Солнце палило безжалостно. Брызги из водовозной бочки, падавшие на раскаленный булыжник, испарялись в одно мгновение. Однако Робис не убавлял шага. Он спешил дальше — его ждали в Федеративном комитете.

Это был район лесопилок. Навстречу все чаще попадались фуры с грудами досок, запряженные могучими битюгами. Вот корпуса «Проводника» ненадолго заслонили Саркан-Даугаву; потом река вновь появилась перед глазами. Издали казалось, что на нее наброшено рыжевато-ржавое одеяло; лишь изредка среди бесчисленных плотов мелькали пятна открытой воды, похожие на проруби. На вытоптанном травянистом берегу полдюжины мальчишек за несколько копеек полоскали, отжимали и развешивали простыни для прачечной Парупа. Увидав двух мальцов, которые ловко перескакивали с плота на плот и звали присоединиться к забаве, маленькие труженики не смогли устоять перед искушением. И вот их задорные голоса уже зазвенели, сливаясь с пронзительным скрежетом пилорам. В последнее время игры в «казаков и разбойников» и в «русских и японцев» были забыты. Ребятня теперь превращалась в храбрых боевиков, которые расправлялись с казаками. Игру прервал резкий свист — оставленная в дозоре девочка увидала желтый лакированный экипаж с эмблемой фирмы «Паруп». Мальчуганы со всех ног бросились к берегу, но было поздно — хозяин успел заметить их баловство. Позволив им, в соответствии с традицией, поцеловать себе руку, он принялся направо и налево раздавать затрещины.

Робис невольно замедлил шаг — нанесенная детям обида острой болью отдалась в его сердце. Однако это отвратительное зрелище не смогло настолько завладеть его вниманием, чтобы его тренированный глаз не заметил еще одного наблюдателя. Какой-то человек остановился позади него. Рука Робиса невольно потянулась в карман за оружием. Он обернулся и увидел знакомое, обрамленное пышной светлой бородой истинно русское, добродушное лицо с глазами мечтателя.

— Максим! Кого я вижу? Ты здесь, в Риге! — с трудом поверив своим глазам, воскликнул Робис и принялся трясти руку боевому товарищу, с которым в последний раз виделся в Петербурге у Красина.

Максим был одним из выдающихся боевиков большевистской фракции, хотя своей внешностью скорее напоминал старообрядца.

— Было бы трудно отрицать сей факт… Вот уже два месяца, как я здесь. Расспрашивал о тебе, узнал, что ты по-прежнему в боевом строю, и был рад это слышать. Большего от меня требовать нельзя — дела по горло… Через неделю мне придется стоять на берегу другой реки, — проговорил задумчиво Максим, прощаясь взглядом с Саркан-Даугавой. — Меня перебрасывают на Кавказ. Честно говоря, жаль расставаться с Ригой — хорошие ребята, с такими не пропадешь!.. Но что поделаешь, такова судьба профессионального революционера.

— Да, нелегко, особенно нам, боевикам, — вполголоса отозвался Робис. — Иногда с тоской вспоминаю о тех временах, когда работал пропагандистом… Дело даже не в том, что твоей жизни угрожает опасность, — к этому привыкаешь. Угнетает необходимость убивать — пусть даже врагов. Но разве не заслужили смерть те, кто отнимает у человека самое лучшее — его детство?! Нет, мы делаем благородное дело, и никакой иной доли для себя я не желаю!..

— Помогите! Люди добрые, помогите! — раздался внезапно крик отчаяния, тут же перешедший в хриплый стон.

С револьвером наготове, Робис пинком распахнул дверь лавки. В лавке орудовали два бандита. Один из них правой рукой прижал голову торговца к прилавку, а левой душил его за горло. Второй в лихорадочной спешке вытряхивал содержимое кассы в свои карманы.

После короткой борьбы Робис и Максим разоружили захваченных врасплох грабителей.

— В тюрьму их, окаянных, вешать таких надо! — едва отдышавшись, заорал лавочник. — Зовутся социалистами, а сами грабить ходят!

— Мы — анархисты!

— У вас имеется партийное разрешение на экспроприацию? — спросил Робис.

В ответ раздался издевательский смех.

— С такими разговор один… — И Максим прицелился. — Верните деньги хозяину, и чтобы духу вашего тут больше не было!..

Инцидент был ликвидирован, и боевики пошли дальше вместе.

— Такие случаи наносят большой вред нашему движению, — заметил с горечью Робис. — Мы всячески стараемся никому не причинять ущерба. Недавно вот заплатили одному извозчику, у которого в уличной стычке подстрелили лошадь, хотя, сам знаешь, лишних денег у нас нет. А тут заявляются этакие типы…

— Что правда, то правда. Революцию можно делать только с чистыми руками.

Федеративный комитет, вынужденный часто менять конспиративные квартиры, на этот раз обосновался в длинном приземистом строении, где некогда жил главный конюх «Проводника». Сколотив кругленькую сумму на мошенничествах при закупке кормов, он открыл собственное извозное предприятие. Его кучера и возчики ютились тут же — в закутках над конюшней, а сам хозяин поспешил перебраться в аристократический квартал Форбург, напротив Царского сада.

На крыльце, на самом солнцепеке, сидел старичок и вырезал что-то из дерева.

Никому бы и в голову не пришло, что он охраняет собрание.

— Господам надо чего перевезти? — поинтересовался старичок, не отрываясь от работы.

— Да, на улицу Помощи.

— Тогда придется помочь. — Старичок хитро прищурил глаз и затем добавил: — Опаздываете, товарищи. Идите по лесенке наверх и налево.

Еще поднимаясь по темной лестнице, обветшавшие перила которой местами заменял толстый канат, они услышали громкие, возбужденные голоса.

— Ничего себе конспирация! — недовольно проворчал Робис, но тут расслышал голос Атамана.

Атаман кричал:

— Черт возьми! Что же в конце концов важнее — живые люди, наши боевые товарищи, или какие-то там высокие соображения? Как я могу завтра идти в бой, если знаю, что другие ради меня и пальцем не пошевелят?…

— Это, Атаман, демагогия! — оборвал его не такой громкий, но тоже возбужденный голос. — Мы не имеем права из-за четырех товарищей ставить на карту жизнь многих. При нынешних условиях нападение на тюрьму было бы тактически неоправданным.

— Всё одни фразы! А где же дела? Еще называетесь революционеры! Трусы вы, и больше никто! Жалею, что с вами связался!

— Никто тебя не держит!

— Хорошо! Наконец-то вы сказали, что думаете!

Дверь распахнулась, и на лестницу выскочил окутанный облаком едкого табачного дыма Атаман. Можно было подумать, что он и в самом деле задымился от злости.

Робис положил руку ему на плечо:

— Атаман, подумай, что ты говоришь!

— Тут думать нечего! Нам с этими соглашателями не по пути! Пошли, Робис. Мы с тобой, слава богу, мужчины! Авось и сами вырвем наших из тюрьмы!

— Товарищи из комитета правы! — успокаивающе сказал Робис.

Атаман окинул Робиса негодующим взглядом, резким движением скинул с плеча его руку, и его тяжелые шаги загромыхали по ступенькам. Внизу хлопнула дверь, и он исчез.

Робис понимал, что правда на его стороне. И все же побледневшее лицо Атамана, на котором пламенел свежий шрам, долго стояло перед его глазами.

Когда Робис вошел в низкую комнату, чуть не стукнувшись головой о косую притолоку двери, кто-то из участников совещания с размаху треснул кулаком по овальному столу, стоявшему посередине.

— Это авантюризм! — крикнул он. — Такому сорвиголове нет места в партии!

— Спокойнее, спокойнее! — остудил его Мауриньш. — Если мы будем действовать под влиянием личной обиды, то тоже далеко не уедем. Еще раз взвесим все «за» и «против»… Ну, скажи вот ты, товарищ Максим, сколько могут выставить вооруженных людей русские большевики?

— Мало, — ответил Максим, подсаживаясь к столу. — А в данном случае не дам ни одного. Нападение на тюрьму — не мелкая стычка, какие случаются каждый день. Это будет настоящий бой, который под силу только большому, сплоченному отряду.

— Стало быть, решаем пока отказаться, — заключил Мауриньш. — Опыт партии доказывает, что каждый риск должен быть оправданным. Сейчас потерпеть поражение было бы не просто неудачей. Десятки тысяч колеблющихся потеряли бы веру в силы революции. Разумеется, я не хочу сказать, что это решение принимается раз и навсегда. Если изменятся обстоятельства, может измениться и решение вопроса. В настоящий момент самое важное — множить ряды боевиков, превратить их в настоящую армию революции… А теперь — насчет Атамана.

— Я уже сказал — таким не место среди нас! — сказал человек, который только что горячился, но на этот раз уже более спокойным голосом.

— Боюсь, что мы его больше не увидим, — заметил Робис.

— Ну и что же? — снова встрепенулся тот.

— Мы потеряем прекрасного человека! — обернулся к нему Робис. — Конечно, сегодня он был слишком резок, но этому есть оправдание. Когда в тюрьму посадили любимого человека…

— Не могу согласиться! Я сам только что оттуда. Если бы им угрожала смертная казнь… — Дальнейшие слова потонули в приступе мучительного кашля. Изжелта-бледное лицо говорившего покрылось каплями пота. Годы тюрьмы разрушили его легкие.

— Нельзя ли обойтись без курения?! — крикнул Максим и придавил большим пальцем только что зажженную папиросу. — Ты, Робис, говоришь глупости! Что это за прекрасный товарищ, который не может подчинить свои страсти общим интересам? Покуда твой Атаман не поймет это, от него вреда будет больше, чем пользы.