голосов, чем на прошлых. Четыре миллиона шестьсот тысяч избирателей проголосовали за коммунистическую партию. Большинство буржуазных партий и социал-демократы получили меньше голосов, чем на прошлых выборах. Но национал-социалисты получили в рейхстаге сто семь мест. Шесть миллионов четыреста тысяч немцев в сентябре тысяча девятьсот тридцатого года сделали ставку на Гитлера».

«Вот поэтому я и хочу отныне писать по-новому. Никаких дурацких заметок и статеек о достопримечательностях Берлина или болтовни из светской жизни. Я хочу писать правду, я хочу, чтобы она дошла до людей. Как только рабочие узнают правду об истинных намерениях Гитлера, они перестанут голосовать за него».

«Ты считаешь, что редакторы центральной газеты и других партийных газет не справятся с этим без тебя?» Этот вопрос молодой гость задал без тени упрека.

Хильда опустила голову:

«Простите, пожалуйста».

«Значит, тебе известны истинные намерения Гитлера?» — спросил старший товарищ.

«Я читала «Майн кампф».

«Это его программа. В книге много высокопарных слов. Можно понять, чего хочет Гитлер, каковы его цели. Но знаешь ли ты, что конкретно он планирует сейчас? Знаешь ли ты о его связи с рейхсвером, с финансовыми воротилами? Кем станет Гитлер, что он предпримет на следующий год? Что он будет делать, если действительно придет к власти в Германии?»

Хильда внимательно слушала. Она догадывалась, что самое важное еще не сказано.

«Разве будут они обо всех своих намерениях писать в книгах или газетах? Ты думаешь, их газеты и ораторы говорят чистую правду? Как мы узнаем об их планах, с которых они не говорят с трибуны, но которые готовят тайно?»

«Я не знаю», — неуверенно ответила Хильда. Она не понимала, почему с ней обсуждают этот вопрос.

«Может быть, ты собираешься поехать в Мюнхен, зайти в коричневое здание, положить на стол журналистское удостоверение сотрудника «Роте фане» и заявить: «Господин Гитлер, я журналистка коммунистической газеты, пожалуйста, расскажите мне поподробнее о ваших планах»?»

Хильда понимала, что от нее не ждут ответа на этот вопрос. «Скоро они прямо скажут, — думала она, чего хотят от меня, какое дадут задание».

«Сотрудница буржуазной газеты нацистского толка имеет лучшие перспективы, ты согласна? Но речь идет не только об интервью, о материалах для газетных статен. Товарищ Гёбель, мы должны сделать тебе предложение. Выслушай спокойно, как мы представляем себе твою дальнейшую работу. Мы не требуем ответа сегодня. Ты готова выполнить поручение партии?»

«Да».

«Хорошо. Тогда в первую очередь ты должна прекратить всякие контакты с товарищами по партии и единомышленниками. Но не сразу, это не должно бросаться в глаза. Перемена должна произойти постепенно. Просто ты преодолела юношеский период бури и натиска и стала разумнее. Ты понимаешь, что подразумевают под этим словом немецкие буржуа?»

«Да».

«Кроме того, ты приложишь все усилия к тому, чтобы завоевать надежную позицию в «Берлинер тагеблатт» или в другой почтенной буржуазной газете. Ты должна развивать свой талант. Научись писать так, чтобы к тебе обращались с заказами. Пусть у тебя останется твой оригинальный, запоминающийся стиль, но все, что ты напишешь, должно доставлять удовольствие сильным мира сего. Свое собственное мнение держи при себе. Ты можешь, например, представить себе, что бы хотел увидеть в твоей статье о состоянии экономики Германии господин Гугенберг?»

«Да».

«Если Гугенберг, читая твою статью, скажет, что готов подписаться под каждой строчкой, значит, ты нашла верное направление. Ты должна овладеть новыми специфическими знаниями, улавливать каждый поворот в политике раньше своих коллег и, кроме того, всегда иметь наготове мнение, сходное с мнением господина Геббельса».

«Старые друзья отступятся от тебя, будут презирать тебя».

Хильда чувствовала каждый удар своего сердца. Она попыталась даже задержать дыхание, чтобы ничто не мешало ей внимательно слушать обоих товарищей, которые спокойно, но настойчиво задавали по очереди свои вопросы. Она слушала внимательно, но как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с ней был Бруно! Она боялась, что ей не удастся спрятать от их пытливых глаз свое волнение.

«В трудных ситуациях ты должна уметь держать себя в руках. Советуем тебе развивать в себе это качество. Ничто не должно выводить тебя из себя».

«Мы разговаривали с твоим женихом, товарищем Бруно Керстеном. Он сказал, что ты должна решить все сама».

«Обдумывая наше предложение, не забудь, что тебе придется, вероятно, на некоторое время расстаться и с Бруно. Это будет нелегко для тебя».

Хильда кивнула.

«Кроме нас Бруно будет единственным, кто знает о тебе правду».

Следующий вопрос так явно читался в ее глазах, что они сразу же ответили:

«Твои родители не должны ни о чем догадываться. Может быть, они тоже однажды сочтут тебя отступницей, предательницей. И все же ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должна разубеждать их. От этого будет зависеть и твоя, и их безопасность. Ты понимаешь?»

Конечно, она понимала. Но разве тут достаточно одного понимания?

«А когда ты станешь первоклассной журналисткой, ты добьешься, чтобы тебя послали за границу. И вот только тут, Хильда, и начнется твоя настоящая работа».

На мгновение воцарилась полная тишина. Хильда рассматривала свои руки, удивляясь, что они так спокойно лежат на коленях. Оба товарища глядели на нее, и глаза их выражали тепло и доверие.

«Выскажи все, что у тебя на сердце, Хильда». Эти слова прозвучали тихо, почти нежно.

Хильда встала:

«Позвольте предложить вам чаю?»

Они просидели еще почти два часа. Серьезный топ, соответствующий этому разговору, был забыт. Трое товарищей обменивались мнениями в дружеской беседе. Каждый сознавал, что речь идет о судьбе человека, даже, пожалуй, о большем.

«Все будет не так, как в кино, Хильда. Тебя ждут не развлекательные приключения. Это трудная, каждодневная черновая работа, которую ты обязана выполнять. Ты должна действовать по-научному четко и методично. Чтобы выбрать из массы сведений самую важную информацию, надо иметь не только терпение, но и знания, а еще больше — старание».

«Ты все время должна быть начеку. Но не путай бдительность с недоверием. Если в любой обстановке и к любому человеку ты будешь недоверчива, ты вообще не сможешь работать, не сможешь установить контакт, и у тебя просто скоро сдадут нервы».

«Хильда, ты должна забыть, что ты девушка из рабочей семьи. Они примут тебя в свой круг, только когда ты станешь такой же, как они. Ты должна перенять их манеры, их речь, их привычки и причуды».

«Ты видела в зоопарке хамелеона? Он всегда принимает окраску окружающей среды. Ты должна сделать больше. Только одной окраски будет мало».

«Но не будь и наивной овечкой, которая считает, что ей достаточно только набросить волчью шкуру, чтобы быть в безопасности в волчьей стае. У волков хороший нюх и острые зубы».

Они беседовали очень откровенно. Их связывала не только общая политическая идея, но и общая тайна. Мужчины видели, как непросто Хильде принять решение. Не однажды она сама начинала разговор и тут же меняла тему. Она рассказала о своей работе в редакции.

«Вы даже не смеетесь. Обычно я рассказываю очень забавно».

«Не спеши, Хильда. Подумай, не мучайся. Мы не требуем от тебя решения именно сегодня. Какое бы решение ты ни приняла, никто не будет на тебя в обиде».

Хильда улыбнулась, но эта едва заметная улыбка тут же сошла с ее лица.

«Я боюсь. Боюсь, что не справлюсь».

Мужчины не ответили. Они только смотрели на нее. И вот улыбка появилась снова. Теперь она светилась уже в трех парах глаз.