Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникативную эпоху

Цукерман Этан

Этан Цукерман, директор Центра по изучению гражданских медиа при Массачусетском технологическом институте (MIT), интернет активист и блогер, в своей дебютной книге описывает как социальные сети, транспортные хабы и новые информационные технологии, изменяют нашу жизнь. Новый взаимосвязанный мир функционирует не совсем так, как представляют себе технооптимисты и колумнисты специализированных изданий, но тем не менее он уже существует, и научиться жить в нем, адекватно используя интернет и прочие инструменты во благо, а не во вред, – задача, которая стоит сегодня необычайно остро.

 

Ethan Zuckerman

Rewire

Digital Cosmopolitans in the Age of Connection

© Ethan Zuckerman, 2013

© Дмитрий Симановский, перевод, 2015

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2015

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2015

 

Введение. Секреты и тайны

Семидесятипятилетний аятолла Рухолла Хомейни 14 лет провел в изгнании. Он неустанно критиковал единоличного правителя Ирана шаха Реза Пехлеви, что привело его к вынужденной эмиграции, но не заставило замолчать. С 1977 года он жил в соседнем Ираке, где и нашел новый способ агитации. Поздно вечером, обычно около десяти, после того как толпы пилигримов, пришедших поклониться святилищу имама Али, отправлялись на покой, он читал длинные лекции всем, кто был готов его слушать. В этих направленных против шаха филиппиках он представлял его западнические реформы в свете теорий заговора, связывая их с «евреями и крестоносцами», целью которых было унизить и подчинить себе Иран.

Допуск к расположенному в Ираке святилищу был ограничен – из Ирана туда пускали не более 1 200 человек в год, и некоторые из них возвращались домой с необычным сувениром: кассетой с записью проповедей аятоллы. Кассеты переписывались и свободно распространялись на улицах Тегерана и других иранских городов. Под давлением президента Соединенных Штатов Джимми Картера, требовавшего выполнить обещания и начать реформы, шах приказал своей тайной полиции САВАК не изымать и не уничтожать эти кассеты. На кассетах писали «Соханрани мажаби» – религиозная лекция – и продавали рядом с записями популярных исполнителей. Глава «антиподрывного отдела» САВАК Парвиз Сабети подсчитал, что в 1978 году таких кассет было продано более ста тысяч, а обвинительные речи аятоллы Хомейни услышали миллионы иранцев.

Амир Тахери работал редактором проправительственной газеты, когда эти записи приобрели широкую популярность. Два репортера газеты принесли с рынка кассеты и сели их послушать. Довольно быстро они пришли к заключению, что голос на записи принадлежит актеру, нанятому САВАК, чтобы дискредитировать Хомейни. При всем политическом радикализме, Хомейни был уважаемым ученым. Зачем ему пускаться в теории заговора и рассказывать, что шах заказал портрет вождя всех шиитов имама Али, где тот изображен голубоглазым блондином, а все потому, что шах хочет, чтобы Ираном завладели американские христиане? Если это не шутка, то наверняка попытка выставить аятоллу в невыгодном свете.

Несколько месяцев спустя министр информации Ирана Дарюш Хомаюн опубликовал в старейшей газете страны «Эттала’ат» программную статью под заголовком «Черно-красный империализм». В статье министр разнес аятоллу по косточкам, обвинил его в сговоре с Советским Союзом (поэтому – красный, черный – цвет исламских фундаменталистов), в сотрудничестве с британской разведкой и гомосексуализме. Однако Хомаюн недооценил популярность изгнанника. 9 января 1978 года на улицы вышло 4 000 студентов с требованиями опровержения. Мощная иранская армия быстро разогнала протестующих, но несколько студентов погибли, многие получили ранения.

Гибель студентов запустила лавину протестов, на которые правительство реагировало несоразмерно жестоко, что быстро привело к дестабилизации страны. По шиитской традиции умерших поминают на сороковой день после смерти, эта церемония называется «арбаин». В день поминовения волнения вспыхнули с новой силой и войска шаха убили еще больше протестующих; потом были новые поминки, и новые протесты, и, наконец, всеобщая забастовка. По оценке ученых, в этих выступлениях участвовало 11 % населения Ирана – больше, чем в русской или французской революциях. К январю 1979 года в изгнание отправился уже шах, а Хомейни триумфально вернулся на родину. Более трех миллионов иранцев вышло на улицы, чтобы поприветствовать аятоллу. Четыре месяца спустя подавляющее большинство иранцев проголосовало на референдуме за объявление Ирана исламской республикой.

Быстрое восхождение Хомейни к вершинам власти удивило сторонников шаха, которые видели, как Иран движется от исламского государства к светскому, где женщины имеют право голоса, а страна поддерживает тесные связи с Западом. То, какими средствами Хомейни в скором времени консолидировал в своих руках власть, удивило студентов, которые поддерживали его, поверив в его обещания свободы и антиимпериалистической демократии, а теперь наблюдали массовые казни политических оппонентов аятоллы. Еще больше удивились политические эмигранты, которые вместе с Хомейни прилетели из Парижа в Тегеран, когда по прошествии двух лет они снова оказались в изгнании, если остались живы.

Но больше всех, наверное, удивился Джимми Картер. В канун 1977 года, за несколько дней до первых студенческих волнений, он провозгласил тост за шаха, сказав: «Под мудрым руководством шаха Иран остается островком стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира». Мнение Картера отразилось в отчете ЦРУ, которое в августе 1978 года не придало значения протестам: «Ситуацию в Иране нельзя оценить как революционную или даже как предреволюционную».

Как получилось, что разведка крупнейшей мировой державы проглядела иранскую революцию?

В последние годы холодной войны цели и задачи аналитиков американской разведки начали все более усложняться. Раньше аналитики знали, кто главный противник их страны и какие сведения им нужно добыть: количество ракет SS-9, которые может развернуть Москва, и сколько боеголовок помещается на каждую ракету. Они должны были раскрывать секреты – реальные факты, которые одно правительство скрывало от другого. Однако к 1991 году, когда Советский Союз развалился окончательно, как отмечают в своей книге «Лучшая правда: разведка в информационный век» Брюс Берковиц и Аллан Гудман, у аналитиков появилась новая задача: разгадывать тайны.

Эксперт по компьютерной безопасности Сюзан Ландау считает исламскую революцию в Иране одним из первых признаков того, что разведчикам и аналитикам необходимо было переключиться с секретов на тайны. На первый взгляд Иран был сильным и стабильным союзником Соединенных Штатов в раздираемом конфликтами регионе. Однако столь быстрое свержение шаха и последовавший референдум, который превратил монархию в теократическое государство во главе с Хомейни, серьезно озадачили правительства всего мира. Революция 1979 года стала для разведок неожиданностью, потому что зарождалась она не во дворцах и бараках, но в домах и мечетях. Даже при более внимательном взгляде на Иран спецы ЦРУ уделяли больше внимания боеспособности и вооружению армии, чем кассетным записям, которые продают на рынках. Аналитики проглядели небольшое изменение: с помощью новых коммуникационных технологий иранское общество стало более связанным как внутри страны, так и с остальным миром.

В книге «Большая революция скромными средствами» Аннабель Среберни и Али Мохаммади, участвовавшие в иранской революции, анализируют события 1979 года и подчеркивают роль технологий двух типов: средств передачи информации из-за границы, и средств, позволявших людям внутри Ирана распространять информацию и делиться ей между собой. Сообщение с внешним миром обеспечивали прямая телефонная международная связь, кассеты с проповедями, которые пересылали по почте, радиопередачи международной службы «Би-би-си». Средствами распространения информации служили домашние кассетные магнитофоны и копировальные автоматы, с помощью которых и возникло движение куда более мощное, чем могли предполагать военные и правительства.

Падение автократических режимов Туниса, Египта и Ливии в 2011 году («арабская весна») снова актуализировало вопрос о роли технологий в создании благоприятных условий для социальных изменений. Так что же – это кассетные магнитофоны свергли шаха? Не в большей степени, чем Facebook изгнал Мубарака. Однако в обоих случаях произошел сдвиг на технологическом, политическом и социальном уровнях, и старые способы прогнозирования изменений перестали работать. В процессе поиска секретов – недостающих сведений в рамках в целом понятной системы – мы легко упускаем из виду тайны: события, которые обретают смысл, только когда мы понимаем, какие изменения претерпела сама система.

Вступая в век все возрастающей глобальной взаимосвязанности, мы становимся свидетелями на первый взгляд незаметных, но повсеместных изменений того, как люди общаются, организуются и принимают решения. У нас появляются новые возможности участвовать в разговорах о местной и мировой повестке, и спорить, и убеждать, и быть убеждаемыми людьми, далекими от наших границ. А спорить у нас есть о чем, поскольку наши экономики все более тесно переплетаются, а наши действия, и как частных лиц, и как граждан разных государств, влияют на климат, здоровье и благополучие друг друга. Вполне закономерно, если по мере возрастания этих связей будет расти и количество сопутствующих тайн.

Тайны, которые вышли на первый план в век глобализации, распространяются далеко за рамки политики. Кредиты, которые выдавали в Соединенных Штатах ненадежным заемщикам, запустили процессы, приведшие к крушению инвестиционных банков, что усложнило межбанковское кредитование, что обрушило исландскую экономику, доля привлеченного капитала в которой была весьма высока. Что, в свою очередь, вызвало гнев британских потребителей, которые в один прекрасный момент обнаружили, что их высокодоходные сберегательные счета в исландских банках просто исчезли.

Свадьба в Гонконге приводит к тому, что Всемирная организация здравоохранения отслеживает смертельную эпидемию, которая перемещается от Торонто до Манилы, распространяясь со скоростью авиалиний. Прямая трансляция тунисской революции побуждает студентов Габона выйти на улицы с требованием понизить плату за обучение, а рабочих активистов Висконсина – осадить столицу штата. Корейская поп-песенка, высмеивающая приземленные ценности благополучного района Сеула, каким-то извилистым путем неожиданно становится всемирным танцевальным хитом.

Чтобы узнавать секреты, нужно подсчитать шахты ракет на спутниковых снимках или провести подробный инструктаж двойных агентов. А вот для предотвращения банковского кризиса или борьбы с атипичной пневмонией нам нужны другие навыки и умения. «Для раскрытия тайны требуется глубокое, зачастую нестандартное мышление и полная картина мира вокруг этой тайны», – считает Ландау.

Повсеместное распространение интернета означает, что в наших руках оказались новые источники знаний о том, что происходит в других частях света. Прочесть первую полосу газеты с другого континента бывает легче, чем издание соседнего города. Бесплатная онлайн-энциклопедия предлагает сведения о событиях, их предпосылках и контексте, которые еще десять лет назад нужно было искать в хорошей библиотеке. Google обещает структурировать всю мировую информацию и сделать ее доступной для всех; мы уже привыкли запрашивать его и другие поисковые системы по поводу самых разнообразных секретов: достаточно напечатать «Сколько у СССР ракет SS-9» и нажать «Мне повезет».

Все эти ресурсы помогают нам узнать то, что мы хотим, а вот узнать то, что нам стоило бы, они пока помочь не в состоянии. То, что мы хотим узнать, формируется нашими представлениями о том, что и кто является важным. За новостями нашего города мы следим внимательнее, чем за тем, что происходит за океаном, и жизнью наших друзей интересуемся больше, чем судьбой далеких незнакомцев. Такой подход отражается в наших информационных ресурсах – от газет до социальных сетей; они помогают нам найти то, что мы хотим, но далеко не всегда то, что нам нужно.

Что нам нужно, чтобы понять сложный и взаимосвязанный мир? Это вопрос не только для агентов разведки. Эпидемиологи и руководители предприятий, специалисты по охране окружающей среды и банкиры, политические лидеры и активисты – все стараются справиться с вызовами глобального мира. Нам всем бывает важно встать на точку зрения жителей другой части света, выслушать мнение, расходящееся с нашими сложившимися представлениями, и уделить внимание незнакомому и неожиданному.

От раскрытия секретов к распутыванию тайн мы движемся не только по собственной воле. Наше понимание мира обусловлено средствами, которые мы используем для его познания. Некоторыми из этих средств мы пользуемся уже много веков, другие изобрели буквально в последние десятилетия. Но и те и другие можно усовершенствовать, чтобы они еще лучше помогали нам понимать и исследовать этот мир.

Мы способны создать новые средства, которые помогут нам понять, к чьим голосам мы прислушиваемся, а чьи оставляем без внимания. Мы можем облегчить понимание иноязычных разговоров и сотрудничество с представителями других стран и народов. Мы можем сознательно инспирировать озарения, собирать и использовать неожиданные открытия. Малой доли интеллектуальных усилий, которые пошли на создание сегодняшнего интернета, хватило бы на построение сети, которая помогала бы нам лучше узнавать, шире открывать и глубже понимать наш большой мир.

Мы можем и должны устанавливать новые соединения.

 

Отключение

 

Глава первая. Взаимосвязанность, инфекция, вдохновение

 

Заселяясь в номер 911 гонконгского отеля «Метрополь», доктор Лю Жианлун уже чувствовал себя неважно. 21 февраля 2003 года шестидесятичетырехлетний профессор медицины приехал на свадьбу родственников, но вместо ощущения праздника испытывал сильное утомление. Предыдущие три недели он подолгу задерживался на работе в больнице имени Сунь Ятсена в Гуанчжоу, куда попали сотни пациентов с атипичной пневмонией.

Прогулявшись с шурином по городу, доктор Лю пораньше вернулся в гостиницу. На следующее утро он вышел на Ватерлоо-роуд, добрался до больницы Квонг-Ва и сдался врачам. Уже задыхаясь, он предупредил врачей и медсестер, что является носителем особо опасной инфекции и его нужно поместить в карантинный бокс.

Спустя десять дней Доктор Лю скончался от тяжелого острого респираторного синдрома (ТОРС). Его шурин также вскоре умер. Доктор Лю не был первой жертвой ТОРС, однако его случай выявил способность этой болезни быстро распространяться на большие расстояния. В результате всемирная эпидемия, способная поразить миллиарды, унесла жизни 916 человек.

К моменту, когда доктор Лю, наконец, оказался в карантине, от него уже заразились 12 постояльцев с девятого этажа отеля «Метрополь». Среди инфицированных оказались граждане Сингапура, Австралии, Филиппин, Канады, а также Китая и Гонконга. Одним из тех, кому не посчастливилось получить номер на девятом этаже, был Джонни Чэн, проживавший в Шанхае американский бизнесмен. Он покинул гостиницу через два дня после того, как доктор Лю в нее заселился, и отправился в Ханой. Спустя несколько дней он заболел и оказался во Французском госпитале Вьетнама.

Когда вьетнамские доктора не смогли диагностировать его заболевание, они обратились к Карло Урбани, главному инфекционисту Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) по Западно-Тихоокеанскому региону. Будучи опытным диагностом, доктор Урбани быстро определил, что Чэн умирает от чего-то очень заразного. Он немедленно встретился с вьетнамскими властями, чтобы в больницах страны приняли активные меры по предотвращению эпидемии. Однако к консультациям доктора Урбани прибегли, когда Чэн уже заразил 80 пациентов и работников больницы.

11 марта вьетнамское правительство объявило карантин и изолировало Французский госпиталь. В это время Урбани летел из Ханоя в Бангкок на медицинскую конференцию. Во время полета он почувствовал сильный жар – один из ранних симптомов заболевания. Сойдя с самолета, Урбани изолировал себя и позвонил коллеге из американского Центра по контролю и профилактике заболеваний доктору Скотту Доуэллу, который встретил его в аэропорту. Сидя на расстоянии трех метров, они проговорили почти два часа, пока тайские власти готовили машину скорой помощи и медицинских работников с достаточно защитной экипировкой, чтобы перевести Урбани в больницу. Несмотря на крепкое здоровье Урбани, медики считают, что, работая с пациентами, он десятки раз подвергался воздействию вируса, пока вирусная нагрузка не пробила его иммунную систему. Урбани скончался 29 марта.

Если вы были в Соединенных Штатах во время появления атипичной пневмонии, у вас, возможно, сохранились смутные воспоминания об ограничениях на поездки и неожиданно большом количестве иностранцев в медицинских масках. В США было установлено лишь двадцать семь случаев заболевания, тогда как в Китае зараженных было более семи тысяч. За пределами США болезнь произвела куда более заметный психологический эффект. Специалист по мировому здравоохранению Лори Гаррет пишет по этому поводу: «Большинство американцев вскоре забыли про атипичную пневмонию, однако для многих жителей Азии и Канады период с ноября 2002 по июнь 2003 года стал таким же памятным, как 11 сентября для людей из Нью-Йорка и Вашингтона».

Подобная реакция вполне объяснима: атипичная пневмония – страшное заболевание. Чтобы заразиться, не нужен прямой физический контакт – достаточно некоторое время находиться вблизи инфицированного. Инкубационный период может проходить до десяти дней без каких-либо внятных симптомов, и, значит, носители, перемещаясь, могут распространять инфекцию на огромные расстояния и один человек может заразить десятки, а то и сотни. И примерно в одном из десяти случаев болезнь приводит к летальному исходу.

Во время вспышки 2002/03 годов инфекция распространялась так быстро, что поначалу даже спровоцировала новый виток теории заговора. Мысль, высказанная малоизвестным российским ученым, стала популярной в китайских чатах: столь опасный и быстро распространяющийся вирус наверняка придумал человек. Однако правда оказалась еще более странной и, пожалуй, еще более тревожной. К апрелю 2003 года ученые ВОЗ обнаружили, что вирус ТОРС происходит от гималайской циветты, хищника размером с крупную кошку, обитающего, в частности, в Южном Китае. Как и эбола, сибирская язва и хантавирус, ТОРС пришел из животного мира. Животным вирус может и не приносить вреда, однако от них он передается людям. Межвидовой барьер ТОРС, скорее всего, преодолел через кровь убитых циветт, мясо которых продается на южнокитайских рынках. А от тех, кто употреблял циветт в пищу, вирус уже через людей добрался до доктора Лю и доктора Урбани.

Длительный инкубационный период и легкость передачи – качества, как будто специально созданные для глобального мира. Такие «суперраспространители», как доктор Лю или Джонни Чэн, профессионалы, постоянно перемещающиеся по воздуху из одного глобального города в другой, приносили с собой и вирус. На одном только рейсе China Airways 112 из Гонконга в Пекин 15 марта один пассажир заразил 22 из 126 своих попутчиков. По мере распространения паники люди стали бояться самолетов, общественного транспорта и других общедоступных пространств глобальных мегаполисов. Нахождение в одном помещении с тысячами незнакомых людей – столь привычное для больших городов – вдруг оказалось неоправданно рискованным делом. Как по Эдварду Лоренцу причиной торнадо в Канзасе оказывался взмах крыльев бабочки в Бразилии, чей-то ужин в Китае мог теперь привести к госпитализации в Канаде.

В итоге ТОРС распространился по 32 странам на всех континентах, за исключением Антарктиды, однако пострадало от него лишь 8 422 человека. И хотя распространение вируса с ноября 2002 по март 2003 года шло по экспоненте, к июлю 2003 года ВОЗ смогла уверенно заявить о подавлении эпидемии. В конце концов самым замечательным в истории с атипичной пневмонией стала не скорость ее распространения, но то, как быстро ее удалось остановить.

Сравним статистику по ТОРС с более ранней эпидемией испанского гриппа. С 1918 по 1920 год треть населения мира, примерно полмиллиарда человек, заразилась смертельной формой гриппа, унесшей около 50 миллионов жизней. На самом деле испанка менее опасна, нежели атипичная пневмония. Смертность от испанки достигала 2,5 %, впрочем, многие болели ей не один раз. От атипичной пневмонии умерло 9,6 % зараженных, и особую опасность она представляла для пожилых людей, смертность среди которых достигала более 50 %. Испанка, как и ТОРС, охватила почти весь мир – вспышки были зафиксированы на далеких тихоокеанских островах и за полярным кругом. Однако носители вируса испанки передвигались в эти отдаленные уголки на пароходах и поездах, а не на трансатлантических авиарейсах. Так почему же ТОРС, столь опасная болезнь, так хорошо приспособленная для глобального распространения, унесла сравнительно немного жизней?

Пожалуй, самую существенную роль в этом сыграл интернет. Остановить атипичную пневмонию стало возможным благодаря глобальному сотрудничеству и коммуникациям, а способность врачей по всему миру быть постоянно на связи и обмениваться информацией онлайн сделала сеть основной линией фронта борьбы с болезнью.

Приведя вьетнамские власти в состояние повышенной готовности, итальянский диагност доктор Урбани запустил глобальный процесс по идентификации, диагностированию и сдерживанию ТОРС, процесс, которым руководила Всемирная организация здравоохранения. Через шесть дней после того, как Урбани приземлился в Бангкоке, ВОЗ запустила защищенный сайт, на котором проводились видеоконференции, координировавшие усилия исследователей в лабораториях по всему миру. Они обменивались рентгеновскими снимками легких, чтобы разработать протокол диагностики, который потом разослали по больницам всего мира вместе с рекомендациями по карантину инфицированных пациентов. Эти меры оказались чрезвычайно эффективными – 90 % всех инфицированных ТОРС заболели до того, как ВОЗ распространила свои рекомендации. Для обнаружения уже существующих и новых вспышек атипичной пневмонии ВОЗ использовала GPHIN (Global Public Health Intelligence Network) – Всемирную информационную сеть общественного здравоохранения. Это программный инструмент, разработанный канадским министерством здравоохранения, который сканирует ленты новостей и другие интернет-ресурсы на упоминание возможных вспышек ТОРС и других необъяснимых случаев заболевания. Более трети выявленных GPHIN слухов привели ВОЗ к реальным вспышкам атипичной пневмонии, которые были обнаружены и блокированы.

ВОЗ пришлось отслеживать публикации в газетах и социальных сетях еще и потому, что не все правительства предоставили точные сведения о распространении заболевания. Из всех стран сильнее всего болезнь поразила Китай, при этом китайское правительство больше других препятствовало предоставлению информации о количестве инфицированных, что, конечно, взаимосвязано. Спустя более чем две недели после всемирного предупреждения ВОЗ китайские власти публично заявляли, что в Пекине зафиксировано всего двенадцать случаев атипичной пневмонии. Пекинский доктор Жианг Янйонг лично лечил более пятидесяти инфицированных и понимал, что цифры, приводимые властями, сильно занижены. О своих опасениях он написал имейл на пекинское и гонконгское телевидение, откуда его письмо переслали в газету Wall Street Journal и журнал Time, которые и привлекли к его соображениям внимание мировой общественности. Менее чем через две недели после публикации в Time статьи о ТОРС в Пекине министр здравоохранения Китая и мэр Пекина были уволены. Новый мэр, следуя инструкциям ВОЗ, закрыл школы, дискотеки и театры. Так международное внимание вернуло Китай в ряды всемирной борьбы с атипичной пневмонией.

Возможность делиться информацией, находясь в разных местах, помогла свести к минимуму вызванные ТОРС и карантинами нарушения привычных связей. В Сингапуре, который пострадал от атипичной пневмонии одним из первых, всех инфицированных поместили в одну палату, а после лечения выпустили на домашний карантин, который отслеживался через установленную правительством видеосвязь. Сингапурские власти также не рекомендовали представителям местной китайской общины отмечать Цинмин – традиционный праздник поминовения усопших, когда принято ходить на кладбища и прибираться на могилах предков. Правительство проявило новаторство и в этом вопросе: опасаясь большого скопления людей на кладбищах, власти призывали жителей воспользоваться онлайн-сервисом, позволяющим покупать приношения и оплачивать работу кладбищенского служащего, который приберется и оставит приношение от их имени.

Описывая успех ВОЗ в блокировании распространения атипичной пневмонии, директор ВОЗ по Западно-Тихоокеанскому региону доктор Шигеру Оми размышляет о том, что, если бы не международные авиалинии, болезнь никогда бы не вышла за пределы небольшой региональной вспышки, а ВОЗ не удалось бы так быстро с ней справиться, не будь у нее такого союзника, как интернет. Будь то врачи разных континентов, вместе изучающие рентгеновские снимки, или госслужащие Торонто и Сингапура, обсуждающие условия карантинов, связь позволяет осуществлять важнейшие совместные проекты, впрочем, как и способствует распространению инфекции.

Эпидемия раскрывается, подобно тайне. Мы не знаем, в какой точке планеты она вспыхнет и какие ранее вполне привычные и безопасные действия однажды приведут к ее распространению по всей планете. Чтобы диагностировать и остановить эпидемию, доктор Оми и другие ученые должны быть в курсе как локальных, так и общемировых событий. Широкий взгляд на мир является обязательным условием для определения потенциальной опасности и нахождения оригинального решения проблемы. Всемирная информационная сеть общественного здравоохранения (GPHIN), с помощью которой исследователи ВОЗ собирали слухи и сведения из газет и интернет-ресурсов, оказалась столь полезной именно потому, что искала ТОРС не только в Китае и Гонконге, но во всех уголках света.

ТОРС – это одна из многих глобальных проблем, с которыми мы сегодня сталкиваемся. Нерешенных вопросов еще очень много: быстро меняющийся климат, взаимосвязанные и неустойчивые финансовые системы, конкуренция за пахотные земли и прочие исчерпаемые природные ресурсы. Глядя в будущее с оптимизмом, мы видим множество подобных GPHIN сетей, которые, сканируя горизонт событий, выявляют угрозы, новые возможности и тут же предлагают решения, но все еще нераскрытая тайна бытия как бы намекает, что перспективы наши по-прежнему туманны.

* * *

Если бы в 2010 году вы собрали экспертов по Ближнему Востоку и спросили их, каких они ожидают изменений в будущем году, едва ли кто-нибудь из них предсказал бы «арабскую весну». И уж точно никто из них не назвал бы Тунис возможной точкой возгорания, события в которой повлекут за собой цепную реакцию. Этой североафриканской страной с 1987 года практически безраздельно правил Зин эль-Абидин Бен Али и с тех пор успел привлечь на свою сторону, посадить в тюрьму или выслать за границу всех, кто мог бы конкурировать с ним за власть. Когда в декабре 2010 года зеленщик Мохаммед Буазизи совершил самосожжение, ожидать что его личный протест против коррумпированного правления выплеснется за пределы его родного городка Сиди-Бузид, особых причин не было. Ведь раньше сочетание армейских кордонов, силового подавления протестов, подхалимства местных и жестких ограничений на работу международных СМИ гарантировало то, что информация о выступлениях далеко не распространится.

Только не в этот раз. Видео протестов в Сизи-Бузид, снятые на мобильные телефоны и загруженные в Facebook, дошли до тунисских диссидентов в Европе. Они собрали эти кадры, перевели, снабдили пояснениями и отправили в «Аль-Джазиру» и в другие сочувствующие телекомпании. Популярная в Тунисе «Аль-Джазира» не только информировала зрителей о выступлениях, проходящих в других уголках страны, но и исподволь приглашала их к участию. Бен Али вышел в эфир и то умолял протестующих разойтись, то угрожал им расправой, если они не послушаются. Когда его режим дрогнул и пал, видеозаписи протестов распространились по региону, спровоцировав подобные выступления более чем в дюжине стран, что в итоге привело к падению Хосни Мубарака в Египте и Муаммара Каддафи в Ливии.

Сегодня влияние тунисской революции не оспаривается, однако во время протестов, приведших к изгнанию Бен Али, большей части мира о них было почти ничего не известно. New York Times впервые упомянули о Мохаммеде Буазизи из Сиди-Бузида 15 января, на следующий день после того, как Бен Али бежал из страны. Американская журналистка ливанского происхождения Октавия Наср следила за развитием событий с самого начала и в интервью телекомпании PBS выразила свое неудовольствие: «Четыре недели наши СМИ обходили Тунис стороной. Они не обращали на ситуацию внимания, пока она не стала критической прямо у них на глазах и игнорировать ее дальше было нельзя».

Некоторые наблюдатели выдвигают предположение, что в молчании американских и европейских СМИ отразилась позиция правительств, поддерживающих Бен Али: поскольку Соединенные Штаты видели в нем полезного союзника, СМИ не торопились освещать эту историю. Такой продуманный и циничный сценарий тем не менее не объясняет, почему движение, которое свергло Мубарака, ближайшего союзника США в регионе, получило столь широкую огласку в американских СМИ, заметивших революцию в Тунисе, только когда она уже завершилась.

Этому есть объяснение попроще и без всяких заговоров: большинство американцев и европейцев пропустили революцию в Тунисе просто потому, что не обратили на нее внимания. Протесты вошли в решающую стадию в период Рождества и Нового года, когда большинство населения увлечено мыслями о родственниках и друзьях, а не событиями в мире. Подконтрольная правительству тунисская пресса замалчивала выступления, а сайты независимых СМИ, следивших за событиями, были мало известны за пределами тунисской диаспоры.

Как выяснилось, разведывательные круги США тоже не слишком внимательно следили за развитием ситуации. Позднее президент Обама сделал выговор директору Национальной разведки США Джеймсу Куперу, заявив, в частности, что он «не доволен деятельностью разведки», которая не смогла спрогнозировать падение правительств Бена Али и Мубарака. Председатель сенатской комиссии по разведывательному ведомству сенатор Диан Фейнштейн удивлялась, почему протесты, распространившиеся главным образом через социальные сети, оказались вне поля зрения военной разведки: «Неужели никто не смотрел, что там в интернете происходит?»

Боремся ли мы с эпидемией ТОРС или реагируем на геополитические сдвиги, вызванные «арабской весной», чтобы иметь возможность предугадывать угрозы, прогнозировать возможности и видеть связи, нам необходима более широкая картина мира. Существование мобильной телефонии, спутникового телевидения и интернета предполагает возможность передавать не виданные ранее объемы информации из любой точки планеты. Однако основной парадокс века тотальной связи в том и заключается, что, несмотря на беспрецедентные возможности по обмену сведениями и мнениями между разными частями света, мы нередко сталкиваемся с более узкой картиной мира, нежели в эпоху, когда связь еще не была столь всеобъемлющей.

Сорок лет тому назад, во время вьетнамской войны, отснятые для телерепортажа пленки с линии фронта нужно было сначала перевезти из Юго-Восточной Азии на самолете, потом проявить, смонтировать и только после этого пустить в эфир – все это занимало несколько дней. В наши дни любой кризис – будь то природный катаклизм или неожиданный военный переворот – можно наблюдать в реальном времени с помощью спутниковой связи. Технология заметно упростила работу репортеров, при этом доля международных новостей в эфире американского телевидения сократилась более чем вдвое.

Сегодня, когда к интернету подключены два миллиарда человек, а доступ к мобильной связи есть у шести миллиардов, получить прогноз погоды на Мали или репортаж о политической жизни в Бихаре стало проще, чем когда-либо в истории человечества. Сегодня проблема не в доступности информации, проблема – во внимании, которое мы готовы ей уделить. Проблема эта усугубляется глубоко укорененным свойством уделять несравнимо большее внимание событиям, которые разворачиваются в непосредственной близости и оказывают прямое влияние на нас, наших друзей и родственников.

В «Шести рукопожатиях» – исследовании таких сетевых феноменов, как эпидемии, повальные увлечения и финансовые кризисы, – математик Дункан Ваттс доказывает, что сегодня на нашу жизнь влияют события географически от нас весьма далекие. «Если что-то происходит далеко-далеко и на непонятном вам языке, это не значит, что вас это не касается, – пишет Ваттс. – Тот, кто не понимает этого, не усвоил первый важнейший урок взаимосвязанного века: у всех у нас свой груз ответственности, но хотите вы этого или нет, отвечать нам приходится также и друг за друга».

Необходимость нести ответственность друг за друга заставляет нас переосмыслить то, как мы получаем знания об остальном мире, как мы планируем и принимаем решения, как мы управляем государством и учим детей. Все эти изменения дадутся нам не просто, но все они исходят из простой предпосылки: мы должны начать видеть себя не только гражданами определенной страны, но и гражданами всего мира. Эта идея, конечно, не нова. Одно из ее первых сохранившихся письменных свидетельств восходит к греку, родившемуся в четвертом веке до нашей эры.

 

Космополитизм

Диоген передвигался только пешком или по морю, тем не менее ему удалось осмотреть значительную часть известного его народу мира. Изгнанный из родного Синопа (на побережье Черного моря, сегодня принадлежит Турции), Диоген оказался без гроша на улицах Афин, а затем Коринфа. Следуя учению Антисфена, одного из учеников Сократа, Диоген стал аскетом, что, наверное, было наилучшим карьерным решением, поскольку от земных благ его уже и так избавили. Сведений о его полулегендарной жизни совсем немного, однако большинство специалистов по античности сходятся на том, что Диоген был бездомным и спал в деревянной бочке на галереях афинских храмов.

В своей книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диоген предстает чем-то средним между Вуди Алленом и Олд Дерти Бастардом – выдает саркастические замечания и всячески нарушает приличия. Когда на Агоре его поймали за занятием онанизмом, Диоген не стал извиняться, а сказал, что хорошо, если бы голод утолялся так же – достаточно было бы потереть живот. Когда некоторые соотечественники стали называть его псом (по-гречески κύων, отсюда «циник») и взяли за привычку кидать ему со стола объедки, он отреагировал во вполне собачьем стиле – помочился на своих благодетелей. Одни историки считают Диогена новатором в области философии и важнейшим критиком Платона, другие видели в нем яркого безумца.

При всех странностях своего поведения больше всего Диоген известен тем, что отказывался признавать себя афинянином или синопцем. Вместо этого он объявил себя гражданином вселенной – космополитом: (κόσμος – вселенная, πόλις – город). Диогенов космополитизм нельзя отнести к базовым философским понятиям греческой античности, напротив, это была весьма радикальная позиция. В мире Диогена практически каждый идентифицировал себя с городом-государством, в котором родился и жил. Диоген не столько идентифицировал себя со всем миром, сколько отказывался от ключевого социального признака его эпохи: места происхождения.

Какой бы рискованной позицией ни был космополитизм Диогена в его время, объявить себя космополитом всегда было легче, нежели по-настоящему жить в большом мире.

Со времен Диогена прошло две с половиной тысячи лет, однако возможность взаимодействовать с жителями других частей света появилась у людей совсем недавно. В 1800 году 97 % мирового населения составляли сельские жители. И хотя некоторые сталкивались с другими культурами через приезжих купцов и прочих путешественников, большинство людей никогда не видели человека, который говорил бы на другом языке или поклонялся другому богу. Те три процента, что жили в городах, таких как Афины, до 1800 года, имели редкую возможность беседовать, торговать и отправлять культы рядом с людьми иного происхождения, языка и вероисповедания. И хотя эти первые города и были колыбелью настоящего космополитизма, мы, вероятно, переоцениваем степень имевшего там место культурного взаимопроникновения.

В недавнем исследовании историк Маргарет Джейкоб изучила описания торговых бирж XVIII века в самых космополитичных городах Европы. В описаниях тех лет Джейкоб и обнаружила, что, несмотря на участие маклеров со всей Европы и других континентов, границы между этими группами были незыблемы: «В 1780 году прибывший из Франции инженер набросал схему помещения Лондонской биржи, по которой видно, что разделение конкурирующих групп определялось не только профессией, но и подданством, и религиозной принадлежностью. В плане указаны не только знакомые уже нам классификации place hollandaise, place des Indes Orientales, place Française (фр. – место голландцев, место остиндийцев, место французов), но и новые подвиды: “место квакеров”, “место иудеев”…» Эти маклеры жили в Лондоне и работали на крупнейшей мировой бирже своего времени, однако основу их идентичности составляла национальная и религиозная принадлежность.

По описаниям Лондон XVIII века удивительным образом напоминает сегодняшние мультикультурные города. Вспомним Нью-Йорк, жители которого знают, что на Брайтон-Бич обитают тысячи русскоговорящих, во Флашинге – большое сообщество китайцев, в Боро-Парке – ортодоксальные евреи и хасиды. Преимущество современных мегаполисов еще и в том, что с разнообразием обычаев, еды и идей соприкасаешься, либо случайно сталкиваясь с соседями, либо осознанно сев в метро, чтобы добраться до другого района. Но как часто с нами такое случается? «Претворить идеи космополитизма в жизнь, – замечает Джейкоб, – куда сложнее, чем построить пространство, где люди разных культур жили бы бок о бок».

В 2006 году признанный социолог Роберт Патнэм опубликовал «Рейтинговое исследование социального капитала», результаты которого говорят о том, что американцам еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем они смогут оценить преимущества таких космополитичных городов, как Нью-Йорк. Судя по исследованию Патнэма, «люди, живущие в атмосфере этнического разнообразия, склонны “уходить в глухую оборону”». Они с меньшей охотой голосуют, участвуют в общественных инициативах, жертвуют благотворительным организациям или работают волонтерами, чем американцы, живущие в менее этнически разнообразных городах. У них меньше веры в способность правительства решать проблемы, меньше друзей, они ниже оценивают свое качество жизни.

Раньше социологи предполагали, что контакт между этническими группами ведет либо к улучшению социальных связей, либо к межгрупповому конфликту – «контактная теория» против «конфликтной». Патнэм считает, что данные исследований американских городов указывают на третий путь – «теорию сужения», когда, сталкиваясь с разнообразием, люди сторонятся друг друга и уклоняются от контактов. Если «теория сужения» Патнэма верна, если она объясняет и наше поведение в сети, то перед нами встают неприятные вопросы о потенциальных возможностях интернета и их реальном воплощении. Непросто налаживать связи с людьми другой культуры, даже если они живут в соседнем доме или в одном с вами городе. Уделять внимание проблемам и заботам людей, живущих на другом конце света, еще сложнее.

Американскому философу ганского происхождения Куаме Энтони Аппиа пришлось как следует поразмышлять о космополитизме и присущих ему возможностях и рисках. Воспитанный между Кумаси и Лондоном, сын британского историка искусства и ганского политика, западным философам Аппиа объяснил тонкости религиозной системы ашанти, а своим родственникам в Кумаси – свою позицию открытого гомосексуалиста. Космополитизм, считает Аппиа, – это нечто много большее, нежели умение терпимо относиться к тем, чьи ценности и верования отличаются от наших. Мы можем проявлять толерантность к оскорбляющим наши чувства практикам, просто отвернувшись или не обращая на них внимания, однако такого рода толерантность может привести нас к состоянию глухой обороны, о котором предупреждает Патнэм; состоянию, когда, сталкиваясь с отличиями, мы намеренно ограничиваем свои контакты с внешним миром. Аппиа же, напротив, призывает нас впитывать все самое интересное, плодотворное, созидательное, что проистекает из этих различий.

Основными качествами космополитов Аппиа считает, во-первых, интерес к верованиями и практикам других, желание если не принять и адаптировать, то по крайней мере понять другие способы существования. Как он сам это поясняет: «Достойных изучения путей развития у человечества столько, что никто не ждет, что каждый человек или общество будет ограничивать себя лишь одной моделью». Во-вторых, космополиты вполне серьезно воспринимают свои обязанности перед людьми других культур, даже если их представления в корне отличаются от наших. Наш долг – засвидетельствовать и задокументировать причины, по которым страдают представители иных культур, помочь всем, что в наших силах, и вне зависимости от степени различий относиться ко всем людям на нашем пути как к членам большой, единой семьи.

Из этого двухчастного определения выходит, что, если мне нравятся суши и афропоп, это еще не значит, что я космополит. Этим званием Аппиа награждает лишь тех, кто серьезно воспринимает, а то и действует в соответствии с обязательствами перед людьми и народами, создавшими и блюдо, и музыку. Космополитизм – это тем более не универсальная любовь к человечеству, в особенности выражаемая стремлением «спасти» других через христианство, ислам, демократию или другую миссионерскую религию. Самое время всерьез задуматься о том, что другие возможности нужно изучать и обсуждать, а не подвергать мгновенному осуждению и отрицанию. Открыв для себя такие возможности, мы можем оказаться слегка дезориентированы и не совсем в своей тарелке. Однако для тех, кто стремится к глубокому пониманию действительности, множественность может стать мощным источником вдохновения.

 

Как мы познаем мир

Весной 1907 года Пабло Пикассо пришел в гости к Гертруде Стайн на ее парижскую квартиру. Туда же заглянул Анри Матисс, чтобы показать африканскую скульптуру, которую он приобрел у парижского дилера Эмиля Эйменна. Это была маска племени дан, обитавшего в западной части Кот-д’Ивуара. Пикассо был очарован маской и вскоре после этого потащил своего друга Андре Дерена в Этнографический музей Трокадеро – первый в Париже музей, посвященный антропологии. Сперва Пикассо ждало разочарование: «Запах плесени и запустения схватил меня за горло. Я так расстроился, что тут же решил уйти». Даже тридцать лет спустя Пикассо рассказывал, как его преследует запах этого «ужасного музея».

К счастью для живописи, Пикассо пересилил первоначальное отвращение: «Я заставил себя остаться, внимательно рассмотреть маски и другие объекты, созданные людьми для целей сакральных и магических, чтобы те служили посредниками между ними и неизведанными, враждебными силами, их окружавшими; придав вещам форму и цвет, они хотели преодолеть свои страхи. И тогда я понял, что такое живопись на самом деле».

Посещение музея Трокадеро обозначило начало того, что Пикассо называл période nègre – африканского периода его творчества. В тот же год художник создал один из своих шедевров – «Les Demoiselles d’Avignon» – выразительный портрет пяти обнаженных девушек, лица двух из них сильно напоминают западноафриканские маски. Пикассо стал коллекционировать африканское искусство, выставляя маски и статуэтки вдоль стен своей мастерской, а африканские темы еще не раз встречались в его творчестве, в частности в написанной незадолго до смерти картине «Музыкант с гитарой» (1972). Специалисты считают, что на такие технические приемы, как замена вогнутых линий выпуклыми и трансформация гладких поверхностей в геометрические фигуры, что является основой кубизма, Пикассо вдохновило африканское искусство. Благодаря увлечению африканским искусством Пикассо вступил в переписку с ведущими африканскими интеллектуалами, среди которых был и Леопольд Сенгор, первый президент постколониального Сенегала. Сенгор высоко оценил усилия Пикассо по популяризации африканской темы и поддержку африканской независимости, посвятив ему стихотворение «Masque nègre», опубликованное в его первом сборнике «Chants d’ombre».

Сначала Пикассо установил связь с африканскими влияниями через дистанционное знакомство, которое стало возможным благодаря французскому музею. И лишь поборов свою первичную реакцию на материал, из которого состоит африканское искусство, он вошел в прямые контакты с Сенгором и другими африканцами.

Идея перенести эту ситуацию в сегодняшний день кажется весьма заманчивой, представим: Матисс постит фотографию только что купленной им маски племени дан в Facebook, а Пикассо начинает бешено гуглить похожие картинки. Связь с неизведанным – заразительным и вдохновляющим – установить в реальном мире становится сегодня все труднее. Куда проще найти ее на экране.

Исследователи Калифорнийского университета в Сан-Диего Роджер Бон и Джеймс Шорт подсчитали, что американцы получают информацию 11,8 часа в день, если под информацией понимать теле– и радиовещание, видео, печатную продукцию, разговоры по телефону, компьютер, электронные игры и музыкальные записи. Лишь малая толика уделяется новостям. И все больше времени мы проводим в социальных сетях, где узнаем о повседневных делах и передвижениях наших друзей и близких. В одном только Facebook пользователь сегодня проводит в среднем 13 минут в день. Остальное время мы развлекаем себя, прослушивая музыку, просматривая телепрограммы и видеоролики с прелестными кошечками на YouTube.

Эти три источника информации: новости, социальные сети и культурные медиа – формируют то, что мы знаем и считаем достойным внимания. Если мы постоянно слышим о некоем человеке, месте или событии, мы помечаем воспринятую нами информацию как важную, и уже готовы уделить ей достаточно внимания. И хотя одно из величайших завоеваний интернета – это возможность находить в сети самые неожиданные вещи, на практике то, что мы находим, чаще всего и так расположено недалеко от нашего дома.

В информационных инструментах воплотилась наша склонность уделять внимание событиям, которые влияют на тех, кто нам близок и дорог. В газетах, на радио и телевидении местным или глобальным проблемам уделяется больше внимания, чем международным. Мы предпочитаем смотреть телепрограммы и фильмы на родном языке, а в Facebook скорее станем поддерживать отношения с одноклассниками, чем дружить с незнакомцами. И хотя в таких мощных поисковиках, как Google, можно обнаружить и нигерийские фильмы, и индонезийские новости, поисковики страдают от другого пристрастия: они выдают информацию, которую мы хотим, но далеко не всегда ту, которая нам, возможно, действительно нужна.

Имея в виду совокупность этих пристрастий, нам нужно как следует поработать, чтобы получить толчок, подобный тому, что получил Пикассо, – то есть пережить встречу с неизведанным, которая приведет к вдохновению. Не менее упорно трудиться нам нужно над созданием инструментов, которые предупреждали бы опасности, исходящие от взаимосвязанного мира, будь то зарождающаяся эпидемия, финансовый кризис или провокационное видео. Интернет – не волшебная палочка, он не превратит нас в цифровых космополитов; если мы хотим максимизировать преимущества и минимизировать ущерб взаимосвязанности, мы должны со всей ответственностью подходить к формированию инструментов, с помощью которых мы познаем мир.

 

А ведь предполагалось, что это будет просто

В 1993 году Говард Рейнгольд опубликовал книгу «Виртуальное сообщество», где размышлял о времени, проведенном на электронных форумах, среди которых был и Internet Relay Chat (IRC) – созданный в 1988 году, но по сей день популярный в технических кругах текстовый чат, работающий в режиме реального времени. В книге, главы которой называются «Племена реального времени» или «Япония и сеть», высказывается надежда, что сетевые диалоги со временем станут более честными, открытыми и содержательными, чем все известные нам ранее беседы. «Тысячи людей в Австралии, Австрии, Великобритании, Дании, Германии, Израиле, Испании, Италии, Канаде, Корее, Мексике, Нидерландах, Новой Зеландии, Норвегии, Соединенных Штатах, Финляндии, Франции, Швеции, Швейцарии и Японии в данный момент оказались втянуты в напоминающую рулетку кросскультурную письменную беседу, известную как Internet Relay Chat (IRC)». Далее Рейнгольд вопрошает: «Какие культуры могут возникнуть, если убрать из человеческого дискурса все культурные артефакты и оставить лишь письменное слово?»

Рейнгольд был не первым, кто высказал надежду, что с помощью новых технологий далекие и незнакомые друг с другом люди найдут новые способы общения. В книге «Викторианский интернет» редактор отдела технологий журнала Economist Том Стэндедж приводит перечень оптимистических предсказаний относительно телеграфа или, как называл его один из комментаторов, «шоссе мысли». Среди многих прочих Стэндедж цитирует высказывание историков Чарльза Бриггса и Августуса Маверика по поводу прокладки подводного кабеля, соединившего Соединенные Штаты с Великобританией: «Невозможно представить, что при наличии такого инструмента по обмену мыслями между всеми народами Земли сохранятся старые предрассудки и враждебные отношения».

Появление аэропланов породило схожую риторику. Когда в 1909 году Луи Блерио пересек Ла-Манш, лондонская газета Independent писала, что авиасообщение должно привести к миру, потому что аэроплан, «покоряя расстояние, создает близость, а близость скорее порождает любовь, чем ненависть». Следуя схожей логике, Филандер Нокс, госсекретарь США при президенте Говарде Тафте, предсказывал, что с помощью аэропланов «народы станут много ближе друг другу, и таким образом люди забудут про войны».

В 1912 году пионер радио Гульельмо Маркони заявил в одном из интервью: «В новой беспроводной эре война невозможна, потому что она будет достойна лишь насмешек». Даже после Первой мировой войны, доказавшей абсурдность заявления Маркони, изобретатель Никола Тесла связывал с радио еще более великое будущее: «Полное и идеальное распространение беспроводной связи превратит землю в гигантский мозг… Мы сможем общаться друг с другом мгновенно, вне зависимости от расстояний».

Как и подобает предсказаниям гения, кое-что из того, что Тесла представлял себе в 1926 году, сбылось практически слово в слово. «С помощью телевидения и телефонии мы сможем видеть друг друга лицом к лицу, несмотря на непреодолимые расстояния в тысячи миль; аппарат, делающий подобную связь возможной, будет на удивление прост по сравнению с современным телефоном, его можно будет носить с собой в нагрудном кармане».

Эти и подобные им размышления покажутся знакомыми любому, кто застал первые годы интернета. По мнению историка и специалиста по технологиями Лангдона Виннера, «возникновение всякой новой технологии, обладающей значительной силой и практическим потенциалом, всегда сопровождается волной визионерского энтузиазма, предвещающего возникновение утопического общественного порядка». Такие соединяющие людей технологии, как воздушное сообщение, телеграф и радио, хорошо помогают нам представить еще более взаимосвязанный мир. С этой точки зрения лежащая в основе интернета архитектура – а это ни больше ни меньше сеть, объединяющая сети, – в совокупности с объемом книг и статей, написанных на эту тему за последнее десятилетие, безоговорочно выдвигают идею сети в центр всех визионерских представлений о мире, совершенствование которого происходит посредством связи. А представлений этих такое несметное количество, что они уже породили неологизм «киберутопия».

Термин «киберутопия» употребляется исключительно в критическом контексте. Называя человека киберутопистом, вы намекаете на его наивное, восторженное и в целом далекое от реальности представление о возможностях технологии, а также недостаточное понимание управляющих обществом сил. Интересно, что противоположная установка, а именно уверенность, что интернет-технологии ослабляют общество, огрубляют мысль и провоцируют конфликты, обозначается куда менее нагруженным термином «киберскептицизм». Насколько оба этих термина подходят для нашей дискуссии – вопрос открытый, однако сперва мы рассмотрим, чем привлекателен киберутопизм, в чем его достоинства.

Разговаривая с Говардом Рейнгольдом по скайпу, я упомянул, что собираюсь включить несколько его идей в ту главу этой книги, где будет обсуждаться киберутопизм. Услышав это слово применительно к себе, Рейнгольд разволновался, и в какой-то момент я решил, что он хочет прекратить разговор немедленно. Вместо этого он выдержал паузу, успокоился и заявил, что «ведь и аболиционисты когда-то считались утопистами». Позднее уже в письме он развил эту мысль:

«Я с большим энтузиазмом отношусь к потенциальным возможностям инструментов, облегчающих коллективное действие. Но, как я писал на первых страницах Smart Mobs[его книга о технологии и коллективном действии], люди предпринимают совместные усилия как для созидания, так для разрушения, и оба типа этих коллективных действий можно многократно усиливать… Признавая, что коммунизм и фашизм возникли и распространились как утопии, я предпочитаю обратное умозаключение – под утопическими знаменами люди совершают не только злодейства, но способны также приближать, например, упразднение рабства». [56]

Рейнгольд учит нас не позволять оппонентам переводить дискуссию в нужное им русло. «Киберутопизм» – неприятный ярлык, поскольку соединяет две достойные тщательного отдельного изучения идеи в нечто единое и неуклюже беззащитное. И если убеждение, что связи между людьми, осуществляемые посредством интернета, необратимо ведут ко всеобщему взаимопониманию и миру на земле, не стоит даже защищать, то утверждение, что технологии влияют на то, кого и что мы знаем и считаем для себя важным, куда более сложное и требующее нашего внимательного изучения. Как и в случае с космополитизмом в понимании Аппиа, одного энтузиазма по поводу возможностей межкультурных связей посредством цифровых или иных технологий недостаточно. Цифровой космополитизм, в отличие от киберутопизма, требует, чтобы мы взяли на себя ответственность и воплотили эти потенциальные связи в жизнь.

Если мы отрицаем представление о том, что технологии приводят к неизбежным изменениям, но признаем устремления киберутопистов справедливыми, перед нами возникает проблема: как реорганизовать созданные нами инструменты с тем, чтобы усилить наше влияние на взаимосвязанный мир? Признавая недостатки выстроенных нами систем неизбежными и неизменными, мы расписываемся в собственной лености. Как отмечал Бенджамин Дизраэли в романе «Вивиан Грей»: «Не обстоятельства делают человека, а человек – обстоятельства. Человек – существо самостоятельное и имеет власть над материей». Рейнгольд считает убеждение, что с помощью технологий мы можем построить более честный и справедливый для всех мир, не просто обоснованным – сегодня это практически моральный императив.

 

Будущее для всех

Адепты киберутопизма уверяют нас, что технические новшества ведут к социальному прогрессу и продуктивным связям между людьми различных представлений и верований. Однако история с атипичной пневмонией показала, что взаимосвязанность – это палка о двух концах и, помимо потенциальных возможностей, новых решений грозит распространением заразы. Видео, недавно размещенное на YouTube, – яркая иллюстрация того, насколько важна продуманность и согласованность наших действий, чтобы встреча культур вела к плодотворному сотрудничеству в духе цифрового космополитизма.

Летом 2011 года кинематографист Сэм Бэсил нанял актеров для фильма «Воины пустыни». Актеров нарядили в тюрбаны, хитоны и сандалии и сняли на хромакей в промышленном пространстве калифорнийской Монровии, вдали от голливудских студий. В замысловатом сюжете фигурировали битвы между воинственными племенами, а конфликт был спровоцирован падением кометы. Сценарий был так плох, что актеры потешались над ним между дублями, а режиссер не задерживался на съемочной площадке, даже если актеры путали слова.

1 июля 2012 года Бэсил выложил на YouTube трейлер своего фильма уже под названием «Невинность мусульман». Трейлер объясняет, почему режиссер так халатно отнесся к игре актеров: фильм переозвучили, и теперь герои произносили речи о пророке Мухаммеде, изображая его жестоким озабоченным педофилом. На аудиторию YouTube фильм не произвел большого впечатления, трейлер собрал всего несколько тысяч просмотров, однако он привлек внимание двух открытых противников ислама – пастора Терри Джонса и борца за права коптов Морриса Садека.

И Джонс, и Садек уже неоднократно устраивали антиисламские провокации. Джонс прославился широко анонсированным актом сожжения Корана на девятую годовщину терактов 11 сентября. Его планы спровоцировали протесты в Соединенных Штатах и по всему миру, получили широкое освещение в СМИ и обеспечили ему личную встречу с высокопоставленными официальными лицами США, которые убеждали его не выполнять свои угрозы. В рамках своей новой затеи «Международный день осуждения Мухаммеда», приуроченного к 11 сентября 2012 года Джонс разрекламировал фильм Бэсила среди своих последователей. Садек, известный коптской общине своими частыми письмами, уничижающими ислам, выложил видео Бэсила с арабскими субтитрами на сайт своей организации – Всеамериканской коптской ассамблеи. Кроме того, он разослал сотни имейлов со ссылкой на фильм своим коллегам в Египте.

В итоге «Невинность мусульман» попалась на глаза египетскому телеведущему по имени Шейх Калед Абдулла. Абдулла работает на каирском спутниковом канале Al-Nas, известном своей консервативной исламской позицией. По религиозным мотивам на канале нет телеведущих женщин, и, когда 8 сентября Аблулла запустил в эфир отрывок из фильма, подав его как очередные нападки американцев на ислам, лица актрис были заретушированы. Видео дублировали на арабский, поэтому услышать, что английский текст перезаписан и слеплен из нескольких кусков, было невозможно, а Абдулла и другие комментаторы утверждали, что американское правительство то ли спонсировало, то ли как-то иначе поддержало фильм, который показали в Соединенных Штатах по «государственному телевидению».

Канал Al-Nas смотрят по всему арабскому миру, и 11 сентября 2012 года египетские и ливийские зрители канала отреагировали на нашумевший эфир, устроив демонстрации протеста у американских посольств в Каире и Бенгази. В Каире протестующие проломили внешнюю ограду посольства, сорвали американские флаги и подняли черные знамена с надписью «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его».

В Бенгази протесты привели к еще более серьезным последствиям. Возмущенные фильмом боевики исламистской организации «Ансар Аль-Шариа» подожгли здание американского посольства, внутри которого находился посол Кристофер Стивенс и другие служащие. Стивенс и еще четыре человека погибли от отравления дымом. Несмотря на резкое осуждение, которому подверг фильм президент Барак Обама, а также повышенные меры безопасности, к которым пришлось прибегнуть по всему Ближнему Востоку, протесты вспыхнули в Сомали, Пакистане, Судане, а также в таких удаленных странах, как Австралия и Бельгия.

Уличные волнения и насилие – это именно то, чего и добивались создатели фильма. Считается, что под псевдонимом Сэм Бэсил скрывается Накула Басела Накула, живущий в США египетский копт с криминальным прошлым. Сначала целевой аудиторией своего фильма Накула считал мусульман, проживающих в Лос-Анджелесе. 23 июня 2012 года он снял кинотеатр и показал там свое творение под названием «Невиновность бен Ладена». Предварительно он разместил в местной газете объявление на арабском, рассчитывая, что на него клюнут те, кто действительно считает бен Ладена невиновным. Накуле не удалось спровоцировать местных мусульман – на показ почти никто не пришел. Однако Джонс и Садек как следует поработали, чтобы новый фильм увидело и оскорбилось как можно больше людей. Джонс и Садек настаивают, что ислам – опасная религия, поэтому поджог посольства в Бенгази – это их победа, неопровержимое доказательство их утверждения, что ислам – это прежде всего насилие.

По манере поведения в сети Накула, Садек и Джонс – типичные тролли, которые стараются захватить дискуссию с помощью оскорбительного или разжигающего ненависть контента, надеясь таким образом спровоцировать соответствующую реакцию. Специалист по интернету Юдит Донат отмечает: «Тролль прикидывается разумным участником дискуссии, разделяющим общую озабоченность и интересы группы», но его основная цель не участие в дискуссии, а разжигание вражды. Поскольку тролль не может действовать открыто, для успешной сетевой деятельности требуются определенные навыки. Если сразу перейти к оскорблениям, разговор может быстро закончиться, а вот плавный переход от разумных комментариев к провокационным вызывает желаемый накал возмущения. Со временем пользователи сети научились вырабатывать иммунитет против троллей. «Просьба троллей не кормить» – таково обычное предостережение, иными словами, если кто-то пытается вас оскорбить, не стоит ему отвечать. Однако сетевой экосистеме в целом еще предстоит выработать надежную защиту от троллей.

Возможно, для западного зрителя и очевидно, что единственная цель «Невинности мусульман» – спровоцировать возмущение, но, когда его дублируют на арабский и представляют как новый фильм, созданный для широкой американской аудитории, все уже не так очевидно. Этот фильм можно рассматривать как инфекцию, использующую определенные предрасположенности нашей медиасистемы.

В то время как некоторые деятели ближневосточных СМИ активно ищут доказательства преследования мусульман Соединенными Штатами, американские СМИ со времен терактов 11 сентября уделяют несоразмерное внимание совершенным мусульманами насильственным действиям. Протесты отлично вписались в уже сложившийся набор интерпретаций американских СМИ, проиллюстрированный обложкой журнала Newsweek от 24 сентября 2012 года. На ней под заголовком «Ярость мусульман» изображены орущие бородатые мужчины.

Тролли, состряпавшие «Невинность мусульман», используют в своих целях обе эти схемы. С одной стороны, они представляют ближневосточным мусульманам доказательство того, что американцы настолько не понимают и не уважают ислам, что сотни людей готовы работать над созданием фильма, оскорбляющим Пророка. С другой – последующие протесты играют на руку американским СМИ, которые с большей охотой освещают внезапные проявления насилия, нежели процессы куда более важные, но не такие яркие визуально – например, создание ливийской конституции и мирные выборы в Египте. Обложка Newsweek призывает нас взглянуть на протесты в Ливии глазами Накулы и пастора Джонса, то есть как на доказательство непредсказуемой и насильственной природы ислама. Представление о космополитизме Аппиа предполагает более глубокий взгляд и попытку разобраться, не является ли ситуация более сложной, нежели кажется на первый взгляд. Немного усилий и более широкий взгляд на вещи открывают перед нами возможности совершенно иных интерпретаций.

Марк Линч, ведущий специалист по арабским СМИ, отмечает, что, несмотря на применение насилия, протесты «на самом деле были куда менее значительны и по размаху, и по числу участников, чем, например, события “арабской весны” прошлого года, уступая даже продолжающимся и происходящим практически каждую неделю продемократическим демонстрациям во многих арабских странах». Одним из таких выступлений, не получивших широкой огласки в западных СМИ, стала демонстрация 21 сентября, через 10 дней после поджога американского посольства в Ливии, «когда десятки тысяч возмущенных граждан вышли на улицы Бенгази, протестуя против действий боевиков и нападения на посольство США». На следующий день протестующие пришли к расположенной в одном из пригородов базе «Ансар Аль-Шариа», боевики которой считаются виновниками поджога американского посольства, и вынудили их покинуть место дислокации.

Чтобы высказаться по поводу ярости мусульман, отмечает Линч, за перо схватились десятки публицистов, а вот массовые выступления в поддержку Соединенных Штатов вдохновили очень немногих. Публицисты, о которых говорит Линч, могут почерпнуть вдохновение в выложенном на YouTube видео, представляющем совсем другой взгляд на события в Бенгази. В видео, снятом ливийским активистом по имени Фад Аль-Бакуш, видно, как десятки мужчин несут посла Стивенса, потерявшего сознание от удушья, из задымленного здания посольства в машину, чтобы отвезти его в больницу. Обнаружив, что Стивенс еще дышит, они восклицают: «Слава Аллаху».

В то время как десятки тысяч жителей Бенгази вышли на улицы, чтобы выразить несогласие с этим проявлением «ярости мусульман», американские мусульмане отреагировали на обложку Newsweek не так громко, но более остроумно и язвительно. Редакция журнала решила сопроводить материал высказываниями читателей и пригласила всех желающих поделиться своими мыслями в сети, используя хэштег Twitter #muslimrage (#яростьмусульман). Сотни мусульман в Америке и других странах откликнулись на призыв и стали выкладывать свои фотографии с постными лицами и подписями, в которых выражали #яростьмусульман по поводу самых обыденных забот. На сайте http://muslimrage.tumblr.com/ собрана коллекция таких фотографий, где среди прочего есть такие подписи:

Из книжки выпала закладка, теперь придется искать, где я остановился.

#ЯростьМусульман

кебаб подгорает! почему не сработал таймер?

#ЯростьМусульман

Трехчасовая лекция завтра в 8 утра. За что?

#ЯростьМусульман

Твиты с хэштегом #яростьмусульман указывают на очевидное: погромщики представляют бесконечно малую выборку из почти двух миллиардов мусульман по всему миру. Большинство мусульман совсем не похожи на тех страшных бородачей с обложки Newsweek; они куда больше похожи на ваших знакомых, соседей, коллег, одноклассников, и раздражают их по большей части те же мелкие, повседневные неприятности, что и нас.

Демонстрациями в Бенгази и твитами в США мусульмане пытаются бороться с поверхностной интерпретацией, которая заслоняет важные перемены, происходящие на Ближнем Востоке, – переход от мира автократических режимов и подпольных религиозных движений к миру представительных правительств, которые стараются совместить умеренный ислам с выборной демократией. Наша неспособность разглядеть саркастическую улыбку в #яростьмусульман обусловлена тем, что мы ослеплены шумихой вокруг «Ярости мусульман», и показывает, что мы живем с искаженной картиной мира. Ограниченный взгляд, настроенный на восприятие одних интерпретаций и неприятие других, не позволяет предугадывать и осмыслять такие важнейшие сдвиги, как «арабская весна».

Мы не можем убежать из взаимосвязанного мира. Правительства будут блокировать доступ к YouTube из-за «Невинности мусульман» так же, как они сажали самолеты во время эпидемии атипичной пневмонии. Однако идеи – и отвратительные, и вдохновляющие – будут распространяться по миру, пересекая любые границы.

Чтобы преуспеть во взаимосвязанном мире, чтобы бороться с инфекциями и быть открытым новым идеям, нам нужен более широкий взгляд на мир. Нам нужны неожиданные судьбоносные впечатления, в духе тех, что испытал Пикассо, увидев маски, сформировавшие его дальнейшую карьеру. Мы должны воспринимать события, подобные погрому в Бенгази, в контексте других событий и активнее искать недостающую информацию. Необходимо тщательнее и глубже всматриваться, скептически подходить к поверхностным объяснениям всякой тайны, исследовать более полную картину. Важно находить проводников, способных перевести на понятный нам язык и увязать с контекстом происходящие в мире события, чтобы мы могли понять, что в действительности происходит.

Возможности преодоления языковых, культурных и государственных барьеров существенно расширились с возникновением интернета. Наш экономический и творческий успех зависит от того, сможем ли мы стать цифровыми космополитами, воспринимая идеи и возможности из всех частей света. А чтобы создать инструменты необходимые для процветания в этом зарождающемся мире, нам необходимо понять, где и как мы взаимосвязаны, а где разобщены.

Нам нужно двигаться в сторону содержательной связности и понимания того, что нам нужно, чтобы выстроить работающие и долговременные связи в цифровом пространстве. И первым шагом в этом направлении должно стать осмысление того, что мы в действительности делаем, а чего не делаем в интернете, кого мы слышим, а кого игнорируем в сети. Необходимо подвергнуть тщательной проверке реальный, а не воображаемый уровень нашей взаимосвязанности.

 

Глава вторая. Воображаемый космополитизм

 

Профессор Массачусетского технологического института (MIT) Николас Негропонте привлек общественное внимание к интернету, опубликовав в 1995 году книгу под названием «Жизнь в цифровом мире». В ней описывалось ближайшее будущее, в котором цифровые технологии преобразуют все стороны нашей жизни. Книга, рассказывающая о голографическом видео, виртуальной реальности и многих других аспектах сетевой жизни, которым еще только предстоит воплотиться, начинается с довольно прозаичного наблюдения. Оказавшись на конференции по конкуренции в Америке, Негропонте не без сарказма отмечает, что там подают воду Evian, привезенную в стеклянных бутылках из французских Альп. Будущее Америки, объявляет автор, не в перемещении этих тяжелых и неудобных в транспортировке атомов, но в перемещении невесомых битов.

В ближайшей лавке за углом от Медиалаборатории MIT, междисциплинарного исследовательского центра, который Негропонте основал в 1985 году и где я сейчас работаю, воды Evian нет. Искушенным водохлебам предлагается выбирать между местными марками и Fiji Water в узнаваемых квадратных бутылках. В названии нет никакой маркетинговой уловки, вода действительно бутилирована в местечке Якара на Фиджи в 8 100 милях от Кембриджа, Массачусетс. То, как вода с Фиджи попала в Кембридж, проливает свет на логистику нашей глобальной экономики. Канадский бизнесмен Дэвид Гилмор, сколотивший состояние на невадских золотых копях, приобрел Вакайа – один из островов архипелага Фиджи, окруженных пляжами из белого песка, площадью 2 200 акров. Сначала Гилмор собирался сделать его местом семейного отдыха, но вскоре осознал потенциал острова как эксклюзивного курорта. На своем шестиместном самолете он стал привозить сюда гостей, готовых заплатить тысячи долларов за ночь на вилле с соломенной крышей, поесть изысканных блюд, приготовленных из «местной дичи, овощей и трав», попить французского шампанского и воды Evian. Журналистам Гилмор рассказывает, что, увидев, как один из постояльцев поглощает Evian за игрой в гольф, он понял, что ему нужна местная альтернатива.

Следующий шаг бизнесмена говорит о несколько более серьезных планах, нежели обеспечение постояльцев девяти вилл экологичной бутилированной водой. В 2003 году Гилмор взял в аренду 50 акров на крупнейшем острове архипелага Виту-Леву, приобрел права на пользование подземным водоносным слоем на срок 99 лет и вложил 48 миллионов долларов в строительство первоклассного разливочного завода. Затем он нанял Дуга Карлсона, который служил менеджером гостиницы на дорогом горнолыжном курорте Аспен в штате Колорадо, чтобы тот сделал воду Fiji мировым люксовым брендом. Карлсон вывел воду на рынок через дорогие рестораны, убедив шеф-поваров, что эту воду необходимо подавать на серебряном подносе по 10 долларов за бутылку. Сначала вода стала популярна среди кинозвезд и музыкантов, чья протекция и помогла сделать бутылки Fiji расхожим модным аксессуаром и «статусным брендом» для широкой аудитории.

В 2004 году Гилмор продал компанию американским предпринимателям Стюарту и Линде Резник, которые нажили состояние на коллекционных безделушках, продававшихся через компанию Franklin Mint. Резники быстро провели ребрендинг и сделали Fiji «зеленой» компанией, оплатив ущерб, наносимый окружающей среде выбросами углекислого газа при транспортировке бутылочных заготовок в Китай, пустых бутылок на Фиджи и наполненных – в Соединенные Штаты и далее. Однако негативное влияние продукта на экологию не имело существенного влияния на продажи; к 2008 году Fiji опередила Evian, заняв на рынке США первое место в сегменте «бутилированная вода премиум-класса».

С острова Сува, Фиджи в Кембридж, Массачусетс через новозеландский Окланд и Филадельфийский контейнерный порт грузы доставляет Maersk – датский гигант в области морских перевозок. Онлайн-калькулятор на сайте Maersk показывает, что груз идет 33 дня, транспортировка одного сорокафутового контейнера, включая доставку из Филадельфии в Кембридж на грузовике, стоит 5 540,30 доллара. Такой контейнер выдерживает более 30 тонн, а значит, стоимость доставки литра Fiji с острова Сува в штат Массачусетс составляет примерно 18 центов. Атомы, конечно, тяжелые и неудобные в транспортировке, но перевезти их из одного конца планеты в другой, оказывается, можно буквально за гроши.

Переместить атомы с Фиджи в Соединенные Штаты на удивление просто. Зато невесомые биты по тому же маршруту доходят с большим трудом.

С тех пор как Гилмор купил себе остров, на Фиджи случилось немало исторических событий. Напряженные отношения между фиджийцами малайзийского происхождения и индофиджийцами привели к двум военным переворотам в 1987 году, а в новом тысячелетии командующий фиджийскими вооруженными силами Хосая Воренге Мбаинимарама дважды брал власть – первый раз в 2000 году, а затем в 2006-м. В 2009-м верховный суд Фиджи признал совершенный им в 2006 году переворот незаконным и потребовал отказаться от власти. В ответ его политические союзники отменили действие конституции, уволили всю коллегию судей, а на их место импортировали судей из Шри-Ланки. Опасаясь негативной международной реакции, Мбаинимарама выслал из страны иностранных дипломатов и журналистов, а оставшимся предложил концепцию «журналистики надежды», в рамках которой можно публиковать только положительные истории, в противном случае издание закрывают.

Чтобы предотвратить негативное освещение своей деятельности американскими журналистами, командору Мбаинимарама даже не понадобилось оказывать на них давление. О его недавнем выступлении на Генеральной Ассамблее ООН, где командор сообщил, что выборы в его стране можно будет провести не раньше 2014 года, нью-йоркские газеты не написали вовсе. Зато экологические усилия Fiji Water удостоились двух статей в New York Times.

Получается, что вода Fiji мобильнее, чем новости с Фиджи. Можно с уверенностью сказать, что людей, испивших привезенную издалека воду, заметно больше, чем тех, что слышали музыку Rosiloa, одной из ведущих фиджийских групп, или смотрели первый фиджийский художественный фильм «У земли есть глаза».

Как получилось, что атомы мобильнее битов?

В истории с водой Fiji преломляется отблеск возможного будущего, в котором у нас есть доступ к лучшему в мире. Но речь здесь не только о продуктах, но и о людях и об идеях. Однако наше невежество относительно фиджийской политики и культуры говорит о том, что это возможное будущее еще очень далеко. Чтобы правильно понимать стоящую перед нами проблему, необходимо рассматривать не перспективы глобализации, но ее сегодняшнее состояние: мы все больше зависим от товаров и услуг из других частей света и почти ничего не знаем о людях и культурах, их производящих.

То, что следует ниже, это не доводы за или против глобализации. Скорее, это картина незавершенного процесса в спутанном мире, где некоторые замыслы пионеров глобализации реализовались, но большая часть еще далека от воплощения. Наша первоочередная задача – находить информацию и уметь воспринимать ее в контексте, что должно увеличить наши шансы на процветание в этом не до конца глобализованном мире. В таком случае правильно было бы начать с создания карты территории.

 

Переосмысление плоского мира

За последнее десятилетие в широких кругах распространилось представление о «плоском мире», которое продвигает автор одноименной книги и колумнист New York Times Томас Фридман. В плоском мире, говорят нам, коммуникационные технологии позволяют компаниям выстраивать глобальные системы поставок, привлекать рабочую силу со всего света и сотрудничать со всеми, невзирая на границы. Американская марка может производиться в Китае, служба по работе с клиентами – находиться в Индии, а новые продукты будут разрабатывать лучшие умы Японии и Голландии, потому что предложение всего мира всегда шире, чем каждой страны в отдельности. В результате американские работники могут считать себя конкурентами лучших из лучших со всего мира.

Не все, правда, считают такой взгляд единственно верным. Новым его тоже не назовешь. Экономист Джон Мейнард Кейнс высказывал похожую точку зрения на ставшую возможной благодаря различным средствам связи глобализацию еще в 1919 году:

«Житель Лондона, потягивая свой утренний чай, может заказать по телефону любой товар из любой точки мира; в то же время и пользуясь теми же средствами, он может рискнуть своим состоянием, вложив его в природные богатства или новое предприятие в любой части света, а также немедленно забронировать недорогой и комфортабельный проезд в любую страну с любым климатом, даже не заботясь о паспорте или других формальностях».

Но самое удивительное, что Кейнс рисует не будущее, но прошлое. В приведенной цитате описывается жизнь в Лондоне до Первой мировой войны, которая прервала быстро развивавшиеся процессы глобализации.

Две страшные войны и всемирный экономический коллапс не только прервали людские, материальные и информационные потоки через государственные границы – они заставили все большее количество людей сомневаться, что политическое сотрудничество и взаимосвязанность посредством таких организаций, как ООН, совместимы с защитой суверенных экономических интересов. В своем первом выступлении в конгрессе в 1943 году драматург, журналист и представительница штата Коннектикут Клэр Бут Люс призывала соотечественников ни в коем случае не уступать контроль над международными авиаперевозками Великобритании и сурово раскритиковала вице-президента Генри Уоллеса за его представления о взаимосвязанном, интернациональном послевоенном мире, назвав его доводы «глобоглупостью».

Книга «Мир 3.0: как достичь глобального процветания» специалиста по бизнес-стратегиям профессора Панкаджа Гемавата изобилует статистикой, которая разбивает доводы современных глобоглупцов. Возьмем один пример из материального мира: экспорт сегодня составляет 20 % от всего мирового объема ВВП, при этом Гемават утверждает, что в этих цифрах влияние международной торговли даже преувеличено. Детали, из которых состоит ваш мобильный телефон, учитывают в статистике по международной торговле дважды: первый раз как компоненты, второй – как готовый телефон. Деньги по-прежнему не любят уходить из дома: 80 % своих капиталов венчурные инвесторы вкладывают в домашний рынок, а на рынке акций иностранным инвесторам принадлежит менее 20 %. Даже такие простые и взаимозаменяемые товары, как рис, на удивление малоподвижны – государственные границы пересекают только 7 % риса. Мы живем в выравнивающемся мире, признает Гемават, но представления Фридмана о плоском мире еще далеки от действительности. Глобализация – это незавершенный и изменчивый процесс.

Приверженцы представлений о плоском мире рассматривают инфраструктуру связности и выдают потенциальные возможности за неоспоримые прогнозы, сплавляя воедино три различных направления – материальную, человеческую и электронную глобализацию. Воспеваемые ими инфраструктуры – контейнерные перевозки, воздушный транспорт и интернет, – безусловно, могут сокращать расстояния и сближать экономики и культуры. Но эти инфраструктуры контролируют социальные, государственные, экономические и культурные силы, и поэтому стирание государственных границ – это медленный, постепенный и неравномерный процесс. Понимание текущего баланса между соединяющими и разъединяющими нас силами позволяет видеть пробелы в нашей картине действительности и определять, получаем ли мы от широкого мира то, что нам нужно, и то, чего мы хотим.

В этой главе мы сперва затронем тему материальной глобализации. Это даст нам возможность понять, как очевидная мобильность битов заставляет нас заблуждаться в вопросе о происхождении большинства окружающих нас предметов. Далее мы рассмотрим вопросы миграции, поскольку даже небольшой уровень международной мобильности зачастую ведет к жестоким политическим спорам. Выявленная склонность переоценивать объемы материальных и человеческих передвижений должна заставить нас призадуматься о том, как мы воспринимаем информационный мир, и поразмыслить о том, почему биты иногда оказываются еще менее мобильны, нежели атомы.

Заострив внимание на инфраструктуре глобализации: портах и маршрутах контейнерных перевозок, узловых аэропортах, маршрутизаторах и кабелях интернета, – легко представить значительно более высокий уровень связности, нежели тот, что мы имеем на сегодня. Для понимания того, как атомы, люди и биты передвигаются – или не передвигаются – по миру, нужно меньше домыслов и гипотез и больше здравых наблюдений, в частности за тем, как биты передвигаются по нашим компьютерам и умам.

 

Плоскость атомов

На следующий день после Рождества 2004 года обозреватель отдела деловых новостей газеты Advocate города Батон-Руж Сара Бонджорни приняла решение, что она и ее семья на целый год объявляет бойкот Китаю. Поводом для такого решения послужили рождественские подарки, 24 из которых оказались произведены в Китае, а 14 оставшихся – во всех других странах мира. Свой опыт она описала в книге «Год без “сделано в Китае”». В ней Бонджорни живописует немало сложностей, с которыми она и ее семья столкнулись из-за бойкота: сделанные в Техасе детские ботиночки стоили 70 долларов против десятидолларовых китайских; купить надувной бассейн для детей, не нарушив бойкот, оказалось просто невозможно.

Если бы Бонджорни потребовала от своего семейства бойкотировать и продукты, детали которых сделаны в Китае, затея была бы практически невыполнимой. Сегодняшние сети поставок производственных материалов опутали весь мир, и на первый взгляд простейшие товары производятся усилиями многих народов. Студент медиалаборатории MIT Леонардо Бонанни создал Sourcemap – интернет-платформу, позволяющую клиентам и компаниям отслеживать происхождение различных деталей продуктов широкого потребления. Джинсы, «сделанные в Индонезии», состоят из хлопка, выращенного в Соединенных Штатах, обработанного в Китае, сотканного в Таиланде, раскроенного в Сингапуре и сшитого в Индонезии с использованием малайзийских ниток, тайваньских заклепок и гонконгской застежки-молнии. Подробные сведения о составе простейших товаров дают представление о том, насколько окрепли и распространились глобальные сети снабжения, бюджетные грузоперевозки и логистические системы «точно в срок».

Через полгода после начала эксперимента Бонджорни посетила магазин сети Walmart, чтобы проверить утверждение вице-президента компании по корпоративным коммуникациям Моны Уильямс, которая в письме журналу Newsweek, в частности, заявила, что у американских поставщиков Walmart покупает значительно больше, чем у китайских. Известно, что около 70 % непродовольственных товаров американские магазины Walmart получают более чем от пяти тысяч китайских поставщиков. Таким образом, эта торговая сеть является восьмым по объему торговым партнером Китая, опережая Россию, Австралию и Канаду. Проведя полдня в Walmart, Бонджорни проверила страну происхождения 106 товаров, 49 % которых оказались из Китая, 22 % – производства США, а третье место с большим отрывом занимал Гондурас. «Не знаю, как она считала, но, на мой взгляд, цифры, озвученные миссис Уильямс, могут быть похожи на правду, только если в разряд закупленного в Америке она включила продовольственные товары и строительные материалы, из которых возводятся магазины Walmart», – пишет Бонджорни.

Деконструкцию неверных представлений Бонджорни о глобальной экономике удобно было бы начать как раз таки с продовольственных товаров. Walmart – это не только крупнейшая торговая сеть в мире, но и самый большой продовольственный магазин в Соединенных Штатах. И несмотря на привлекающие внимание примеры вроде воды с Фиджи или новозеландской баранины, из-за границы в Соединенные Штаты поступает менее 7 % потребляемых здесь продуктов. Учитывая, что 54 % всех продаж Walmart в 2011 году пришлось на продукты питания, в своем эксперименте Бонджорни не учла немало произведенных в Америке продуктов.

Догадка Бонджорни, что материалы, из которых строятся магазины Walmart, имеют американское происхождение, также вполне обоснована. Если перевозка таких ценных грузов, как электроника и, что удивительно, питьевая вода, стоит достаточно дешево, чтобы извлекать из этого выгоду, строительные материалы – это другое дело. Используемые в США сталь, древесина и бетон имеют по большей части местное происхождение. Соединенные Штаты импортируют 20–25 % стали и чуть менее трети древесины – главным образом из Канады. Взаимоотношения компании с поставщиками строительных материалов, строительными компаниями, возводящими магазины Walmart, нефтеперерабатывающими компаниями, поставляющими бензин и дизельное топливо для грузовиков, подрядчиками, отвечающими за уборку в магазинах, – все это куда менее заметно, нежели бирки с надписью «Made in China», которые преследуют Бонджорни.

Интуитивные реакции Бонджорни на артефакты глобализации помогают нам понять, насколько мы склонны переоценивать уровень материальной глобализации. Особое возмущение Сары вызывают предметы, которые в ее представлении совершенно не китайские, хоть и произведены там: керамическая статуя Иисуса, патриотические украшения на День независимости. Такие однозначно американские вещи должны производиться в Америке, а то, что их делают в Китае, является для нее признаком производственного упадка США и, соответственно, роста Китая.

Керамический Иисус из Китая и бутилированная вода с Фиджи дают нам повод думать, что глобализация уже взяла вершины, до которых на самом деле ей еще идти и идти. Вот что об этом пишет французский экономист Даниэль Коэн: «На каждом углу французы “видят” “Макдоналдс”, во всех кинотеатрах – американские фильмы, во всех кафетериях – кока-колу, но не замечают тысяч французских кафе, где подают бутерброды с ветчиной, воду Evian и Badoit, французских фильмов с Жераром Депардье и сотни местных газет. В богатых странах глобализация во многом – плод фантазии».

География по-прежнему имеет значение. Несмотря на развитие материальной глобализации, мы по-прежнему предпочитаем местные товары. В 2000 году экономист Джефри Франкель вычислил теоретический уровень глобализациии, с которым мы могли бы сравнивать реальные объемы международной торговли. Соединенные Штаты – это примерно четверть всей мировой экономики. В настоящем мире без границ американцы покупали бы и продавали за границей до 75 % своих товаров. В реальности на долю международной торговли приходится около 12 % американского ВВП, то есть примерно одна шестая от объема, предполагаемого в образцовом плоском мире, где происхождение товаров не имеет практически никакого значения. И хотя Китай является вторым крупнейшим торговым партнером США (соседние Канада и Мексика занимают первое и третье места соответственно), на товары, произведенные в Китае, приходится лишь 2,7 % потребительских расходов американцев.

Одна из причин такой малоподвижности атомов – это хитроумные действия правительств по замедлению материальных потоков. Протекционизм – по-прежнему настолько заманчивая идея, что для сдерживания материальных потоков государства придумывают одни законы, а для поддержания свободной торговли другие. Особое искусство в этом экономическом лицемерии Соединенные Штаты проявляют, когда дело касается атомов, выращенных фермерами.

В теории одно из важнейших преимуществ глобализации в том, что она дает возможность экономикам отдельных стран выбирать наиболее подходящую для себя специализацию, учитывая специфику своей рабочей силы. В богатых странах больше образованных высокооплачиваемых работников, которые, по идее, проектируют и производят дорогие, технически сложные товары: компьютеры, электронику, автоматизированные станки. Соответственно, в бедных странах плохо образованная и дешевая рабочая сила лучше всего подходит для работы в сельском хозяйстве и добыче полезных ископаемых. При таком устройстве выращенный на Мали хлопок экспортируется в Китай, где из него делают ткань, из которой по лекалам итальянских дизайнеров шьют одежду на экспорт в Соединенные Штаты.

В реальности все не совсем так. Оказывается, Соединенные Штаты являются крупнейшим в мире экспортером хлопка, производящим примерно 40 % всего перевозимого через границу сырья. От богатой страны можно было бы ожидать, что производство сельскохозяйственного продукта она оставит развивающимся странам, однако американское господство на этом рынке обусловлено мощным субсидированием сельскохозяйственного сектора, которое началось еще в 1930-х годах. Последние десятилетия из бюджета на эти субсидии уходит около трех миллиардов долларов в год, в результате чего 25 тысяч американских фермеров хлопкоробов получают за свой товар цену в среднем вдвое больше рыночной.

Такое серьезное материальное стимулирование поощряет фермеров выращивать еще больше хлопка. По общему объему производства хлопка Соединенные Штаты уступают только Китаю и Индии. При этом цена, которую американские фермеры получают за свой товар, устанавливается не рынком, а государством, поэтому они могут продавать хлопок весьма дешево, тем самым понижая цены на мировых рынках. Бразилия, как один из ведущих производителей хлопка, оказалась настолько ущемлена американской системой, что подала на Соединенные Штаты в суд через Всемирную торговую организацию и выиграла ежегодную компенсацию в 147 миллионов, которые американцы выплачивают за право продолжать субсидирование производства хлопка.

 

Беспокойный мир миграции

Если бы мы следовали экономической логике, мы бы жили в мире предельно мобильных атомов. Вместо этого культурные предпочтения и государственное регулирование формируют материальный мир, в значительной мере более локальный, нежели глобальный, пусть даже на первый взгляд в этом не так просто убедиться. Однако, если артефакты глобализации могут отвлечь нас от более сложной реалистичной картины, наиболее жаркие споры о глобализации порождает передвижение людей. Если нам сложно осознать незавершенность материальной глобализации, то понять реальную картину миграции еще сложнее. Все упирается не в какой-то тренд, но в сложную схему, которая прячется за навязчивым и весьма расхожим представлением о миграции как о сугубо современной проблеме. Когда этот вульгарный нарратив застит нам глаза, мы не замечаем одного простого факта – развитым странам миграция выгодна больше, чем кому бы то ни было.

Враждебное отношение к мигрантам в европейских странах стало уже общим местом. Политические партии правого толка, такие как французский «Национальный фронт» или греческая «Золотая заря», становятся влиятельными политическими игроками и входят в коалиционные правительства. В других странах либеральное миграционное законодательство пересматривается в свете растущего количества иммигрантов-мусульман – европейцы боятся, что они не смогут интегрироваться в общество так же успешно, как эмигранты предыдущей волны. В Соединенных Штатах в результате длительной рецессии некоторые безработные объясняют свое положение наплывом нелегальных эмигрантов. Движение за запрет паранджи во Франции и придание английскому языку статуса государственного в Соединенных Штатах говорят о том, что образы и речь, напоминающие о миграции, досаждают людям не меньше, чем само явление.

Поддержка подобных инициатив, а также популярность политиков, выступающих за свертывание программ иммиграции, могла бы означать, что эти страны переживают небывалый наплыв переселенцев. В действительности сегодняшний уровень глобальной миграции значительно ниже, нежели 100 лет назад. Перед Первой мировой войной примерно 10 % людей жили не в тех странах, где родились. Массовая миграция из Италии, Ирландии, Норвегии и Германии, когда за три десятилетия перед Первой мировой войной за океан перебрались 27 миллионов европейцев, оказала серьезное влияние на Соединенные Штаты, Канаду и Аргентину. До этой волны добровольной миграции китайских и индийских подневольных работников отправляли в Африку и на Карибские острова, а африканцев – в Северную и Южную Америку. Сегодняшняя миграция кажется нам высокой только потому, что после Второй мировой процессы глобального перемещения замедлились почти до полной остановки, и до сих пор эти показатели много ниже исторических максимумов.

В 1910-м немецкому фермеру, покидавшему родину, чтобы отправиться в Миннесоту, предстояло опасное путешествие, за которым было туманное, полное тревог будущее, коварные неприветливые соседи и практически полный разрыв социальных связей. Технологии, развившиеся в последние десятилетия, предлагают современному мигранту совсем другие перспективы. Авиаперелет – это (легальное) практически лишенное риска путешествие и практически мгновенное по сравнению с путешествием через океан или по земле. Нигерийский эмигрант может позвонить домой из Хьюстона за несколько центов в минуту или связаться по скайпу практически бесплатно. Он может читать в интернете газеты из Лагоса и скачивать последние «нолливудские» фильмы. Вернуться домой или съездить туда на время тоже стоит сравнительно недорого. Некоторых социологов уже беспокоит тот факт, что стало возможно эмигрировать физически, но не культурно, свои доводы они подкрепляют примерами из турецких и курдских сообществ Северной Европы, в которых преобладают родные языки, и люди больше смотрят спутниковое телевидение, нежели местные каналы. Феномен физической мобильности в отсутствие культурной дает почву политикам, требующим запрета чадры и введения преподавания только на английском.

Притом что связь с домом сегодня поддерживать легче, чем когда-либо, эти технологические новшества не привели к заметному росту международной миграции. По оценкам Международной миграционной организации, по всему миру насчитывается 214 миллионов мигрантов, что составляет 3,1 % от населения земли. После послевоенного нижнего порога эти цифры растут, но медленно. Между 2000 и 2010 годом показатели по миграции возросли с 2,9 до 3,1 % от населения земли. Желание эмигрировать испытывают значительно больше людей, однако их сдерживают миграционные ограничения.

Расцвет аутсорсинга можно понимать и как реакцию на мир, где рабочие места оказываются более мобильны, чем люди. Многие из индийских служащих, отвечающих на телефонные звонки в центрах обслуживания клиентов где-нибудь в Бангалоре, не отказались бы жить и работать в Европе или Соединенных Штатах. Их дистанционная работа оказывается возможна, потому что силы, сдерживающие их физическое передвижение, не распространяют свое влияние на биты, перемещающиеся между компьютерами и по телефонным линиям. Весьма вероятно, что при смягчении или полной отмене эмиграционных ограничений миллионы людей переехали бы туда, где экономические и политические условия на их взгляд лучше, а такие глобализационные технологии, как развитое авиасообщение и недорогая телекоммуникационная, связь им бы только помогли. Однако это вероятное переселение сдерживается законодательствами, цель которых – сохранение культур, экономик и систем социальной поддержки от слишком резкого выравнивания.

В результате мы имеем чрезвычайно разнообразную миграционную картину. Есть государства, большую часть населения которых составляют иммигранты, поскольку экономика этих стран нуждается в гастарбайтерах – людях, которые длительное время живут и работают в стране, не имея гражданских прав. В Катаре таких 87 %, в Объединенных Арабских Эмиратах – 70 %, в Кувейте – 69 %. В других странах иммигрантов практически нет в силу отсутствия экономических возможностей (Индонезия – 0,1 %, Румыния – 0,6 %) или наличия культурных или правовых барьеров (Япония – 1,7 %, ЮАР – 3,7 %). Уровень миграции в странах Северной Америки и Западной Европы объяснимо выше, поскольку эмигранты, как правило, уезжают из бедных стран в более благополучные. 9,39 % населения Европейского союза живут не в той стране, где родились, в США таких 13,9 %, а в Канаде – 21,3 %.

Четкого порога, при котором миграция вызывает в обществе напряжение и дискуссии, не существует. В ЮАР иммигранты подвергались насилию, несмотря на то что коренные жители составляют 96 % населения, в Канаде же, напротив, 21 % населения составляют иммигранты, а правительство продвигает мультикультурализм как часть национальной идеи. Однако важнее абсолютных чисел или процентных составляющих оказываются представления о том, как миграция изменяет общество.

В Европе при обсуждении иммиграции нередко упоминается «мина замедленного действия», суть которой сводится к тому, что к 2050 году мусульмане будут составлять 20 % населения ЕС. Такие прогнозы основаны на экстраполяции существующей статистики по рождаемости и характеру миграции. Прогноз, по которому пятую часть населения Европы в скором времени будут составлять мусульмане, – «наивный» сценарий, предложенный в весьма противоречивой статье малоизвестного венгерского ученого. Более основательные исследования (учитывающие, что рождаемость в мусульманских семьях Европы падает соразмерно повышению уровня образования членов этих семей, что является установленным демографическим явлением) прогнозируют куда меньший рост мусульманского населения.

Стоит также отметить, что за последние полвека ислам стал одной из самых быстрорастущих религий мира. По прогнозам «Форума исследовательского центра “Пью” по вопросам религии и общества», к 2030 году мусульмане будут составлять 26,4 % населения земли. Это предполагает, что, даже если концепция европейской «бомбы замедленного действия» и подтвердится, в процентном отношении мусульманское население Европы будет заметно меньше, чем по миру в целом. По прогнозам центра «Пью», среди европейцев к 2030 году будет 8 % мусульман, а мусульманское население США будет пропорционально больше, чем во всех европейских странах, за исключением России и Франции.

За последние 40 лет миграция заметно росла по мере того, как от послевоенной изоляции мы двигались к показателям, сравнимым с данными за 1900 год. Миграция, безусловно, ставит перед правительствами и обществами серьезные задачи. Однако важно иметь в виду, что наши иллюзорные представления о мобильности населения могут заслонить от нас реальные демографические проблемы. Одна из причин, по которым европейские страны не торопятся устанавливать жесткие ограничения для иммиграции, – это старение собственного населения. Без наплыва молодых налогоплательщиков страны рискуют оказаться в ситуации, когда их социальные системы будут не в состоянии обеспечить армию пожилых пенсионеров. Чем более мы концентрируемся на завиральной идее мусульманского господства в Европе, или иллюзии плоского мира с супермобильной рабочей силой, тем сложнее разглядеть, а тем более взяться за решение таких проблем, как сохранение жизнеспособного баланса работающих и пенсионеров. В плоском мире индийцы, сегодня работающие в колл-центрах, могли бы хлынуть в Японию, чтобы ухаживать за пожилыми. В нашем полуглобализованном мире иммиграционные ограничения и культурные барьеры не дают им сдвинуться с места.

 

Биты: в теории мобильны, на практике – статичны

Глядя на ярлык «Сделано в Китае», мы представляем конец американского производства. Завидя минарет, мы представляем захлестнувшую Европу волну мусульманской иммиграции. Однако фантазии, где нам является глобализованный мир беспрепятственно перемещающихся битов, оказываются еще более соблазнительными, поскольку производством и маркетингом этих битов занимаются крупнейшие технологические компании планеты.

В затемненной комнате для переговоров суровые лица японских бизнесменов мрачнеют еще больше, когда они сталкиваются с неразрешимой проблемой: их единственный поставщик слишком дорого хочет за свои клапаны! Самый молодой менеджер и единственный, кто сидит перед экраном компьютера, сообщает, что от компании «Митчко» поступило онлайн-предложение за полцены. «Откуда они?» – спрашивает босс. «Из Техаса», – отвечает молодой менеджер. И мы видим пыльную мастерскую, где Митч в фирменном комбинезоне «Митч & КО» смотрит на экран и с оттяжкой произносит: «Домо аригато».

Ролик, который показывали в 2000 году, рекламировал сервис IBM по электронной коммерции, предлагавший «решения для маленькой планеты». Разные части этой маленькой планеты соединяют не только воздушные и контейнерные линии, которые доставят клапаны Митча на японские заводы; поток битов дает Митчу возможность узнать о японских заказах и разместить свое предложение.

Не знающий границ поток информации обещает нам космополитичное будущее, где механик из Техаса учит японский, чтобы делать бизнес с новыми партнерами. Но, как и в случае с перспективами, которые глобализация сулит атомам и людям, необходимо иметь в виду разрыв между потенциальной и реальной информационной глобализацией. В 1970 году минута разговора по международной телефонной связи стоила два доллара 42 цента. Когда перегруженные медные линии заменили на мощные оптоволоконные сети, а соперничающие компании стали предлагать все более конкурентные услуги, цена, постепенно снижаясь, к 2004 году достигла 14 центов за минуту, а объем международного телефонного трафика вырос со 100 миллионов минут в 1970-м до 63,6 миллиардов минут в 2004-м. А по мере развития мобильной телефонии возможность совершать международные звонки стала доступна практически каждому. В 2000 году мобильный телефон имели примерно 740 миллионов человек. К 2011 году в мире было уже шесть миллиардов мобильных номеров, или 85 телефонов на 100 жителей планеты.

Технологии не просто удешевили связь, они сделали повседневным то, что раньше казалось невозможным. Раз в месяц я болтаю по скайпу со своим другом из Будапешта. С помощью встроенных в наши ноутбуки видеокамер мы показываем друг другу своих детей, и они что-то лепечут друг другу. Находясь на расстоянии пяти тысяч миль, мы связаны интернет-сервисом, который не стоит практически ничего. А ведь всего десять лет назад устроить такую видеосвязь было не просто непомерно дорого – это было просто невозможно.

Об этом и рассказывает нам реклама IBM. Невозможное – когда наш дружище Митч становится поставщиком крупнейшего японского производителя автомобилей – становится возможным с помощью чудесной технологии IBM. В мире, где деловые отношения длятся дольше отведенных на телерекламу шестидесяти секунд, Митч, наверное, захотел бы побольше узнать о своем новом клиенте и его конкурентах. Здесь опять же технологический прогресс изменил картину мира, сделав невозможное самым обычным делом.

20 лет назад обычный гражданин имел доступ к нескольким телевизионным каналам, каждый из которых транслировался с помощью передатчика, расположенного в радиусе нескольких сотен километров. Сегодня небольшая спутниковая антенна позволяет заинтересованному зрителю из Ганы смотреть десятки каналов самых разных стран. 20 лет назад любитель международных новостей должен был регулярно заглядывать в газетные киоски, чтобы купить не первой свежести номер Le Monde или Times of India, которые доходили только до крупных городов. Сегодня эти газеты доступны онлайн, любой, у кого есть интернет и желание их почитать, может сделать это немедленно. И почти всегда бесплатно. На сайте Newspapermap.com размещены ссылки более чем на 10 тысяч газет более чем из 100 стран, материалы которых доступны в машинном переводе с более чем 12 языков. Более того, доступ к информации касается далеко не только прессы. В январе 2011 года, во время протестов на площади Тахрир, тысячи американцев обнаружили, что телеканал Al Jazeera English можно смотреть онлайн, как и японский новостной канал NHKWorld, а также France24, российский RT и еще десятки других.

Однако этот кладезь международной информации мы используем крайне редко. Если глобальные потоки атомов сдерживаются торговыми квотами и потребительскими вкусами, людские потоки – возможностями трудоустройства и миграционным законодательством, потоки информации ограничиваются исключительно недостатком нашего внимания и интереса.

Поскольку тираж газеты Times of India составляет 3,1 миллиона экземпляров, это самая читаемая в мире ежедневная газета на английском языке. Интернет-сайт газеты посещает в среднем 9,1 миллиона пользователей в месяц, 1,1 миллиона которых – из Соединенных Штатов. Резонно было бы предположить, что после появления газет в интернете американская аудитория Times of India заметно выросла по сравнению с тем временем, когда печатные копии доставлялись из Мумбая на самолете.

Американцы просматривают примерно 800 миллионов страниц в месяц таких крупных международных сайтов, как Times of India, и более 10 миллиардов страниц местных новостных сайтов. В теоретически идеальном плоском мире, где внимание равномерно распределяется между всеми уголками интернета, подобном тому, какой Джефри Франкель описывает, говоря о международной торговле, американцы, составляющие всего 11,2 % пользователей интернета, получали бы 88,8 % новостей из других стран. В реальности заграничных новостей мы получаем несравнимо меньше.

Интернет-компания Doubleclick, ставшая частью Google, публикует ежемесячную статистику интернет-трафика и «охвата» (количество пользователей из каждой страны, посещающих тот или иной сайт) десятков тысяч новостных сайтов. Поскольку Doubleclick анализирует интернет-трафик более чем в 60 странах, подразделяя сайты по темам, мы можем узнать, какие новостные сайты чаще всего посещают американцы, а какие – южнокорейцы и являются ли эти сайты местными или международными.

В Соединенных Штатах восьмым по популярности новостным сайтом является «Би-би-си». Кроме того, значительную аудиторию в США имеют британские газеты Guardian, Telegraph, Daily Mail, Times и Sun. Times of India стоит на 94-м месте по популярности среди американских пользователей, являясь первым не американским и не британским ресурсом в этом списке. Из 9,87 миллиарда американских просмотров страниц ста самых популярных сайтов этого списка за июль 2010 года 93,4 % пришлось на сайты, зарегистрированные в Соединенных Штатах, а оставшиеся 6,6 % – на международные ресурсы типа «Би-би-си» и Times of India.

Можно сделать вывод, что американцы – народ местечковый и поэтому значительно реже читают заграничные новости, чем их, скажем, более космополитичные французские собратья. Но взглянем на цифры: 98 % интернет-трафика 50 самых популярных новостных сайтов Франции достаются местным ресурсам, а иностранным – только 2 %. В китайском списке самых популярных сайтов первым значится Reuters.com, занявший 62-е место, за ним идет Wall Street Journal на 75-м, и «Би-би-си» на 100-м. Из 10 стран с самым большим онлайн-населением, состоящих в списке Doubleclick, американцы значатся, как наименее замкнутые и местечковые, что отчасти объясняется большим количеством иммигрантов и иностранных студентов. Ни в одной из 10 стран списка иностранный контент не превышает 7 % от общего числа посещений 50 самых популярных новостных сайтов.

То, что в лингвистически изолированных странах, таких как Япония или Южная Корея, чей основной язык нигде более широко не употребляется, международные источники читают меньше, кажется вполне объяснимым. Скорее удивляет тот факт, что, несмотря на длительные колониальные связи и общий язык, британцы и индийцы читают источники друг друга не больше других. Впрочем, и на американские сайты они заходят не чаще. Получается, что общий язык не гарантирует высокого уровня интереса к чужим информационным ресурсам. Жители испаноговорящих стран Южной Америки проявляют мало интереса к прессе друг друга или интернет-ресурсам бывшей метрополии. Больше интереса к новостям более крупного соседа проявляют страны с меньшим населением, но общим языком и границей: интернет-пользователи Тайваня и Гонконга читают много китайских новостей, а канадцы чаще заходят на американские сайты, чем наоборот. (Есть вероятность, что канадцы и китайцы из Гонконга и Тайваня на самом деле просто присматривают за своими более могущественными и непредсказуемыми соседями.) Ресурсы с более конкретной, в особенности технической, специализацией чаще привлекают зарубежных читателей. Помимо «Би-би-си», которая присутствует в информационном поле практически всех стран мира, международную аудиторию привлекают и сайты о технологиях – такие как C|Net.

Так кто же эти миллион сто тысяч американцев, что читают Times of India? Предприниматели вроде Митча, которые хотят научиться распознавать тренды новых растущих рынков? В любом случае этот сегмент – мечта рекламодателя: большинство из них сообщает о доходе выше 75 тысяч долларов в год, а 70 % имеют высшее образование или степень бакалавра. Это означает, что они богаче и образованнее интернет-аудитории New York Times. Более того, они демонстрируют чрезвычайную лояльность, ежемесячно просматривая 60 миллионов страниц и посещая сайт в среднем 11 раз в месяц.

Даже если часть аудитории и составляют любопытные предприниматели, большинство – это члены сплоченного сообщества, состоящего из 2,8 миллиона «индийцев, проживающих за границей», как индийское правительство обозначает своих граждан, переселившихся в США, и тех, кто оказался там по краткосрочной визе, и тех, кто уже получил американское гражданство.

Судя по данным сайта Times of India, говорить о том, что американцы получают 6,6 % новостей из иностранных источников, было бы упрощением. Определенная доля американцев, например живущие в Америке индийцы, куда активнее используют иностранные сайты, отчего общая масса населения кажется более космополитичной, нежели есть на самом деле. Нет ничего удивительного в том, что интернет не привел к тому, что большинство американцев как по мановению волшебной палочки стали читать новости на Times of India, как и в том, что американских индийцев значительно больше интересуют индийские новости. Мы обращаем внимание на то, что нам дорого, в особенности на тех, кто нам дорог. Как бы ни бурлили глобальные информационные потоки, наше внимание остается прикованным к локальной повестке, к нашему племени; мы больше волнуемся за тех, кто разделяет с нами групповую идентичность, и значительно меньше за далеких «других».

Отсутствие интереса и недостаток внимания, стоящие на пути информационных потоков, поднимают весьма неудобный вопрос: достаточно ли нам получаемой информации об остальном мире для процветания во все более взаимосвязанном мире? Эта информация необходима нам для успеха во взаимосвязанном мире и когда мы хотим получить заграничный контракт, и для совместной борьбы против угроз в духе атипичной пневмонии.

Есть вероятность, что Митч еще не открыл для себя издание группы Asahi Shimbun «Asia and Japan Watch», регулярно освещающее новости японской политики и культурной жизни. Возможно, он рассчитывает на газету Houston Chronicle, которая ознакомит его с азиатскими новостями с точки зрения американцев. В таком случае он, очевидно, совершает ошибку.

Издание American Journalism Review провело «перепись» иностранных корреспондентов, пишущих для американских газет с 1998 года. За время проведения исследования 20 американских изданий отказались от иностранных бюро полностью, а из 307 корреспондентов в 2003 к 2011 году осталось лишь 234. Снижение числа спецкоров не обязательно означает уменьшение доли международных новостей в американской прессе. Для освещения иностранных событий издания все чаще прибегают к «парашютной журналистике» и помощи информационных агентств. Впрочем, количество статей тоже падает. Участники «Проекта по совершенствованию журналистского мастерства» исследовали публикации 16 американских газет с 1977 по 2004 год и обнаружили, что количество первополосных статей о «международных делах» за этот период снизилось с 27 до 14 %. Моя команда центра гражданской журналистики MIT провела похожее исследование: мы взяли все публикации четырех основных американских газет за четыре равноудаленные недели с 1970 по 2009 год. В двух из четырех газет освещение международных событий снизилось примерно на две трети, а в третьей – более значительно. (В New York Times мы не зафиксировали значительного снижения по этому показателю.)

Просмотр новостных страниц местных ресурсов (%)

Данные Google Ad Planner, июнь 2010

Значительное снижение международных новостей наблюдается и в телевизионных программах. Согласно опросам около 78 % американцев смотрят новости местных телеканалов, а 73 % – федеральных и кабельных каналов. Исследование американских теленовостей, проведенное гарвардским Шорестейн-центром, показало, что в середине 1970-х 45 % сюжетов в новостных программах американского телевидения освещали международные события. Исследуя данные «Телевизионного архива Вандербилта» и «Проекта по совершенствованию журналистского мастерства», Алиса Миллер – специализирующийся на изучении журналистики ученый и президент Международного общественного радио – пришла к выводу, что международные события занимают 10 % эфирного времени новостных программ федеральных каналов и 4 % местных.

Американскую аудиторию столь резкое снижение количества международных новостей в национальных СМИ, похоже, не взволновало. Исследование центра «Пью» «Интернет и американская жизнь» показало, что 63 % американцев считают, что международных новостей им вполне достаточно, и лишь 32 % ощущают необходимость в более широком освещении. Опрошенные хотели бы видеть больше местных и американских новостей, а также больше передач о религии, духовности и научных открытиях. Менее 40 % американцев внимательно следят за международными новостями, что во многом объясняет, почему в газетах и на телевидении им уделяют все меньше места. Определенный процент американцев следит за международными событиями по общественному радио и в интернете, однако наши данные по посещаемости международных новостных сайтов позволяют предположить, что людей, склонных к поиску не самых очевидных новостей и точек зрения, не так много.

Митч, конечно, может воспользоваться и другими средствами, чтобы получше понять своих новых японских клиентов. После трудового дня в цеху он мог бы посмотреть по Netflix несколько фильмов Куросавы. Но здесь опять же вырисовывается пропасть между возможностями и тем, как мы их используем. По статистике сайта сервиса видео по запросу Netflix, интерес к неамериканским фильмам оставался низким на протяжении всей истории существования компании, составляя в 1999 году 5,3 % всех запросов, а в 2006-м – 5,8 %. Если же Митч соберется в книжный магазин, чтобы купить там роман Харуки Мураками, он обнаружит, что переводные издания составляют лишь 3 % публикуемых в США книг. (Показатели по художественной прозе и поэзии и того ниже – обычно менее 1 %.)

Рекламный ролик IBM приглашает нас в будущее взаимосвязанного мира. Однако реальный интерес к новостям и фильмам из-за границы предполагает, что такое будущее может оказаться фантазией. Если атомам и людям пересекать границы мешают тарифы и законы, потоки битов замедляются нашими пристрастиями и интересами, изменить которые, возможно, даже труднее, чем торговую политику государства.

Космополитичный, взаимосвязанный и информированный мир, конечно же, существует не только в этом рекламном ролике IBM. Он часть нарратива, склонность к которому проявляют отдельные люди и компании, занимающиеся развитием интернета. Этот нарратив одновременно является и маркетинговой кампанией, и естественным ходом нашей мысли. Развитие новых мощных инфраструктур побуждает нас представлять себе глубокие изменения. Чтобы понять реальную эффективность интернета, нам необходимо рассматривать сеть по крайней мере с двух разных точек зрения. Необходимо понимать и различать возможные и реальные перемены и рассматривать не только карту маршрутов, но и потоки, по этим маршрутам следующие. Нарисовать карту Сан-Франциско можно как минимум двумя разными способами. Можно взять спутниковые снимки и прочертить улицы, прибрежную полосу и обозначить основные здания. Художница Эми Балкин решила создать карту совершенно иного рода. Ее работа In Transit создана с помощью данных, полученных от тысяч «желтых такси», курсирующих по городу. В Сан-Франциско «желтое такси» использует GPS для отслеживания своих машин, и значительный объем этих данных после отсеивания информации, которая могла бы помочь идентифицировать водителей или пассажиров, компания передала ряду графических дизайнеров, которые использовали ее для создания портретов города.

Маршруты «желтых такси» Сан-Франциско. In transit, Эми Балкин

Основные магистрали и улицы города на карте Балкин обозначаются толстыми белыми линиями света – там проехали сотни такси. Береговая полоса и городские парки остаются темными пятнами, потому что такси туда нельзя. Другие темные пятна – это районы, куда такси редко заезжают, – например, Хантерс-Пойнт, исторический афроамериканский район на юге города.

Карта потоков – структура заметно менее законченная, чем карта города, однако она содержит информацию, которая на обычных картах не отображается. На карте Балкин легко различить пути из аэропортов в центральные районы Сан-Франциско, вертикальные маршруты, ведущие из центра к Пирсу 39 и другим расположенным на берегу океана туристическим достопримечательностям. Но на ней же видны и горизонтальные линии, прочерченные такси, которые использовались как машины скорой помощи и связывают жилые районы с больницами. Так проявляются силовые линии города.

Чтобы доехать от Юнион-сквер до Рыбацкой пристани, вы вряд ли воспользовались бы картой Балкин, но она весьма пригодилась бы специалисту по городскому планированию, прокладывающему новые автобусные маршруты, или предпринимателю в поисках бойкого места под заправочную станцию. На традиционных инфраструктурных картах отображены все возможные направления движения, тогда как карты потоков показывают те направления, которые люди чаще всего выбирают в реальной жизни. Если основной поток туристов движется к Рыбацкой пристани по улице Стоктон, то наличие у вас данных о том, что на углу Стоктон и Бич народу всегда больше, чем на углу Тейлор и Бич, может предопределить успех или провал вашего нового магазина футболок.

На многие карты, которыми мы пользуемся в жизни, нанесены инфраструктуры. На карте дорог указано, где можно проехать на машине. Схема путей сообщения показывает, куда можно добраться на поезде, метро или на автобусе. По карте покрытия сотовой сети можно узнать, где наш мобильный телефон будет (и где не будет) работать. Такого рода карты безусловно полезны, однако могут и вводить в заблуждение. Мы знаем, что можем добраться из точки А в точку Б, но не знаем, насколько популярна эта дорога и высоки ли шансы попасть в пробку, или, наоборот, насколько она непопулярна, потому, например, что по ней сложно проехать, она небезопасна или это окружной путь.

История индустриализации прослеживается и в картах инфраструктуры. Первыми массово печатать карты стали железнодорожные компании. Вместе с типографиями они выработали совершенные литографические технологии для производства подробнейших карт железнодорожных путей, уходивших далеко на Дикий Запад, или связывавших британские фабрики, заводы и порты. В Америке XIX века карты были в буквальном смысле инструментом пропаганды. Чтобы получить прибыль, железнодорожным компаниям приходилось продавать граничащие с путями земли, которые предоставлялись им принятым в конгрессе законом. Чтобы привлечь новых поселенцев во внутренние районы, карты переводили на языки иммигрантов, прибывающих в города Восточного побережья. На самой сомнительной карте вдоль железнодорожных путей были указаны города со знакомыми названиями: Крит, Дорчестер, Эксетер, Фэрмонт – все в алфавитном порядке. То, что эти города еще только предстояло построить, не снижало их привлекательности для вновь прибывших иммигрантов. На картах дикая пустыня представала цивилизованным местом с хорошим сообщением, а железная дорога была и земельным маклером, и средством доставки плугов, семян и прочих необходимых вещей, а также единственной возможностью вернуться к оставленным на востоке сообществам.

Мировые маршруты пароходов компании «Американ Экспресс», ок. 1900 г.

По подробности атласу железных дорог издательства Рэнда Макналли почти не уступают современные ему карты телеграфных линий. На них соединение идет от города к городу, обеспечивая возможность посылать телеграммы из Луизианы в Новую Шотландию. На карте пароходной компании «Американ Экспресс» 1900 года океаны исчезают под толстыми красными линиями, соединяющими порты разных континентов. Посыл всех этих карт ясен: наша инфраструктура соединяет мир, и, если вы будете с нами, вы тоже сможете воспользоваться преимуществами соединенного мира. Эти карты не помогут вам ориентироваться в пространстве – вести поезд или управлять кораблем. Это карты ваших возможностей.

В волне карт, сопровождавшей развитие коммерческого интернета, отразился этот посыл вековой давности. Провайдеры демонстрировали потенциальным клиентам карты оптоволоконных кабелей, соединявших основные города, и карты эти сильно напоминали старые железнодорожные схемы. (Оптоволоконные кабели во многих странах прокладывали вдоль путей, поэтому ранние карты интернета по сути совпадали с железнодорожными.) Географ Мартин Додж собрал сотни карт раннего интернета – как физических сетей, так и общих схем соединений, – то есть путей, по которым сети передавали друг другу интернет-трафик.

По мере того как сети становятся все более распространенными и сложными, схемы соединений все более похожи на нечто органическое. Проект Opte, завершенный в 2005 году, стал одной из последних попыток визуализации схемы интернет-соединений. Мы видим многоцветные, невероятно запутанные ветви, которые больше похожи на изображение человеческих нейронов, чем на железнодорожные ветки. На самом деле «карту» Opte невозможно воспринимать иначе, как образное изображение – символ интернета, ставшего настолько сложным, что и размышлять о нем нужно как о чем-то органическом, ставшем частью естественного порядка вещей.

Если инфраструктурные карты показывают потенциальные соединения, карты потоков описывают другие перспективы и другие проблемы. Во-первых, делать их значительно сложнее, чем инфраструктурные карты. Инфраструктура куда более неизменна. Совсем другое дело – карты дорожного движения, которые могут меняться поминутно и неизбежно различаются по будням и выходным. Как измерить движение? Данными по большим улицам и шоссе располагают государственные службы транспорта, которые устанавливают датчики на основных путях, чтобы отслеживать уровень загруженности и скорость движения. Google использует эти данные, полученные на многих улицах, указанных на карте Эми Балкин, при составлении карт Сан-Франциско с информацией об уровне движения, поступающей практически в реальном времени. Данные о трафике на улицах поменьше Google запрашивает у пользователей. Открывая карты Google на своем телефоне, вы отсылаете информацию о своем местоположении и скорости на серверы компании, где на основе этих данных строятся прогнозы относительно загруженности улицы, по которой вы движетесь.

Свой пост в корпоративном блоге, где он предупреждал пользователей о сборе данных, менеджер по продуктам Google Maps Дэйв Барт назвал «Как приносить пользу, сидя в пробке». Отдавая себе отчет в том, что некоторые пользователи могут воспринять такую «пользу» как вмешательство в частную жизнь, Барт уверял, что данные, используемые для карт, абсолютно анонимны и что любой пользователь может отказаться от сбора информации. Вполне обоснованные опасения за личное информационное пространство обозначили основную проблему, связанную с мониторингом людских потоков: с помощью этих данных можно создавать потрясающе полезные карты, но направление это быстро свернуло в сторону слежки.

В 2010 году представитель немецкой Партии зеленых Мальте Шпитц подал в суд на провайдера сотовой связи Deutsche Telekom. Его не устраивало, что компания собирала информацию об использовании им мобильного телефона, и он решил обнародовать факты постоянной слежки, которую корпорации ведут за своими пользователями. Он выиграл дело, и суд обязал DT выдать Шпитцу распечатку, содержавшую 35 831 строчку данных, собранных в течение шести месяцев между августом 2009 и февралем 2010 года. Там было зафиксировано, кому он звонил и писал сообщения, а также когда он проверял свой имейл. Из этой распечатки вырисовывался вполне четкий портрет – становилось понятно, когда он спал, когда бодрствовал, когда работал, а когда развлекался, а также кто именно составлял круг его знакомств.

В каждой из 35 831 строчки распечатки содержались географические координаты Шпитца и его телефона. Операторы мобильной связи могут весьма точно определять местоположение пользователя, замеряя силу сигнала, получаемого телефоном от ближайшей сотовой вышки. Когда человек звонит на экстренную линию, операторы передают эти данные полиции или службе скорой помощи. Шпитц сотрудничал с немецкой газетой Die Zeit, которая, используя данные с мобильного телефона и такие общедоступные сведения, как сообщения в Twitter Шпитца, составила карту, на которой указаны его перемещения и деятельность за период в шесть месяцев.

Если смотреть карту как кинофильм, можно увидеть, как Шпитц перемещается по своему району в Западном Берлине, вращаясь вокруг Розенталер Плац. Если навести фокус на Нюрнберг, то таймлайн покажет, что Шпитц был в городе утром 9 сентября 2009 года, а 20 ноября того же года был там проездом. Если увеличить еще чуть-чуть, то можно разглядеть, по каким улицам Шпитц любит прогуливаться и в какие пивные заходить.

Журналист спросил Шпитца, что нового он узнал про себя, ознакомившись с этой визуализацией. Шпитц ответил, что больше всего его удивила компактность его передвижений. «Самое забавное, что большую часть времени я провожу в своем районе… Я действительно не так часто выхожу за его границы».

Шпитцу было не сложно представить себя более мобильным и менее предсказуемым, чем он есть на самом деле. Главные события его недавнего прошлого – выступление на конференции в другом конце страны и посещения родного города – смотрятся как отчетливый сигнал на фоне белого шума бесчисленных заходов в ближайшее к дому кафе. Подобные когнитивные искажения – это форма регрессивного ложного вывода, когда мы обращаем больше внимания на необычные моменты нашей жизни, нежели на те, что сопутствуют нашему обычному повседневному существованию.

Если отвлечься от опытов Шпитца и посмотреть на наши собственные передвижения, мы, скорее всего, обнаружим собственные наклонности и свои нахоженные маршруты. С той же легкостью, с какой мы представляем себе, как в каждом магазине мексиканский мигрант раскладывает по полкам китайские товары, мы воображаем, что знаем о мире значительно больше, чем видели на самом деле. Если сравнить карту мира и карту наших передвижений по миру, это несоответствие станет еще более очевидным.

Мировые авиасообщения. Карта Джона О’Салливана

В начале 2009 года канадский фотограф Джон О’Салливан, используя данные маршрутных карт сотен авиакомпаний, создал гигантскую визуализацию авиасообщения. На этом изображении все коммерческие рейсы, которые он обнаружил, обозначены дугой между двумя городами. Маршруты, на которых работают несколько авиакомпаний, обозначены более толстой дугой, таким образом наиболее соединенные города выделяются на карте темными точками. В рисунке тонких синих дуг угадываются очертания континентов: Южная Америка привязана к Испании и Португалии, Африка – к Британии. Карта О’Салливана демонстрирует возможности, которые открываются перед человеком с паспортом и неограниченным запасом миль от всех авиакомпаний мира – ему доступна практически любая точка планеты.

Доктор Карл Реге и его команда из Школы прикладных наук Цюриха использовали схожие данные, добавив лишь еще одно измерение – время. Получилась совсем другая карта. Используя данные FlightStats.com – сайта, отслеживающего передвижение коммерческих рейсов, команда Реге создала видеоролик, на котором каждый самолет представлен в виде крошечной желтой точки, движущейся по поверхности Земли. В 72-секундном ролике показаны полеты, совершаемые в мире за сутки, и раскрыты особенности, которых на статичной карте не видно. С наступлением ночи с Восточного побережья США в сторону Европы стартует целая стая самолетов, а обратный поток из Европы в США начинается, когда в Лондоне наступает полдень. Густая сеть рейсов покрывает расстояния между восточным Китаем, Южной Кореей и Японией вне зависимости от времени суток. Объединенные Арабские Эмираты возникают как место стыковки рейсов из Европы и Австралии. Рейсов, соединяющих южные страны – из Южной Америки в Африку или Австралию, – заметно меньше.

Больше всего в ролике Реге поражает густая желтая масса, покрывающая Соединенные Штаты, Японию, Восточный Китай и Европу в рабочие дни. Даже при условии, что каждый самолет обозначен одним пикселем, 25 тысяч коммерческих рейсов над Соединенными Штатами хватает, чтобы полностью затмить всю территорию. Кроме того, внутренних рейсов в США значительно больше, чем международных. В 2009 году из американских аэропортов вылетело около 663 миллионов пассажиров, и лишь 62,3 миллиона приземлились в других странах, при этом 19 миллионов сошли с трапа в Мексике или в Канаде. (Американцев среди пассажиров международных рейсов насчитывалось лишь 32,8 миллиона, остальные 29,5 миллиона – граждане других стран, прибывшие в Соединенные Штаты по делам или на отдых.)

На международные рейсы приходится лишь 9,4 % пассажиров и еще меньшая доля коммерческих рейсов, поскольку на международных линиях, как правило, используют более вместимые суда, чем на внутренних. Типичный пассажир в американском аэропорту летит не за границу и даже не на другое побережье, а путешествует на расстояние до 900 миль, в ближайший город, часто в том же часовом поясе. Визуализация Реге предполагает, что такая схема действует и в других частях света: европейцы путешествуют в основном по Европе, китайцы – по Китаю, японцы – по Японии. Воздушный транспорт имеет глобальную инфраструктуру, однако основной поток носит локальный характер.

Представьте себе бесконечно более сложную версию ролика Реге, в которой все люди планеты были бы обозначены подобно Мальте Шпитцу – эдакую карту Мародеров, в которой вместо Хогвартса помещался бы весь мир. На ней фиксировались бы ежедневные передвижения – на поезде на работу, на машине в магазин, пешком в парк или на детскую площадку – всех землян. Если наложить триллионы путешествий, которые люди совершают пешком, на велосипеде, автобусе или машине, – визуализированные Реге полеты исчезнут под маревом этих передвижений. Тогда изображенные на карте О’Салливана авиаперелеты будут вообще восприниматься как статистическая погрешность.

Прочертите график наших путешествий – каждого в отдельности или всех американцев вместе – по осям частоты и длительности, и получившаяся кривая покажет «длиннохвостое» распределение: голова будет обозначать наши частые и короткие маршруты, а длинный и тонкий хвост – редкие длительные и далекие путешествия. Такие путешествия, наверное, лучше всего запоминаются, однако больше всего времени мы тратим на короткие поездки недалеко от дома.

Когда мы смотрим что-то в сети, физическое расстояние не имеет принципиального значения, мы редко задумываемся, где находится сервер страницы, которую мы читаем, – за углом или на другом конце света. Однако расстояние другого рода – расстояние между знакомым и незнакомым мы просто обязаны учитывать. Мы с радостью пользуемся способностью интернета привносить в нашу жизнь необычное и неожиданное содержание по мановению пальца, однако нам необходимо осознавать разницу между инфраструктурой и реальными потоками.

Если проследить наше сетевое поведение, отследить наши потоки в рамках глобального интернета, мы, скорее всего, обнаружим, что наши сетевые путешествия во многом напоминают перемещения в офлайне. Мы (в лучшем случае) редко взаимодействуем с людьми из дальних стран, редко воспринимаем актуальные там идеи, а большинство наших контактов происходит внутри узкого круга людей, с которыми у нас и так много общего.

Если за рамками инфраструктуры, обеспечивающей глобальную взаимосвязанность, мы разглядим потоки нашего внимания в интернете, мы увидим, что наиболее сильное влияние на наше поведение оказывает гемофильность.

 

Гемофильность

В начале 1950-х годов социолог Роберт Мертон начал всестороннее исследование дружбы в двух жилых микрорайонах – в Нью-Джерси и западной Пенсильвании. Мертон и его коллеги просили жителей этих районов назвать трех ближайших друзей, а на основе полученных данных делали обобщенные выводы об общественных силах, влияющих на формирование дружеских отношений. Обнаружив, что близкая дружба чаще всего возникает между однополыми людьми одной этнической группы, Мертон предложил термин, обозначающий тенденцию, обнаруженную тысячелетиями ранее Аристотелем, который в «Никомаховой этике» пишет: «Одни полагают дружбу каким-то сходством и похожих людей – друзьями, отсюда и поговорки: “Рыбак рыбака…” и “Ворон к ворону…” и тому подобные».

Чтобы описать это явление, Мертон ввел новый термин «гемофильность» – любовь к похожим на тебя. Редкость дружбы между чернокожими и белыми жителями не стала для Мертона сюрпризом, хотя для своего исследования он специально выбрал районы с расово разнообразным населением. А вот обнаружение признаков гемофильности, когда речь заходила об убеждениях и ценностях, произвело больший эффект: люди схожих взглядов относительно совместного проживания представителей разных рас в одном районе чаще становились друзьями, нежели люди, чьи представления на этот счет расходились.

С тех пор как Мертон ввел этот термин в обиход, социологи наблюдают признаки гемофильности при изучении социальных связей от таких тесных, как брак, до куда более свободных, как обмен профессиональными сведениями между коллегами или совместное посещение публичных пространств. Исследователи фиксируют гемофильность по этническим, половым, возрастным, религиозным, образовательным, профессиональным и социальным признакам. Это явление настолько распространено в нашей жизни, что авторы исследования, обобщающего десятки работ по социологии, характеризуют гемофильность как «базовый организующий принцип» человеческих сообществ и групп.

Выясняется, что мы причисляем себя к определенной категории – как правило, бессознательно – по самым поверхностным признакам. В недавно опубликованной работе канадского исследователя Шина Маккиннона показывается, что студенты чаще садятся на лекциях или в компьютерном классе рядом с людьми, похожими на них по параметрам роста, цвета кожи и наличия/отсутствия очков. Когда Маккиннон спрашивал их о причинах такого поведения, студенты объясняли свой выбор сугубо субъективным восприятием: они полагали, что скорее найдут понимание у похожих на них студентов и у них будет больше шансов подружиться.

Размышления о влиянии гемофильности на наше поведение способны вызвать чувство неловкости. Психолог в сфере образования и президент Университета Беверли Тэйтум назвал свою книгу о развитии расовой идентичности «Почему все чернокожие ребята сидят в столовой вместе?» В заголовке обозначилось это чувство неловкости при виде самоизоляции. (В своей книге Тэйтум утверждает, что такого рода самоизоляция нужна студентам, чтобы обрести уверенность в рамках своей расовой идентификации, что в конечном счете ведет к созданию тесных межрасовых связей.) Обычная реакция человека, ознакомившегося с социологическим исследованием в области гемофильности, – провести проверку друзей и найти среди них примеры, которые доказывают обратное и подтверждают, что мы менее зависимы от влияния гемофильности, чем среднестатистические представители человеческого рода. Мы, как правило, видим себя людьми открытыми и непредвзятыми и испытываем беспокойство, сталкиваясь с доказательствами обратного.

Было бы ошибкой экстраполировать результаты исследований гемофильности и делать вывод, что «все мы чуточку расисты», как поется в одном из номеров замечательного современного мюзикла «Avenue Q» Роберта Лопеса и Джеффа Маркса. Если вы растете в расово однородном районе, то и расовое разнообразие ваших возможных друзей будет ограниченно. Социологи называют это «базовая гемофильность». Люди заводят друзей, взаимодействуя в рамках общих занятий. Если вы играете в хоккей, вы, скорее всего, познакомитесь со многими белыми парнями с севера. Займитесь крикетом, и ваш круг общения заметно изменится. Исследуя сетевую активность, мы видим схожие результаты.

Для исследования расовой гемофильности в сети и в реальном мире социологи Андреас Виммер и Кевин Льюис использовали крупный массив данных Facebook – все посты студентов одного потока ведущего университета за целый год. Акцент делался на фотографиях, которыми делились студенты. Люди, отмеченные на совместных фотографиях, чаще оказывались «реальными» друзьями, чем те, кто просто «зафрендился» на Facebook, что является настолько рутинной практикой в большинстве университетов, что даже не предполагает реальных отношений. Виммер и Льюис разглядели значительные признаки гемофильности и смогли изучить это явление на куда более тонком уровне, нежели предшествующие исследователи. Они пришли к выводу, что определенные типы гемофильности – к примеру, склонность азиатов заводить дружбу друг с другом – являются обобщениями, выведенными на основе более специфических типов гемофильности – склонности индийских или китайских студентов заводить дружбу между собой. Кроме того, они обнаружили отчетливые признаки не этнической гемофильности, включая сильную предрасположенность к установлению дружеских отношений между студентами из штата Иллинойс, студентами-математиками и бывшими однокашниками из частных школ.

Этот вывод предполагает, что структурные факторы: с кем вы учились в старших классах, с кем ходили в компьютерную лабораторию, – являются не менее важным источником гемофильности, нежели личный выбор. Наиболее важное явление, обнаруженное Виммером и Льюисом – это эффект «замыкания», описанный еще социологом Георгом Зиммелем в первой половине прошлого века. Если Джим дружит с Бобом и Сью, велика вероятность, что Боб и Сью тоже подружатся, замкнув таким образом дружеский круг. Если Джим африканец, вероятность, что Боб и Сью тоже африканцы, выше. И друзей африканцев он завел не столько потому, что ему с ними комфортно, сколько в результате этого явления – социального замыкания. Замыкание приводит и к усилению прочих эффектов гемофильности, а исследование Виммера и Льюиса показывает, что весьма скорым и вероятным результатом становится как раз то, что все черные ребята сидят за одним столом. (Авторы уточняют, что если присмотреться внимательнее, то, скорее всего, мы увидим, что нигерийцы сидят с нигерийцами, а афроамериканцы из Атланты с другими ребятами из южных штатов.)

Иными словами, если вы обнаружили, что ваш круг общения весьма однороден – в этническом, гендерном и территориальном планах, это вовсе не обязательно означает, что вы расист, сексист или националист. Скорее всего, ваш дружеский круг сформировался под влиянием того, где вы жили, в какую ходили школу и какие у вас интересы. И хотя это, возможно, не станет новостью для тех, чей Facebook больше похож на семейное сборище, чем на заседание Организации Объединенных Наций, для университетов, чья образовательная роль, в частности, состоит в подготовке студентов к мультикультурному миру, это ситуация, требующая разрешения.

Наличие глубоких структурных факторов, объясняющих существование гемофильности, не означает, что сама гемофильность вообще неизбежна. Среди важнейших факторов, повышающих вероятность дружеских отношений, Виммер и Льюис отмечают соседство по комнате в общежитии. Университет, в котором они проводили исследования, по-видимому, внедряет политику, призванную повысить расовую интеграцию: белых студентов там редко селят с другими белыми. Виммер и Льюис приходят к безоговорочному выводу: если эта политика направлена на повышение количества дружеских связей поверх расовых барьеров, то успех ее очевиден.

Гемофильность – это напоминание, что наш взгляд на мир имеет локальный, неполный и неизбежно тенденциозный характер. Наши представления о далеких странах и наш интерес к происходящим там историям зависят от людей, которых мы знаем и любим, а таких людей, конечно, больше среди наших соотечественников, чем среди жителей других континентов.

Так же как уверенность, что Европа неумолимо скатывается к жизни по законам шариата, затрудняет продуктивный разговор о миграционной реформе, представление о том, что мы обладаем более широкой картиной мира, нежели в действительности, приводит к бесполезным искажениям и заблуждениям. Нам может казаться, что мы вполне готовы к деловым отношениям с нашими новыми японскими клиентами, но, вероятнее всего, наш космополитизм имеет воображаемый характер. Нужно отдавать себе отчет в том, читаем ли мы Times of India, или воображаем, что читаем, потому лишь, что обладаем такой возможностью. Нам нужно обращать меньше внимания на возможности интернета – и больше на реализацию этих возможностей.

Проведенное Виммером и Льюисом исследование гемофильности в конечном счете дает определенную надежду. Когда университетские администрации поняли, что студенты только выиграют от дружеских отношений поверх расовых барьеров, они нашли структурное и действенное решение: селить вместе студентов разных рас. Если мы хотим изменить корпус сведений, которые мы получаем о мире, и от воображаемого космополитизма перейти к цифровому – нам тоже нужны структурные изменения. Но сперва нам нужно подробнее рассмотреть то, как мы воспринимаем мир через СМИ.

 

Глава третья. Почему то, что мы знаем, зависит от того, кого мы знаем

 

До 2000 года новости поступали к нам, как правило, через профессиональных кураторов. В течение следующего десятилетия мы стали сами фильтровать необходимую нам информацию. Предполагается, что в текущем десятилетии в этом нам будут помогать друзья. Каждый из этих сдвигов в сфере медиа едва ощутимо менял нашу картину мира. По мере отдаления от редактируемых, курируемых СМИ в сторону поисковиков и социальных медиа потенциальная вариативность нашей картины мира возросла. Возросла также и наша ответственность за создание картины мира, достаточно адекватной и ясной, чтобы позволить нам осознавать опасности и не упускать возможности.

Эти сдвиги не являются чем-то законченным или уникальным; наша картина мира всегда складывалась из совокупности сведений, почерпнутых в медиа, индивидуального стремления к знаниям и контактов с другими людьми. Однако переход от мира, в котором большая часть сведений и интересов черпалась из СМИ, к миру, где большая часть информации поступает через поиск и социальные сети, является дополнительным стимулом для рассмотрения как сильных, так и слабых сторон каждого из трех указанных способов познания мира.

Об этих способах я стал размышлять в 2000 году, когда начались мои регулярные межконтинентальные поездки. Тогда, как и по сей день, я жил в деревне на западе Массачусетса, а работал в Осу – это район Аккры, столицы Ганы. Когда все шло гладко, путь до работы – через Бостон и Амстердам – занимал примерно сутки. Но гладко бывало не всегда.

Мы с друзьями занимались созданием организации Geekcorps – добровольческого корпуса технических специалистов, поставлявшего опытных программистов в ганские софтверные компании. Если вычислительная наука и техника – уже общепризнанная академическая дисциплина, которой обучаются в университетах по всему миру, проектирование программного обеспечения – это ремесло, которому по-прежнему обучаются у мастеров в ходе совместной работы с более опытными программистами. В Гане, где я жил в 1993–1994 годах еще будучи студентом, не было недостатка в толковых предпринимателях, готовых начать сетевой бизнес. А вот опытных программистов, у которых было бы чему поучиться, не хватало. И вот мы вербовали программистов и графических дизайнеров из Европы и обеих Америк, готовых на несколько месяцев приехать в Гану и поделиться своими знаниями и опытом в обмен на пропитание, жилье и возможность пожить в Аккре – нереально многоцветном городе с теплыми пляжами, острыми блюдами и атмосферой карнавала практически каждые выходные.

Работа в Geekcorps требовала особой степени оптимизма. Гана – страна, наделенная большими природными и культурными богатствами, однако экономика ее развивается медленно. Экономисты, изучающие причины экономического отставания одних и опережения других стран, любят приводить в пример данные за 1957 год, когда Гана получила независимость от Великобритании. Тогда доход на душу населения в Южной Корее и Гане был примерно одинаковым. Тридцать лет спустя Южная Корея была уже страной среднего достатка и готовилась стать лидером мирового производства, тогда как доходы Ганы упали. Как и большинство африканских стран, Гана с трудом переходила от сельскохозяйственной экономики к индустриальной. Поэтому, чтобы надеяться, что ганские софтверные компании смогут дать резкий толчок в сфере услуг и помогут ганским предприятиям выйти на международный рынок или привлечь заказы по аутсорсингу от американских и европейских компаний, нужно было в это просто верить.

Однако для этой веры были и вполне реальные основания. Государственный язык в Гане – английский, в стране много образованной молодежи, что является хорошим сочетанием для успешной конкуренции на рынке аутсорсинга. Когда мы начали наш проект в Аккре, ганцы уже работали на компанию Data Management International (DMI) и обрабатывали данные по штрафам за неправильную парковку в Нью-Йорке, переводя каракули полицейских в аккуратную базу данных с возможностью поиска.

Однако проекты, подобные DMI, случались крайне редко. Потенциальные клиенты только-только привыкли к аутсорсингу в Индии, и для большинства работодателей Гана была шагом в неизвестность. Недоверие со стороны иностранных инвесторов и нежелание местного правительства и подрядчиков организаций международной помощи работать с местными фирмами преобладали над интересом к стране. Для инвесторов было безопаснее вкладывать деньги в рынки поближе к дому. Для организаций помощи безопаснее было заключать договоры с американскими или европейскими компаниями с устоявшейся репутацией, нежели с менее опытными местными фирмами. Чтобы новый бизнес и инвестиции пришли в страну, одного оптимистичного взгляда на будущее Ганы было недостаточно; нужно было распространить этот оптимизм за пределы страны.

В перелетах между континентами у меня было полно времени для чтения, и на ежемесячные рейсы я загружался с целой стопкой газет и журналов. По дороге туда я читал Economist, Guardian и New York Times, прочитанные номера оставлял своим ганским друзьям, а возвращался домой, нагруженный Daily Graphic, Accra Mail, African Business и New African. Африканские газеты не блистали стилем и профессионализмом исполнения, но в них освещались местные, региональные и международные новости. Американские и британские газеты по большей части игнорировали события на африканском континенте.

28 декабря 2000 года Джон Куфуор выиграл последний тур выборов и стал президентом Ганы. Это беспрецедентный случай в истории Ганы и чрезвычайно редкий в истории Африки: оппозиционный кандидат выиграл свободные, честные и, за редким исключением, мирные выборы, оставив позади кандидата, которого поддерживал бывший диктатор, добровольно отказавшийся от власти. Как человек, для которого новости из Африки были важным для работы фактором, я ожидал, что известие о победе Куфуора и коренных изменениях ганской политики окажутся на первых полосах американских газет.

Прилетев домой на каникулы, я принялся листать New York Times в поисках подтверждения, что эта редкая по своему оптимизму новость из Африки услышана американцами. Когда я, наконец, нашел заметку в триста слов, тиснутую где-то в середине номера, ярость обуяла меня. Ничего удивительного, что американские компании не воспринимают идею видения бизнеса в Гане всерьез. Хорошие новости из Африки до них просто не доходят.

Сегодня я готов признать, что ганские выборы и победа Куфуора получили в Times достойное освещение. В течение недели были опубликованы четыре короткие заметки, а спустя 10 дней после выборов – большой редакционный материал «Африканская история успеха», в котором Гана преподносилась именно так, как я надеялся. Однако в тот момент освещение показалось мне абсолютно недостаточным и я решил найти утешение в статьях бывалых журналистов, вскрывающих недостатки международных СМИ. Так я обнаружил материал Питера Бойера, в котором среди прочих мрачных размышлений о том, как в западной прессе освещался голод, поразивший Эфиопию в 1984–1985 годах, было следующее: «Один погибший в Бруклине пожарный равен пятерым британским полицейским, 50 арабам и 500 африканцам соответственно».

Я решил сам проверить, насколько обосновано наблюдение Бойера, что газеты регулярно замалчивают происходящие в Африке события. Вскоре выяснилось, что достаточно было обратиться к научной литературе: Уильям Адамс, профессор университета Джорджа Вашингтона, в своей работе 1986 года «Чья жизнь важнее? Освещение стихийных бедствий на телевидении» уже проверил формулу Бойера. Он также пришел к выводу, что освещение стихийных бедствий на американском телевидении зависит от количества американских туристов, близости к Соединенным Штатам и размеров катастрофы, однако факторы культурной близости перевешивают масштабы трагедии: одинаковые по силе землетрясения в Канаде и Камеруне, скорее всего, будут восприниматься совершенно по-разному, поскольку американской аудитории канадцы куда ближе камерунцев. Но, работая в Geekcorps, я еще даже не притворялся ученым, поэтому я принялся писать код, полагая, что ни один исследователь медиа еще не обнаружил столь очевидной разницы в медийном внимании к Африке и ко всему остальному миру.

 

Карта медийного внимания

Мой эксперимент был не таким сложным, как у Адамса, зато охват его был заметно шире. В 2003 году я написал несколько скриптов, с помощью которых можно было ежедневно отслеживать основные ресурсы – New York Times, «Би-би-си», Google News и десятки других – на предмет упоминания названия или столиц более чем двухсот государств и территорий. Используя эти данные, я составлял ежедневные карты, на которых было видно, какие страны получали больше медийного внимания, а какие – меньше. Как и Адамс, я использовал статистические методы для объяснения причин, по которым одни страны попадают в новости регулярно, а другие упоминаются лишь изредка. Получавшиеся карты мало отличались друг от друга. Карта медийного внимания New York Times очень похожа на карту Google News, хотя в первом случае это единый ресурс, а во втором – агрегатор тысяч источников. Карты 2003 года также мало отличаются от карт 2007 года, поскольку базовые значения остаются прежними. Американские СМИ уделяют больше внимания Западной Европе, крупным азиатским экономикам (Китай, Япония, Индия) и основным ближневосточным государствам. Африке южнее Сахары, Восточной Европе, Центральной Азии и Южной Америке уделяется заметно меньше внимания.

Карта медийного внимания Google News, февраль 2004 года

Создание такого рода карт поднимает непростой, даже неловкий вопрос: как вычислить оптимальный объем освещения СМИ для каждой страны? Критическое высказывание Бойера предполагает, что идеал, к которому нам, возможно, стоит стремиться – это мир, где жизнь или смерть каждого человека одинаково достойна освещения, будь он англичанином, арабом или африканцем. Однако такая постановка проблемы не учитывает разницу масштабов. На каждого исландца приходится 4 116 китайцев, и, чтобы получить хоть одну весточку из Рейкьявика, нам пришлось бы несколько лет кряду слушать новости исключительно о гражданах Китая. Должно ли освещение быть пропорционально негативным последствиям события или количеству погибших? Или неожиданности происшествия? Должны ли СМИ уделять больше внимания событиям, которые могут повлиять на читателя или зрителя, то есть событиям в странах, с которыми у нас тесные экономические или культурные связи?

Определение, что есть новость, это одновременно и заковыристый философский, и безотлагательно практический вопрос: решением этого вопроса ежедневно занимаются редакторы новостных отделов. Принимая во внимание, насколько сложно определить факторы, которые должны влиять на выбор новости, имеет смысл изучить факторы, которые – скрыто или явно – помогают понять, что и кто попадает в новости сегодня.

Несоразмерность медийного внимания бывает весьма впечатляющей даже между странами с сопоставимым по численности населением. Население Японии чуть более 127 миллионов, и численность постепенно снижается. По численности населения Нигерия обошла Японию в 2002 году, и сейчас страна насчитывает более 154 миллионов, занимая седьмое место в мире по этому показателю. В обеих странах происходит достаточно стоящих внимания событий, однако присутствие Нигерии в СМИ несопоставимо меньше. За месяц в американских СМИ публикуется в среднем в 8–12 раз больше материалов, где упоминается Япония.

Если бы медийное внимание было пропорционально населению, то интерес к Нигерии бы рос, а к Японии – падал. Если бы решающими факторами были общий язык, религия или географическая близость, и тогда новостей из Нигерии в американских СМИ было бы больше, поскольку США и Нигерия пользуются одним языком, в обеих странах существенная часть населения – христиане, да и находится Нигерия ближе к Соединенным Штатам, чем Япония. Повышения интереса к Нигерии стоило ожидать, даже если бы новости провоцировались конфликтами: за последние несколько лет в стране произошло немало террористических актов и вспышек насилия между этническими и религиозными группами, в то время как социальной напряженности в Японии не наблюдалось (в 2011 году, когда на Японию обрушились стихийные бедствия, я уже закончил свое исследование).

В ходе анализа с 2003 по 2007 год мне удалось обнаружить один ключевой фактор, объясняющий распределение медийного внимания американских СМИ – и это валовой внутренний продукт. В некоторых американских ресурсах объемом ВВП объясняется до 60 % упоминаний в новостях. Япония – это третья по величине экономика мира, тогда как Нигерия занимает 41 место, уступая таким небольшим странам, как Финляндия или Дания. Меня несколько успокаивает, что сравнительная незаметность Нигерии на общем фоне имеет скорее количественное объяснение, нежели расизм или афрофобия, однако тот факт, что американские СМИ боготворят финансовые показатели и столь безразличны к небогатым странам, вселяет некоторое беспокойство.

Еще одним определяющим фактором медийного внимания в США является присутствие американских военных. Такие бедные страны, как Ирак и Афганистан, постоянно упоминались в СМИ в период моего исследования. Страны, которые почти никогда не упоминаются в американских СМИ, могут вдруг стать всем известны, когда в дело вступает армия. Когда в августе 2003 года американские морпехи высадились в либерийской Монровии, чтобы помочь в прекращении второй гражданской войны, страна, которая прежде не появлялась на моих картах вовсе, в течение двух недель находилась на пике медийного внимания, прежде чем снова уйти с радаров.

Схема ВВП + присутствие армии США не универсальна. Потенциальное внимание «Би-би-си», к примеру, лучше описывает схема ВВП + историческая принадлежность к Британской империи. Такие страны, как Кения, Зимбабве, ЮАР и Индия, представлены там более полно, нежели в американских изданиях, в то время как части света, где влияние Британии было не столь существенно, к примеру страны Южной Америки, представлены меньше. Я, как и Уильям Адамс, пришел к выводу, что страны проявляют большой интерес к своим соседям. Хорошо представлены также соперники: в Times of India много материалов о Пакистане, основном военном противнике Индии, и о Китае – главном экономическом конкуренте. Насколько ориентация СМИ по принципу общего колониального прошлого или текущего соперничества более справедлива, чем распределение интереса по объему ВВП, неясно, однако лежащие в основе этих тенденций наклонности и предвзятые мнения очевидны.

В конце 2003 года я опубликовал статью о своих изысканиях и стал выкладывать получившиеся карты на свой сайт. Не прошло и месяца, как я получил имейл от профессора журналистики, которая вежливо поинтересовалась, известно ли мне об уже существующей традиции исследований медийного внимания. Для начала она предложила ознакомиться с работой 1965 года Йохана Галтунга и его студентки Мари Рюге под названием «Структура международных новостей».

Галтунг – известный норвежский социолог, чья шестидесятилетняя академическая карьера посвящена исследованию вопросов мира и конфликтов. В 1964 году он основал «Журнал мирных исследований», а также Институт мирных исследований в Осло – два важнейших исследовательских учреждения в этой сфере. В самом начале исследования Галтунг подверг тщательному анализу влияние, которое медиа оказывают на мирные и конфликтные состояния. Получается, что у нас с ним совпадают увлечения: мы оба любим подсчитывать статьи о международных новостях в газетах.

«Структура международных новостей» основана на четырехлетнем исследовании (1960–1964) того, как четыре норвежские газеты освещали три международных кризиса – в Конго, на Кубе и на Кипре. Галтунг анализировал газетные материалы, чтобы определить, «как “события” становятся “новостями”». Он и его соавтор предположили, что мы «настраиваемся» на события по тому же принципу, что и радиоприемники находят волну посреди белого шума эфира. Если мы переключаемся на ультракороткие волны (не забывайте, что это метафора аналоговых времен), мы скорее будем улавливать четкие, громкие и значимые сигналы и пропускать те, что идут с помехами и не вполне ясны. Пользуясь той же аналогией, Галтунг и Рюге предлагают набор «новостных ценностей», описывающих события, которые мы склонны воспринимать как новости.

Следуя их теории, у новостей тоже есть частота: у событий, происходящих на протяжении долгого времени, таких как изменения климата или экономический рост, меньше шансов стать новостями, нежели у событий, происходящих в течение ежедневного новостного цикла, таких как торнадо или биржевой кризис. Недвусмысленные – то есть либо хорошие, либо плохие – события скорее станут новостями, как и значимые для нас в смысле культурной близости, влияния или доступности для восприятия события. Авторы полагают, что новостная ценность событий балансирует между неожиданностью и сочувствием. Неожиданные события скорее попадут в новости, нежели обыденные: человек покусал собаку – это новость, собака покусала человека – нет. В то же время в новостях отражаются наши предвзятые мнения. Нам скорее расскажут об очередном конфликте и голоде в Африке, нежели поведают неожиданную историю о новых возможностях для бизнеса. Галтунг и Рюге также находят подтверждение гипотезе Бойера о том, что в СМИ жизни одних представителей человеческого рода преподносятся как более важные, нежели жизни других. Они выделяют «доминантные» народы, о которых пишут чаще, чем о «неудачливых», а также представителей элиты, лидерах и знаменитостях, которые удостаиваются большего внимания, нежели обычные граждане.

12 новостных ценностей, выдвинутых Галтунгом и Рюге, способны помочь нам оценить дисбаланс сегодняшних новостей. Постоянный новостной крен между Нигерией и Японией в сторону последней мы можем объяснить предпочтением «элитных» стран или культурной близостью, а скромное освещение президентских выборов в Гане тем, что это событие не укладывается в ожидаемый негативный сценарий. Впрочем, исследование более эффективно в формулировке этих факторов, чем в отслеживании их влияния на освещение новостей в Норвегии начала 1960-х. Галтунг и Рюге не дают четкого объяснения, являются ли эти факторы отражением осознанного видения редакторов новостей или, напротив, их бессознательной тенденциозностью.

Авторы тем не менее убеждены, что современные им СМИ являются препятствием на пути достижения мира: «Акцент делается на конфликте, а не на примирении». Они так же выражают озабоченность, что сосредоточенность на сильных державах – в то время США и СССР – предполагает новостную структуру, в которой события рассматриваются в свете того, какую пользу или вред они могут принести для Запада, а не для людей, на которых эти события непосредственно влияют.

 

Определение повестки дня

Хорошо, про Японию нам рассказывают чаще, чем про Нигерию, и про американскую военную интервенцию мы узнаем больше, чем про успехи африканских демократий, – но какое это имеет значение? В 1963 году политолог Бернард Коэн предложил такой ответ: прессе «не всегда удается навязать людям свое мнение – как думать, однако ей на удивление хорошо удается навязывать тему для размышлений – о чем думать». Теоретики журналистики Максвелл Маккомбс и Дональд Шоу назвали идею Коэна «определением повестки дня» и, решив проверить ее на практике, принялись внимательно изучать медиарацион – наиболее регулярно просматриваемые газеты и телевизионные программы – избирателей на президентских выборах 1968 года. Маккомбс и Шоу обнаружили тесную связь между темами, которые они считали наиболее важными на период предвыборной кампании 1968 года, и темами, получившими наибольшее освещение в местных и федеральных СМИ. Есть вероятность, что газеты отвечали интересам читателей, однако вероятность эта совсем невелика, учитывая, что механизма, позволявшего отслеживать, какие статьи были прочитаны, а какие нет, у них не было. Скорее всего, СМИ 1968 года сами устанавливали приоритеты одних тем над другими, и именно эти приоритеты влияли на суждение избирателей относительно важности той или иной темы.

Определение повестки дня, как и многие важные идеи, по прошествии времени кажется самоочевидным. Каждый день происходит почти бесконечное количество событий, и, если этот поток ничем не ограничивать, мы просто не в состоянии будем воспринимать как новости все заседания городского совета, парламентские прения по каждому вопросу, все преступления до самых мелких. Нам нужно, чтобы кто-то или что-то указывало, какие события должно воспринимать как новости, и человек, от которого зависит этот выбор, обладает огромной властью. Сложно возмутиться решением местных властей, если ты ничего не знаешь об этом решении, или развернуть кампанию против несправедливости, о которой ты ничего не слышал. Тот, кто решает, что попадет в новости, обладает влиянием на наши познавательные процессы и на то, о чем мы думаем, а о чем нет.

В исследовании, посвященном тому, как американские СМИ освещали вьетнамскую войну, политолог Дэниел Халлин предложил обманчиво простую диаграмму для объяснения некоторых нюансов определения повестки дня. Диаграмма, которую иногда называют «Сферами Халлина», представляет собой круг внутри другого круга, плавающего в пространстве. Внутренний круг – это «сфера консенсуса». Сам Халлин поясняет, что это сфера «материнства и яблочного пирога», то есть тех социальных явлений, которые ни журналисты, ни общество не считают противоречивыми. Этот круг находится в более крупной «сфере обоснованной дискуссии», заполненной вопросами, по которым, как известно, «мыслящие люди» могут иметь различные мнения.

В Соединенных Штатах идея о том, что представительная демократия и капитализм являются правильными организующими принципами современного общества, находится в сфере консенсуса. Журналисты редко уделяют внимание аргументам в пользу того, что в Соединенных Штатах нужно провести социалистическое перераспределение благ или что страна должна войти во всемирный исламский халифат. В сферу обоснованной дискуссии входят вопросы о праве на аборт, об ограничениях на владение огнестрельным оружием или уровне налогообложения. Если удалиться от вопросов, по которым достигнуто согласие или ведутся согласованные дебаты, вы окажетесь в «сфере отклонений», где находятся мнения, о которых в СМИ даже не упоминается. Халлин замечает, что «доктрина справедливости», которой придерживалась Федеральная комиссия по связи США с 1949 по 1987 год, с одной стороны, требовала от вещающих организаций уделять значительную часть эфирного времени общественно важным вопросам и обеспечивать представленность противоположных взглядов, с другой – недвусмысленно заявляла, что это требование не распространяется на коммунистов.

СМИ, считает Халлин, играют роль стража, который «раскрывает, клеймит или исключает из повестки дня» неправильные взгляды. Рассказывая об одних взглядах и замалчивая другие, СМИ «размечают и защищают границы допустимого политического поведения». Даже когда в среде ученых вопрос влияния человека на изменения климата находится в сфере консенсуса, до тех пор, пока американские СМИ транслируют противоположные взгляды, этот вопрос остается в сфере обоснованной дискуссии. Ретранслировав мнение «рожденцев», считающих, что президент Обама воспользовался подложным свидетельством о рождении, СМИ переместили эту идею из сферы отклонений в область обоснованных споров и вывели конспирологическую теорию на уровень важнейшей политической дискуссии.

В сфере отклонений оказываются не только оскорбительные или необоснованные мнения; достаточно того, чтобы высказываемые соображения были далеки от основного направления мысли и «серьезные люди» не брали их в расчет. Политический карикатурист Тед Ролл предложил простой тест на определение идеологических отклонений: «Когда “серьезные люди говорят” нечто, те, кто с ними не согласен, по определению оказываются людьми пустыми и малоинтересными, а потому и слушать их не стоит. Заходы типа “никто всерьез не станет полагать” – это уже почти оруэлловский накал: получается, что всякий, кто выражает данную мысль, в буквальном смысле не существует. Он (или она) является нечеловеком». Сама фраза «серьезные люди» является попыткой защитить журналистские представления из сферы обоснованной дискуссии от идей из сферы отклонений.

Профессор журналистики Нью-Йоркского университета Джей Розен считает, что сферы Халлина хорошо иллюстрируют общественное недовольство журналистами. «Человек, чьи основные представления лежат за рамками сферы консенсуса, обнаружит в СМИ не просто пристрастность, но вопиющую предвзятость». Если вы верите, что разделение церкви и государства – это вредная концепция или что основным поставщиком медицинских услуг должно быть государство, вы оказываетесь настолько далеко за пределами сферы обоснованной дискуссии, что ведущие издания никогда не станут воспринимать ваши суждения всерьез, что приведет к вашему недовольству, отчуждению и поиску других новостных источников.

Сфера отклонений также является сферой безвестности. Убеждение, что Нигерия должна занимать в новостной повестке такое же место, что и Япония, удалено от сферы обоснованных споров, пожалуй, не меньше, чем идея об исключительно государственном медицинском обеспечении. Розен отмечает, что эти сферы имеют политическую окраску, но не в традиционном понимании – левые/правые, республиканцы/демократы, – а как усилия по отстаиванию идей, которые требуют общественного внимания. Борьба за то, чтобы «серьезные люди» заговорили о важной для вас проблеме – будь то реакция на голод в северо-восточной Африке или сомнения в том, что президент США является американским гражданином, – это политическая борьба за то, чтобы взять малоизвестную тему и сделать ее предметом обоснованных споров.

 

Блюстители

Когда Бойер сетует, что не все человеческие жизни получают равное внимание, когда Галтунг выводит ценностные категории новостей, Халлин – сферы медийного внимания, а Маккомбс и Шоу – принципы составления повестки дня, все они возлагают ответственность и вину на редакторов и издателей. Редакторы и издатели – это «блюстители», которые решают, какие истории будут освещены, а также – косвенно – какие идеи станут предметом общественной дискуссии.

Само понятие «блюститель» ввел прусский социолог Курт Левин в 1947 году. Он, правда, изучал не медиасреду, а пытался убедить американских домохозяек поменять рацион, а именно то, что они готовят на ужин. Исследование Левина финансировалось правительством США, которое стремилось повысить потребление мясных субпродуктов – потрохов, желез, требухи, – чтобы больше вырезки оставалось на рацион солдат. Могут ли лекции о полезных свойствах говяжьего сердца убедить домохозяйку из Айовы изменить свои покупательские привычки? Левин выявил «каналы», по которым еда попадает на семейный стол, и «блюстителей», контролирующих эти каналы. И понял, что главным блюстителем семейного ужина и всего, что на нем подают, является домохозяйка.

Левин прожил недолгую жизнь и не успел экстраполировать свою теорию за тесные рамки семейного рациона; он умер от сердечного приступа незадолго до публикации работы, где впервые упоминалось понятие «блюститель». Его ученик Дэвид Мэннинг Уайт перенес этот термин в журналистику в 1949 году, когда занялся анализом принимаемых редактором иллинойсской газеты Peoria Star решений относительно того, какие новости от репортеров и телеграфных агентств попадут в его газету. Редактора звали мистер Гейтс, и его решения, по мнению Уайта, были продиктованы в первую очередь личными предпочтениями. Не желая ориентироваться на информационную политику изданий крупных городов, Гейтс выбирал те истории, которые казались ему интересными, и которые, как он предполагал, заинтересуют его читателей. Прошло 17 лет, и, снова посетив мистера Гейтса в 1966 году, Пол Снайдер сообщил, что тот не изменил своим принципам. С началом вьетнамской войны редактор стал давать чуть больше международных новостей, однако по-прежнему придерживался «сбалансированной диеты» событий и персоналий, дабы соответствовать вкусам своих читателей.

Если Уайт рассматривал блюстителей как людей, принимающих личные решения относительно содержания новостей, специалист по журналистике Вальтер Гебер считает, что блюстители – это винтики огромной машины. Гебер изучил решения 16 редакторов новостей и пришел к выводу, что их «определяли производственные цели, бюрократический порядок и межличностные отношения внутри отдела». Их решения были продиктованы не столько личными предпочтениями, сколько реакцией на ограничения, налагаемые руководящими структурами.

Если Гебер прав и блюстители работают в рамках, установленных их организациями, для создания СМИ, в котором будущее Африки вызывало бы больше участия, нужно будет не только изменить слишком личностный подход мистера Гейтса, но и поменять саму систему, в которую он встроен. Такова была цель комиссии, созванной Организацией Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) в 1977 году для решения новых задач, которые возникают в области СМИ во взаимосвязанном мире. Обозначая круг вопросов, генеральный директор ЮНЕСКО Амаду-Махтар М’Боу, созвавший комиссию, говорит как один из первых цифровых космополитов:

«Сегодня каждая нация стала частью повседневной реальности другой нации. И пусть мир еще не до конца осознал степень своей сплоченности, уровень нашей взаимозависимости постоянно растет. Взаимозависимость эта тем не менее сопровождается огромным количеством разного рода перекосов и зачастую становится причиной примеров вопиющего неравенства, ведущего к недопониманию и возникновению множества очагов напряжения, сочетание которых мешает достижению всеобщего мира».

Ученые 16 стран во главе с лауреатом Нобелевской премии мира Шоном Макбрайдом составили длинный список таких перекосов: географическое распределение коммуникационных технологий (от типографий до спутников связи); экспорт телевизионных программ и кинофильмов из Соединенных Штатов в развивающиеся страны; телеграфные новостные агентства, принадлежащие американским и европейским компаниям и ощутимая нехватка новостей из развивающихся стран в их лентах. Комиссия предложила 82 рекомендации от самых обыденных (развитие международной бумажной промышленности для снижения стоимости печатной продукции) до почти утопических (создание спутниковой сети, которая позволит «Организации Объединенных Наций внимательнее следить за событиями в мире и эффективнее доносить свою позицию до всех людей на планете»). Многие предложения касались непосредственно дисбаланса в сфере СМИ: «Прессе развитых стран – в особенности блюстителям, редакторам и продюсерам теле-, радио– и печатных СМИ, отбирающим новости для печати или эфира, – следует ближе ознакомиться с культурой и условиями развивающихся стран».

К сожалению, к моменту публикации предлагаемых мер в 1980 году комиссия Макбрайда выбрала себе название, которое больше подошло бы ведомству из романа Оруэлла: «Новый международный информационный порядок» (NWICO – New World Information and Communication Order). В докладе Макбрайда многие усмотрели предпосылки для усиления государственного контроля над прессой и ограничения свободы слова. И хотя текст доклада горячо отстаивал права свободной прессы («Необходимо искоренить цензуру или произвольный контроль в СМИ»), очевидные связи членов комиссии из развивающихся стран с СССР позволили американским и британским комментаторам рассматривать его в другом свете. Они заявили, что в докладе предлагалось государственное лицензирование журналистов и поддержка государственных новостных агентств в конкуренции с частными ресурсами. В 1983 году New York Times в редакционной статье осудила доклад NWICO и одобрила выход США из ЮНЕСКО. В знак протеста и несогласия с выводами комиссии NWICO Соединенные Штаты вышли из состава ЮНЕСКО в 1984 году, а Великобритания – в 1985 году, и вернулись в организацию лишь спустя более чем 10 лет.

 

Сила аудитории

Являлись ли предложения Макбрайда завуалированной попыткой установить авторитарный контроль над СМИ или же благонамеренной, но лишенной практического смысла программой по уравновешиванию ситуации, тот факт, что они были отвергнуты, высветил неспособность международных организаций изменить поведение блюстителей. Вооружившись собственными данными, историческими исследованиями, чрезмерно развитым чувством собственной правоты и ограниченным пониманием деловой стороны журналистики, я решил лично вызвать блюстителей на разговор о решениях, которые они принимают в области освещения тех или иных событий.

Моей первой целью стал Джон Мичэм, тогда занимавший пост управляющего редактора журнала Newsweek. После его выступления на Международном экономическом форуме 2004 года в Швейцарии я воспользовался возможностью задать вопрос и запел свою горькую песнь про американские СМИ, которые не уделяют достаточного внимания международным событиям. На мои упреки Мичэм ответил не без изящества: «Ну вы же понимаете, что мы с вами на одной стороне, верно?» Он пояснил, что был бы счастлив печатать в журнале больше международных новостей, но всякий раз, когда он ставит на обложку заграничный материал, продажи в газетных киосках резко падают. «Мы оба хотим видеть больше международных новостей, но хотят ли этого наши читатели – большой вопрос».

Цифры, во всяком случае, в том, что касается американской аудитории, на стороне Мичэма. В недавнем опросе 63 % респондентов сообщили, что международных новостей им вполне достаточно и что им бы хотелось больше знать о местных делах. Ответ Мичэма напоминает нам о том, что «Китайская стена» между денежной и редакционной сторонами коммерческих СМИ весьма непрочна и даже прозрачна. В доцифровую эпоху сказать наверняка, какие, помимо заглавных, материалы газет или журналов привлекали внимание читателей, было сложно. Зато в цифровую эпоху данных о том, какие статьи читают, а какие оставляют без внимания, – непочатый край.

Аналитик новостных СМИ Кен Доктор объясняет, что, если раньше эти данные предоставлялись журналистам по принципу служебной необходимости, сегодня Washington Post рассылает по три отчета в час 120 сотрудникам издания с обновленными сведениями об увеличении или снижении читаемости тех или иных материалов. Другие новостные агентства и вовсе не стесняются сообщать своим авторам данные по трафику. На заглавную страницу Huffington Post постоянно выводятся материалы, получившие наибольшее количество просмотров, и репортеры издания четко знают, какой трафик собирают их материалы. Крайний случай этой тенденции – «большое табло», украшающее новостной отдел Gawker Media – компании, которая владеет несколькими популярными новостными сайтами «про стиль жизни»: на большом мониторе в реальном времени отображаются материалы, получившие наибольшее количество просмотров, что помогает мотивировать авторов писать статьи, интересные максимально широкой аудитории.

Когда новости печатались на бумаге, а не на экранах компьютеров, редакторы, основываясь на собственных представлениях, сами определяли, какие материалы вероятнее всего будут восприниматься как «НОГи». Уильям Сафаер объясняет это важное для журналистики понятие так: «Аббревиатуру НОГ придумали редакторы Newsweek, она расшифровывается как “Напрочь Остекленевшие Глаза” и описывает реакцию аудитории на материалы, важность которых ни у кого не вызывает сомнений, зато у всех вызывают зевоту. Латиноамериканская политика, евродоллары, подготовка кадров – все это НОГи. 10-балльные НОГи по шкале Рихтера может спровоцировать написанное и прочитанное монотонным голосом выступление на тему правительственной реорганизации, способное усыпить всю аудиторию». Сегодня уровень НОГ определяется в реальном времени, поэтому всякая инициатива написать о серьезных международных проблемах наказывается немедленно.

Учитывая, что мы живем в условиях отслеживания аудитории в реальном времени, удивительно не то, почему мы получаем так мало международных новостей, но то, что они вообще до нас доходят. Командировать журналистов за границу дорого, и коммерческие новостные предприятия снижают свое иностранное присутствие. В середине 1980-х у американской телесети CBS было 38 корреспондентов в 28 странах, к 2008 году компания снизила количество иностранных бюро до пяти корпунктов в четырех странах. Крупнейшие американские газеты Boston Globe и Baltimore Sun в рамках мер по сокращению расходов и вовсе закрыли свои заграничные бюро, когда-то служившие источником гордости и престижа. Значительная доля международных новостей, публикующихся в американских газетах меньшего масштаба, поступает из телеграфных агентств, а значит, те же новости появятся в сотнях других изданий. Иностранные корреспонденты на местах позволяли таким газетам, как Globe, публиковать эксклюзивные материалы, тогда как перепечатка материала Reuters о положении дел в Афганистане не дает городской газете никаких конкурентных преимуществ.

Солидные иностранные представительства по-прежнему держат четыре ведущие американские газеты: New York Times, Los Angeles Times, Washington Post и Wall Street Journal. В New York Times и Wall Street Journal около 20 % всего объема новостей отдается сугубо под международные материалы, и обе отдают еще 10 % под статьи о международных отношениях США. Причина, по которой эти издания значительно больше других американских газет публикуют иностранные новости, может состоять в том, что они позиционируют себя как «элитарные» издания, чья аудитория живет в мире, выходящем далеко за пределы родного города. Или же редакторы этих изданий – это новые мистеры Гейтсы, которые более успешно, нежели когда-то Мичэм, справляются с давлением рынка и, игнорируя очевидные запросы своих читателей, публикуют то, что считают наиболее важным и общественно значимым. Без доступа к статистике по трафику нам остается только гадать.

Тот факт, что сами блюстители используют подобную аналитику, дает нам, как читателям, новые рычаги влияния. Читательский интерес к заграничной истории зачастую вознаграждается дальнейшим ее освещением. Повышенное внимание к Дарфурскому конфликту в американских газетах и к выборам в Зимбабве в британских изданиях дает повод предположить, что интерес и отклик заинтересованных читателей могут влиять на редакционную политику в отношении определенных событий, иногда даже за счет более важных, но менее популярных историй, таких как конфликт в восточном Конго. Осуждая блюстителей, не следует забывать о нашей индивидуальной роли как читателей и коллективной – как аудитории в целом.

 

Сам себе блюститель: «Моя ежедневная газета»

Распространение цифровых технологий облегчило доступ к любым ресурсам и позволило выбирать те новости, которые нам интересны. В условиях снижения стоимости публикации и практически нелимитированного пространства новости уже не ограничиваются стопкой газет, которые доставляют к нашему порогу или которые мы покупаем в ближайшем киоске, как не ограничиваются они и до отказа заполненным диапазоном вещательных частот. Вместо того чтобы отдавать сферу наших интересов и обоснованных дискуссий на откуп профессиональным блюстителям, стесненные своими деловыми интересами и сугубо личными новостными ценностями, мы можем самостоятельно искать и находить нужные нам новости.

Нам вовсе не обязательно ждать, пока новостные редакторы составят передовицу новостей, «которые нам нужно знать», – мы сами себе редакторы и из практически бесконечного ряда возможностей выбираем то, что сами считаем важным и нужным. При таком положении вещей само представление о том, что международные события должны конкурировать с местными и спортивными новостями, сплетнями из жизни знаменитостей и рекламой за драгоценную печатную площадь или эфирное время, – это очевидно прошлый век. Но как мы дошли до такой жизни?

Где-то в середине 1990-х произошел заметный сдвиг в организации информации, от курирования мы перешли к поиску. Кураторы – мы будем использовать этот современный термин для обозначения всякого рода профессиональных блюстителей, от редакторов до ведущих новостей и медийных критиков, – несколько утратили влияние и стали подвергаться более резкой критике и более придирчивому анализу, в то время как вокруг поиска стали возникать новые мощные организации.

Люди быстро привыкли к мысли о том, что поисковик можно использовать для обнаружения любого рода сведений. Навигация в интернете перешла от бесцельного «серфинга» к целенаправленному поиску. Возможность находить именно то, что вам нужно, предполагает более взыскательное отношение к авторитетам – редакторам, просветителям, ученым, утверждающим, что помимо вопросов, которые вам интересны, есть еще темы, которые для вас важны. Такие компании, как Google, вовремя разглядели назревшие перемены и построили свой бизнес на идее о том, что вы сами знаете, что вам нужно, лучше всех экспертов на свете.

Эти перемены я наблюдал из первого ряда, и шоу это приводило меня в сильное замешательство. На заре коммерческого интернета я участвовал в создании сетевой компании, занимая с 1994 по 1999 год пост главы отдела исследований и развития сайта Tripod.com. Когда я устроился в эту компанию, ее основной задачей было создание высококачественных редакционных материалов для недавних выпускников колледжей, которые должны были помочь им найти работу, снять жилье, влюбиться – в общем, добиться того, что в двадцать с чем-то считается счастьем. Мы писали статьи, публиковали гиды по самым актуальным сетевым ресурсам, поверяя быстро расширяющийся мир цифровых медиа своим кураторским интеллектом.

Однажды вечером 1995 года один из моих программистов – Джефф Вандер Клют – выдал отличную идею. Незадолго до этого мы разместили на сайте простейший инструмент, с помощью которого пользователи могли вводить информацию в некую форму и получать отформатированное резюме, по сути, это была веб-страничка, которая жила у нас на сервере. Джефф же предложил разместить еще более простую форму – пустую страницу – и дать людям возможность загружать туда все, что они захотят. Он написал код, мы назвали это «мастер домашних страниц», выложили на сервер и вскоре об этом забыли.

О «мастере домашних страниц» я не вспоминал девять месяцев, до тех пор, пока мне не позвонил наш интернет-провайдер и не сообщил, что сумма счета за хостинг нашего сайта выросла в 10 раз. Я потребовал объяснений, на что он ответил графиком загрузки канала. Количество пользователей нашего сайта с нескольких тысяч в день выросло до сотен тысяч. А я и не заметил. Я прилежно отслеживал трафик на материалы, которые мы скрупулезно писали и выкладывали на сайт, а на то, что выкладывали наши пользователи, не обращал внимания. Однако пользовательские страницы теперь составляли львиную долю нашего сайта – и количественно, и в смысле трафика.

Руководствуясь нашей бизнес-моделью, мы платили профессиональным редакторам за создание веб-страниц, на которых продавали недешевые рекламные места. Нам понадобилось примерно полтора года, чтобы понять: мы пошли неверным путем. Больше всего нас поразили растущие тенденции широкого участия и поиска. Пользуясь такими инструментами, как наш мастер домашних страниц, миллионы обычных людей занимались тем же, чем десятки тысяч компаний – выкладывали в сеть бесплатный контент.

Вплоть до 1998 года было неясно, что предпочтут пользователи – бороздить просторы сети с помощью таких редактируемых справочников, как Yahoo! или таких поисковиков, как Altavista или Lycos. Параллельно начавшемуся в 1999 году подъему Google в сети происходило взрывное расширение контента, когда публиковать свои материалы стали миллионы пользователей. И если качество среднестатистической страницы резко снизилось, то общее количество дельной информации не менее резко увеличилось. Только найти ее становилось все сложнее. Когда от нескольких миллионов страниц интернет распух до многих миллиардов, стало очевидно, что единственный практичный способ бороздить этот океан контента – это поиск.

Читателей Tripod.com мало интересовали статьи, которые мы с таким тщанием для них писали. Они приходили, чтобы узнать о тысяче разных вещей, о которых мы и понятия не имели: малайзийская политика, японское аниме, тюннингованные машины. Мы жили с уверенностью, что делаем газету для недавних выпускников колледжей, в которой учим их преуспеть в этом мире. Они же дали нам понять, насколько им это все до лампочки: если их что-то заинтересует, они найдут это с помощью поисковика, а будет ли этот материал написан профессиональным журналистом или обычным интернет-пользователем, уже не так существенно.

Когда вы понимаете, что интересующие вас сведения можно обнаружить в любом уголке сети, новостные ресурсы общего пользования теряют приоритет.

Если высококачественное издание обещает своим читателям, что на его страницах они найдут все, что им нужно знать о новостях этого дня, обещание поисковика выглядит еще соблазнительнее: в сети есть все, что вы хотите знать, и мы можем помочь вам найти это в выборке, где будет минимум того, чего вы знать не хотите.

Одним из первых мыслителей, разглядевших возможные последствия смещения акцента с кураторства на поиск для СМИ, был Паскаль Шене. В 1994 году, работая в составе группы исследователей в Массачусетском технологическом институте, он создал новостной сервис под названием «Листок первокурсника» (The Freshman Fishwrap). Из четырехсот материалов, которые ежедневно поставляли новостные агентства Associated Press, Knight-Ridder и Reuters, сервис составлял индивидуальное издание со статьями про родной город, любимую команду и другие интересующие пользователя темы. Отказавшись от профессионального суждения редакторов и прочих мистеров Гейтсов, читатель становился сам себе блюстителем, требуя от «Листка» те материалы, которые были ему интересны, и отказываясь от всего остального.

В своей книге «Жизнь в цифровом мире» Николас Негропонте не называет «Листок» прямо, однако описывает весьма схожую технологию: «Представьте, что крупная газета на один номер отдает вам в полное распоряжение всю свою редакцию, и тогда между сводок новостей появятся “менее важные” материалы о ваших знакомых, людях, с которыми вам предстоит встретиться, о местах, куда вы собираетесь, или тех, откуда вы только что вернулись… такой выпуск вы бы проглотили целиком (фигурально выражаясь). Назовем это “Моя ежедневная газета”».

В следующем параграфе Негропонте описывает менее персонализированное, более произвольное издание для широкой публики «Наша ежедневная газета». Однако общественное внимание привлекла концепция «Моя ежедневная газета», став и прообразом таких персональных изданий, как MyYahoo! и предметом философского осмысления Касса Санстейна, специалиста в области конституционного права. Первая глава книги Санстейна «Republic.com» (2001) называется «Моя ежедневная газета» и предлагает такой взгляд на будущее: «Новостной рынок, наконец, доведен до безупречного состояния: потребители получают ровно то, что хотят. Когда мощность фильтров ничем не ограничена, люди заранее с идеальной точностью определяют, что им нужно, а что нет. Таким образом они создают собственное персонализированное информационное поле, по сути – свою вселенную».

Такой гиперперсонализированный мир представляется Санстейну весьма опасным, поскольку, отражаясь в «эхокамере» единодушных голосов, мнения все более радикализируются. В своей следующей книге «Инфотопия» Санстейн описывает эксперимент, который он с коллегами провел в 2005 году в рамках изучения феномена поляризации мнений в группах. Они пригласили две группы жителей Колорадо – из либерального города Боулдер и консервативного Колорадо Спрингз – в местные университеты, чтобы обсудить три наиболее острых и вызывающих разногласия вопроса: глобальное потепление, позитивную дискриминацию и гражданские права. В ходе краткого обсуждения обе группы, состоящие из пяти-семи выбранных наугад жителей, продемонстрировали склонность к радикализации. Либералы стали более либеральными, а консерваторы – еще более консервативными, а уровень идеологических разногласий между группами повысился.

Объясняя результаты, Санстейн предлагает несколько возможных причин. Члены группы часто склоняются к наиболее категоричным мнениям, особенно если их собственное видение до конца не сформировано. Члены идеологически слаженной группы демонстрируют склонность к повторению аргументов, подтверждающих правоту их суждений во все более категоричной форме. Это явление получило название «склонность к подтверждению своей точки зрения» (confirmation bias). Кроме того, людям бывает сложно пойти наперекор мнению группы и некоторые готовы радикализацировать собственное мнение, чтобы избежать межличностных конфликтов.

Некоторые из этих когнитивных предрасположенностей работают в информационной среде интернета так же, как при личном общении. Если читать только консервативные газеты и блоги, вы найдете немало убедительных суждений, которые будут только способствовать укреплению вашего мнения. Вы, скорее всего, обнаружите массу сведений, подтверждающих вашу точку зрения (confirmation bias), а вот противоречащих ей фактов найдете совсем немного, что утвердит вас во мнении, что правда на вашей стороне (это пример эвристики доступности, когда, концентрируя внимание на свидетельствах, доказывающих вашу правоту, вы готовы не замечать другие взгляды на проблему). Таким образом «Моя ежедневная газета» становится средством поляризации, и Санстейн убежден, что уже видит зачатки этого процесса в блогах: «В условиях растущей популярности блогов людям становится все уютнее в “эхокамерах”, созданных по их собственному проекту. Ведь и сами блогеры, и многие читатели блогов живут в информационных коконах».

Предпринятые Санстейном исследования поляризации вызвали такую полемику, что одной только академической литературы написано достаточно для небольшой научной дисциплины – «эхокамераведения». Большинство откликов на его работу не ставят под сомнение теорию поляризации и радикализации мнений. Вместо этого ученые находят также подтверждение и тому, что разнообразие представленных в сети взглядов не дает людям уйти в изоляцию, даже если они того желают сознательно или подсознательно.

Профессор политологии Генри Фаррел и его коллеги из университета Джорджа Вашингтона изучили поведение читателей американских блогов, используя данные Совместного исследования выборов в конгресс США – крупного соцопроса, проведенного силами 39 университетов, и обнаружили, что читатели блогов не только редко заходят в блоги авторов, придерживающихся другой идеологии, но и занимают значительно более радикальные позиции, нежели средний избиратель. Другие исследования выявляли связи между блогами в американской блогосфере и обнаружили всего несколько примеров связей по разные стороны идеологической границы. При этом авторы одного из таких исследований пришли к выводу, что наличие подобных связей часто обусловлено желанием обозначить противоречия определенной точки зрения и тем самым ее скомпрометировать.

Однако читатели политических блогов – это далеко не все интернет-пользователи. Джон Хорриган, руководитель научной группы проекта «Интернет и американская жизнь» исследовательского центра «Пью», и его коллеги провели опрос американцев на тему: какие политические аргументы они слышали в рамках президентской предвыборной кампании 2004 года. И пришли к выводу, что пользователи сети чаще встречают аргументы, с которыми они не согласны, нежели люди того же уровня образования, не пользующиеся интернетом. А экономисты Мэтью Гентцков и Джесс Шапиро, используя данные рекламной интернет-компании, продемонстрировали, что при обострении поляризации в некоторых уголках сети наиболее популярные сайты привлекают пользователей и справа, и слева от политического спектра. Эту работу тепло приветствовал в своей колонке писатель Дэвид Брукс: «Если выводы этого исследования верны, то интернет породит не публичное пространство индивидуальных коконов, но свободную, многоуровневую, неукротимую агору».

Гентцков и Шапиро сравнили данные о политических предпочтениях нескольких тысяч пользователей с данными о посещениях этими пользователями 119 крупнейших новостных и политических сайтов. Результаты позволили исследователям выяснить, что, к примеру, 98 % посетителей сайта консервативного журналиста Раша Лимбо (rushlimbaugh.com) считают себя консерваторами, тогда как из посетителей либерального активистского сайта moveon.org консерваторами себя считают лишь 19 %. С помощью так называемого индекса изоляции, уже давно используемого в социологии для определения вероятности встречи между людьми разных социальных групп или убеждений, экономисты просчитали разрыв между либеральными и консервативными пользователями интернета. Индекс изоляции для сайта, посещаемого равно консерваторами и либералами, равнялся бы нулю, тогда как индекс изоляции rushlimbaugh.com составляет 96 % (98 % консерваторов минус 2 % заблудившихся либералов).

И хотя высокий индекс изоляции, наблюдаемый на крайне политизированных сайтах, подтверждает точку зрения Санстейна относительно поляризации сетевых пространств, Гентцков и Шапиро также отмечают, что читатели проводят много времени на сайтах со значительно менее радикализированной аудиторией – таких новостных ресурсах, как Yahoo! News или CNN.com. Если взглянуть на выборку сайтов, посещаемых средним пользователем консервативных убеждений, то выяснится, что аудитория этих ресурсов на 60,6 % состоит из консерваторов, что приблизительно соответствует аудитории сайта центристской газеты usatoday.com. Пользователи либеральных убеждений посещают сайты, аудитория которых состоит из консерваторов на 53,1 %. Рассчитав индекс изоляции как разницу между аудиториями ресурсов, популярных среди консерваторов и среди либералов, авторы получают показатель 7,5, который «в абсолютном выражении весьма невелик».

Продолжая исследования, Гентцков и Шапиро сравнивают индекс изоляции интернет-ресурсов с другими американскими СМИ и обнаруживают, что те же показатели в местных газетах, общенациональных журналах, эфирных и кабельных каналах телевидения еще ниже, чем в сетевых изданиях. Единственный сегмент, демонстрирующий более высокий индекс изоляции, это «общенациональные газеты», включая центристское малопрестижное издание USA Today, авторитетную газету левого толка New York Times и Wall Street Journal – не менее авторитетное издание, принадлежащее Руперту Мердоку. Тот факт, что читатели New York Times и Wall Street Journal находятся по разные стороны политического водораздела, в Америке никого не удивляет. А вот то, что интернет-сайты более радикализированы, нежели кабельные новостные каналы, стало сюрпризом, который косвенно подтверждает опасения Санстейна. Исключив два крупнейших общеновостных сайта AOL News и Yahoo! News, экономисты сделали пересчет, и тогда индекс изоляции интернет-ресурсов превысил все традиционные СМИ, а поляризация аудитории оказалась выше, чем у читателей New York Times и Wall Street Journal.

Почему же тогда это исследование вызывает у Дэвида Брукса надежду, что интернет не приведет к идеологической изоляции?

Говоря, что изоляция в сети «в абсолютном выражении невелика», Гентцков и Шапиро сравнивают выведенный ими индекс изоляции с исследованиями гемофильности в обычной, несетевой жизни. Пользуясь данными Общего социологического опроса за 2006 год – еще одного крупнейшего исследования, в проведении которого участвовали многие университеты, – ученые просчитали индекс изоляции для внесетевых взаимодействий. Большинство респондентов ответили, что их родственники и близкие друзья разделяют их политические взгляды. Таким образом, проводя время в кругу семьи и друзей, мы оказываемся в политически изолированном сообществе. Вычисленный авторами индекс изоляции для «верных друзей» составляет 30,3; это означает, что, будучи консерватором, вы считаете, что 65 % ваших друзей также придерживаются консервативных позиций, тогда как оставшиеся 35 % – либералы. Этот показатель более чем в три раза превышает индекс изоляции в интернете; схожие показатели выявлены и в среде знакомых, родственников, коллег и соседей.

Иными словами Гентцков и Шапиро утверждают, что человека с отличными от ваших политическими взглядами вы скорее встретите на форуме CNN, нежели среди соседей.

Секундочку. В рамках Общего социологического опроса респонденты сообщают что они думают о политических взглядах их соседей. В общем и целом мы склонны полагать, что наши соседи смотрят на мир так же, как и мы: индекс изоляции в среде соседей равен 18,7. Если высчитывать индекс изоляции, исходя из достоверных сведений о местоположении и политических предпочтениях, то получится совсем иной показатель и соседи уже не будут казаться столь однородными в своих суждениях. Высчитанный по городским почтовым отделениям (zipcode) индекс изоляции составляет 9,4, а по округам – 5,9. Иными словами, встретить человека, придерживающегося других политических взглядов, мне будет легче в своем сельском округе, чем на общественно-политических сайтах, потому что среди моих соседей куда больше представителей разных идеологий, нежели я себе представляю.

Сравнивая данные по интернет-ресурсам с представлениями о гемофильности вне сети, Гентцков и Шапиро могут сделать вывод, что Санстейн несколько преувеличивает свои опасения и что мир еще нескоро станет таким сегрегированным и изоляционистским, как в «Моей ежедневной газете». Тем не менее их исследование, как и многие другие, показывает, что определенная часть интернет-пользователей предпочитает односторонне политизированные источники информации. Это, вероятно, люди, живо интересующиеся политикой и читающие политические блоги. Однако в своих путешествиях по сети даже они могут зайти на менее радикальные ресурсы, хотя бы узнать счет матча. Более широкая аудитория пользователей находит новости на менее политизированных сайтах, нежели в приведенных Санстейном крайних примерах, вызывающих его беспокойство. Значит, при наличии возможностей для поляризации настоящее исследование показывает, что подвержены ей далеко не все. И аудитория наиболее популярных сетевых ресурсов Yahoo! News и CNN.com демонстрирует более широкий идеологический спектр, нежели жители нашего района или работники нашего офиса.

Притом что это новость, безусловно, хорошая, нужно учитывать, что ознакомление читателей с более широким спектром мнений, нежели мы можем почерпнуть из общения с друзьями, родственниками и соседями, – и есть абсолютный допустимый минимум, который следует требовать от новостного сайта. Однако политическая идеология – это лишь один из параметров разнообразия. Если бы Гентцков и Шапиро занялись исследованием географической изоляции в сети, показатели были бы значительно выше. Как мы видели во второй главе, большинство читателей ресурса Times of India составляют индийцы (или представители индийской диаспоры), а большая часть аудитории Globe и Mail – канадцы. Новости, которые читают представители различных политических течений, мы еще читаем, но доходят ли до нас новости, которые циркулируют за пределами нашей страны проживания?

Санстейн предупреждает, что, читая слишком много статей, авторы которых разделяют наше мнение, и общаясь исключительно с единомышленниками, мы рискуем радикализироваться. Если же рассмотреть наше сетевое поведение не в свете политического спектра нашей страны, но с точки зрения разносторонности взгляда на мир, мы, вероятнее всего, обнаружим серьезные проблемы. Как и в случае с эфирными СМИ, картина мира, которую предлагают курируемые сетевые ресурсы, отнюдь не сбалансирована. Одни страны мы видим куда четче, чем другие. Предпринимая самостоятельные усилия по поиску и выбору ресурсов, мы также находимся под влиянием представлений о том, кто нам ближе и интереснее.

Если жизнь в окружении консерваторов может убедить вас, что снижение налогов приведет к более сбалансированному бюджету (а жизнь среди либералов – что дефицит бюджета не играет особой роли), то какое влияние на наши мнения оказывает жизнь в среде американцев, канадцев, китайцев или датчан? Это влияние необязательно выливается в чистый национализм, но более опосредованно проявляется в формировании нашего взгляда на мир, предполагающего, что вопросы, волнующие нас и наших соседей, и есть наиболее важные международные вопросы. Это яркий пример confirmation bias, убежденности, что вопрос является важным, поскольку наши близкие убеждены в его важности и подтверждают его значимость.

Другие ключевые события до нас не доходят, однако эвристика доступности приводит нас к заключению, что темы, о которых мы слышим, и есть для нас наиболее значимые. А поскольку новости имеют общественную ценность, распространяя и обсуждая новости, которые интересны нашим ближним, мы наращиваем свой социальный капитал.

Неужели сегодня, когда нашу картину мира формируют не только газеты, но и поисковики, мы по-прежнему рассматриваем события под углом «тут у нас, а там – у них»? Учитывая возросшую самостоятельность в выборе информации, предпочитаем ли мы местные вопросы международным? Недавний обед в офисе Google убедил меня, что, вероятно, так и есть.

В головном офисе Google в Маунтин-Вью посетителей ожидает много чудесного: изящные здания, полные произведений современного искусства, открытые сети Wi-Fi, широкий выбор бесплатных напитков. Но мне больше всего понравился обед. Во многих ресторанах офисного комплекса Google предлагается салат-бар в исполнении профессиональных шеф-поваров. Вы выбираете ингредиенты для своего салата, шеф вливает туда выбранную вами же заправку, накрывает миской, встряхивает и выкладывает вам на блюдо.

Когда я оказался там впервые, я решил, что такие салат-бары – это очередное проявление одержимости руководства Google эффективностью, ведь могут же служащие компании, находясь на работе, воспользоваться услугами химчистки или даже поменять моторное масло. Но дело куда сложнее и тоньше. Заправка салата – это простейший способ превратить полезные для здоровья овощи в высококалорийное блюдо. Проще только наесться протеина. Работающие на Google повара контролируют количество заправки и мяса, чтобы вы не переусердствовали в чревоугодии. При выборе овощей и белковых составляющих салата даже место ингредиентов на витрине располагает к умеренности. Ингредиенты с высоким содержанием жира, такие как черные оливки или сыр фета, находятся в самом дальнем ряду, тогда как свежие овощи оказываются прямо перед глазами. Я поделился своими наблюдениями со своей старой приятельницей, ныне занимающей пост руководителя одного из подразделений Google, на что она ответила: «Салат – это тоже средство социальной инженерии».

Салат-бар от Google не помешает вам заказать себе какой-нибудь чудовищный с диетической точки зрения ужас с голубым сыром и беконом, он просто снижает ваши шансы сделать это неосознанно или по привычке и подталкивает вас к выбору более здорового питания. В некотором смысле это напоминает первую полосу традиционной бумажной газеты, на которой перемешаны местные, национальные и международные новости. Часто подвал первой полосы занимает начало специальной тематической статьи, продолжение которой теряется где-то в середине газеты, чтобы ее не пропустил случайный читатель. Основные статьи представлены отрывком от 200 до 400 слов, чего вполне достаточно, чтобы привлечь внимание читателя и заставить его раскрыть газету. На первой полосе New York Times обычно помещается примерно двадцать «линков» на статьи – это улицы, уводящие вглубь газеты.

Если первая полоса бумажной версии New York Times своим ненавязчивым стимулированием похожа на салат-бар от Google, то интернет-версия газеты больше напоминает шведский стол в одном из казино Лас-Вегаса. Недавно, анализируя домашнюю страницу New York Times, я насчитал более трехсот линков на статьи, разделы и прочие страницы. И хотя линков на порядок больше, превью составляет в среднем от 10 до 26 слов – то есть на порядок меньше, чем в газете. Бумажная версия рассчитана на интуитивную прозорливость читателей и скроена так, чтобы вы могли наткнуться на историю, о которой даже не подозревали. В этом «крое» проявляется видение куратора, его убеждение, что некое международное событие важно настолько, что должно занять ценнейшее пространство первой полосы. Интернет-версия газеты отдает предпочтение выбору; там верят, что мы сами знаем, что ищем, и предоставляют нам право выбирать то, что нас действительно интересует. И хотя все большее число пользователей попадает на сайт газеты через поисковики, домашняя страница – это по-прежнему важно; помощник управляющего редактора сайта говорит, что от 50 до 60 % посетителей заходят на ресурс с домашней страницы.

Способны ли мы делать правильный выбор новостей без помощи кураторов? В этом и состоит опасность поисковой парадигмы: выбирая то, что мы хотим, мы упускаем то, что нам нужно. Это могут быть события, затрагивающие жизни многих людей, или информация, необходимая нам как гражданам страны или мира. С расширением выбора растет и ответственность. (Для тех, кто опасается слишком глобального взгляда на мир, сегодня на домашней странице New York Times есть выбор между американским и международным выпуском.)

Поиск увеличивает выбор за счет серендипности и практики обнаружения интересных историй, о существовании которых мы и не подозревали. Имея возможность выбирать только те новости, что нас интересуют, мы можем упустить истории, которые на первый взгляд не показались нам интересными, но способны помочь нам наладить неожиданные и полезные связи.

Как отразится следующий сдвиг новостной парадигмы в сторону социальных медиа на нашей возможности случайно набредать на полезные для нас истории, пока неясно.

 

Социальные новости

В 2008 году молодая политическая активистка Лорен Вольф рассказала в интервью о своих читательских привычках: «Нередко, прочитав в сети интересный материал, я копирую адрес и рассылаю его по электронной почте десяти своим друзьям… Я скорее прочту имейл от друга с приложенной к нему статьей, нежели буду искать материал на сайте газеты».

Роль распространителя контента, которую берет на себя Вольф, отнюдь не редка. Проведенное в 2006 году исследование компании Harris Interactive показало, что 59 % взрослых американцев часто или очень часто пересылают найденную в интернете информацию своим коллегам, партнерам, родственникам и друзьям. Популярность обмена новостями по электронной почте и через Facebook предполагает, что в будущем нам не нужно будет решать, какие читать новости. Мы просто будем потреблять новости, которые решили распространить наши друзья. В наш век, когда столь многие постоянно находятся на связи через мобильные телефоны, социальные сети и электронную почту, молва постоянно доносит до нас новые сведения. Отсюда следует простой вывод, озвученный одной студенткой и записанный исследователем СМИ Джейн Бакингем: «Если новость действительно важная, она сама меня найдет».

И хотя широкое распространение социальных медиа не сразу видится как путь к обнаружению новостей, студентка эта, вероятно, права.

Анализируя интернет-трафик 25 наиболее посещаемых новостных ресурсов Америки, участники «Проекта по совершенствованию журналистского мастерства» обнаружили, что 60 % посетителей приходят непосредственно на сайт, а не через поисковик или линк с другого сайта. (Исследование ПСЖ касается только сетевых СМИ, тогда как большинство американцев по-прежнему черпают новости из телевизора, радио и газет, где превалирует кураторская модель.) Около 30 % пользователей приходят на новостные сайты через поисковики, и в особенности через Google. Через социальные сети, и в частности через Facebook, на ресурс Huffington Post заходит менее 8 % посетителей, притом что этот сайт показывает самые высокие показатели по трафику через социальные сети из всех участвовавших в исследовании. Другие социальные сети, включая Twitter, направляют куда меньше посетителей.

Такие цифры, может показаться, занижают важность социальных сетей. Однако стоит поподробнее рассмотреть те 60 %, что приходят прямо на сайт. Часть из них приходят на главную страницу. Но больше тех, что приходят на конкретные страницы с индивидуальным адресом. Можно с большой долей уверенности предположить, что немногие станут забивать такой, например, адрес: http://globalvoicesonline.org/2012/10/12/czech-republic-prednadrazi-struggle-continues/, поэтому, скорее всего, на эти страницы люди приходят по ссылкам, присланным им по электронной почте или в мгновенном сообщении. Алексис Мадригал, старший редактор Atlantic, называет такой трафик «теневой социальный», поскольку и электронная почта, и мгновенные сообщения – это, безусловно, социальное поведение, и по этим каналам на Atlantic приходит не меньше посетителей, чем через поисковики. Если совместить теневой социальный трафик, – ссылки, отправленные по электронной почте или в сообщении, – с переходами через Facebook и Twitter, получится, что социальные медиа занимают первое место по трафику на сайт Atlantic.

Возможно, Atlantic – не показатель, однако тенденция на повышение трафика из социальных медиа и снижение потока из поисковиков налицо. Facebook сообщает, что между 2010 и 2011 годами трафик на медиасайты с его страниц удвоился. Некоторые ресурсы показали еще более впечатляющий рост: так, Washington Post сообщил об увеличении трафика через Facebook в три раза за год. На крупный спортивный американский ресурс Sporting News через Facebook сегодня приходит больше посетителей, чем через какой-либо другой сайт. Руководитель отдела цифрового развития Guardian Таня Кордри объединила усилия с Facebook для создания приложения с публикациями ресурса. В феврале 2012-го Facebook стал доменом, через который на сайт заходило уже более 30 %, что превысило трафик от поисковиков. Кордри описывает это как «тектонический сдвиг в нашем реферальном трафике», который тем более важен, что в результате на сайт Guardian приходит более молодая аудитория.

По мере того как социальные медиа играют все более важную роль в привлечении нашего внимания, мы все меньше информации получаем через профессиональных кураторов и с помощью основанного на наших интересах поиска. Когда мы перекладываем такую значительную долю ответственности за нашу картину мира на друзей и знакомых, нам следует не только радоваться этому новшеству, но и учитывать недостатки таких открытий.

Из пяти минут, проведенных в интернете, более одной сегодняшние пользователи проводят в Facebook (в 2010 году американцы провели в Facebook 22,7 % всего времени в сети, что на 15,8 % больше, чем годом ранее, австралийцы – 21,9 %, на 16,6 % больше). Однако такого рода социальная фильтрация наблюдается по всей сети, а не только там, где друзья выкладывают фотографии и умные мысли.

Foursquare – сайт, позволяющий пользователям «чекиниться» в реальных заведениях, барах и кафе, сегодня уже может подсказывать вам места, которые вам могут понравиться, основывая свои рекомендации на отзывах ваших друзей и пользователей, которые бывают в тех же местах, что и вы. Музыкальный сервис Spotify позволяет делиться с друзьями композициями, которые вы слушаете, и слушать то, что предлагают вам друзья. Bing – поисковик от Microsoft, который вписывает поисковый опыт в ваш Facebook-профиль, – показывает результаты поиска, понравившиеся вашим друзьям, и позволяет выкладывать в Facebook свои потенциальные покупки, чтобы друзья «помогли вам выбрать». Разработчики этих инструментов исходили из представления о том, что «поколению нулевых» (людям 1980-х, 1990-х годов рождения) для принятия решений постоянно нужны советы друзей и знакомых по социальным сетям. В докладе компании AdAge говорится, что 68 % представителей поколения нулевых советуется со своей социальной сетью перед принятием решений о «важном» приобретении, хотя речь может идти и о том, что заказать в ресторане.

Активист и комментатор Эли Паризер высказывает опасения, что эта зависимость от социальных сетей формирует наше знание о мире. Его книга «Фильтр-пузырь» (The Filter Bubble) начинается с истории о том, как он пытался разнообразить информацию, поступающую к нему через социальные сети: «В политическом смысле я, скорее, левый, но мне интересно, что думают консерваторы. Поэтому я поднапрягся и подружился с несколькими консерваторами на Facebook, чтобы видеть их посты, читать их комменты, понять, что они думают. Однако их ссылки так и не появились в моей ленте». Консервативные друзья Паризера остались в тени, потому что ваша лента в Facebook формируется с использованием алгоритма EdgeRank, который учитывает время обновления, его тип (вы скорее увидите пост на стене, нежели комментарий) и вашу «близость» к автору обновления.

«Близость», в свою очередь, вычисляется исходя из того, как часто вы посещаете страницу человека и посылаете ему сообщения. То есть вы чаще будете видеть обновления человека, с которым вы переписываетесь каждый день, чем старого однокашника, по чьим ссылкам вы ходите редко. Паризер оказался не слишком близок к добавленным им консерваторам: «Очевидно, математический анализ, проводимый Facebook, показал, что я по-прежнему хожу по ссылкам своих прогрессивных друзей чаще, чем по предложенным консерваторами… Значит, и не нужны мне ссылки от консерваторов».

Паризер опасается, что развитие таких персонализированных технологий, как EdgeRank, приведет к снижению наших интуитивных способностей и созданию мира, который будет куда уже, нежели мы рассчитываем или ожидаем. Его особое беспокойство вызывает невидимое влияние персонализации на инструменты поиска, когда, рассчитывая на те же результаты, что и у всех, мы можем получить выборку, собранную с применением определенного алгоритма специально для нас. Его опасения, возможно, преждевременны. Большинство подобных сервисов можно отключить, а инженеры Google в ответе на книгу Паризера отметили, что описываемый им общий эффект куда менее драматичен, чем приведенные им конкретные примеры.

Опасение Паризера относительно изоляционистской тенденции в социальных медиа являются подвидом более широкой проблемы идеологической сегрегации. В книге «Большой разбор» журналист Билл Бишоп, основываясь на исследовании специалиста по демографии Боба Кашинга, утверждает, что американцы в буквальном смысле переселились в районы, где живут люди, разделяющие их политические взгляды. По наблюдениям Бишопа, американские сообщества настолько разобщены, что многие наиболее мощные маркетинговые методики основываются на том, что наши личные демографические данные и психологические предпочтения можно угадать, зная наш почтовый индекс.

Переезд в район, где живут близкие вам по духу люди, подразумевает продажу дома и упаковку вещей. Чтобы окружить себя единомышленниками в сети, достаточно несколько раз кликнуть мышкой, что, как показывает Паризер, мы уже, скорее всего, сделали. Когда вы создаете профиль на Facebook, сначала у вас просят разрешения на доступ к почтовому ящику, чтобы связать вас с людьми, с которыми вы переписываетесь по имейлу. Потом вам предлагают указать место работы, университет и школу, в которых вы учились, а также год окончания, чтобы потом связать вас с коллегами и одноклассниками. Данные, собранные исследовательским центром «Пью» в рамках проекта «Интернет и американская жизнь», дают возможность предположить, что с большинством наших друзей на Facebook мы познакомились в реальной жизни: 22 % – это школьные друзья, 20 % – члены семьи и родственники, 10 % – коллеги, 9 % – институтские товарищи. Исследование центра «Пью» показало, что лишь с 7 % друзей по Facebook мы поддерживаем исключительно сетевое общение; с остальными 93 % мы встречались в реальной жизни.

Учитывая уже известные нам факты о гемофильности, а также наблюдения Бишопа относительно нашей тенденции к разобщенности и сегрегации в реальной жизни, правильно было бы предположить, что круг нашего сетевого общения совсем не так разнообразен, как население нашей страны, и тем более – население мира. Также кажется весьма вероятным, что по мере того, как социальные медиа становятся все более важным средством получения информации, наше видение мира становится менее широким, нежели в эпоху кураторских СМИ, когда профессиональные редакторы старались преподнести нам и нашим соседям сбалансированную новостную диету. Новость от Guardian о ситуации в Парагвае мы и так, скорее всего, прокрутим, однако в наш век рекомендаций высока вероятность, что мы никогда ничего не услышим об этой стране, если в нашем круге общения нет парагвайцев. Наш индивидуальный фильтр-пузырь имеет три измерения: он изолирует не только идеологически, но также географически, а кроме того, держит нас в пределах круга знакомств.

Вскоре после публикации книги Паризера я поделился с Камероном Марлоу своими опасениями, что социальные медиа сужают кругозор читателей новостей. Марлоу – специалист по социальным медиа, в 2007 году стал «корпоративным социологом» компании Facebook. Он ответил выпадом следующего содержания: не далек тот день, когда новость с другого конца света мы будем узнавать не через СМИ, а от друзей по социальной сети. На первый взгляд идея Камерона может показаться абсурдной. «Би-би-си» содержит корпункты в более чем 100 странах мира, тогда как у среднего пользователя Facebook 130 друзей, большинство из которых – его соотечественники. Однако в доводе Камерона есть еле заметный подвох: вопрос не в том, кто передаст новость – СМИ или социальная сеть, а в том, уделим ли мы этой новости внимание.

Задолго до того, как стать моим начальником в Медиа-лаборатории MIT, Джои Ито написал мне имейл, в котором просил прислать ссылки на несколько африканских газет и блогов. Он впервые собирался в Южную Африку и ощущал, что в американских и японских СМИ информации о континенте недостаточно. Я отослал ему ссылки на ведущие газеты и пару десятков блогов, за которыми я слежу постоянно. Через несколько недель я получил от него полное искренней растерянности письмо: ему оказалось сложно пользоваться присланными мной источниками, потому что он почти не знал африканцев и, соответственно, не чувствовал личной связи с описываемыми там событиями. Как бы он ни хотел расширить свое видение Африки, «проблема недостатка сопереживания» не давала ему уделять этому должное внимание.

Если среди ваших знакомых нет ни одного замбийца, вам сложно будет следить за событиями в столице страны Лусаке. Когда один из друзей – который, возможно, посетил страну и завел там друзей – начинает уделять внимание новостям из Замбии, по крайней мере в микроаудитории его друзей на Facebook это воспринимается как сигнал, что события в Замбии имеют значение. И мы, желая продемонстрировать нашему другу, что нам тоже не все равно, можем уделить этому внимание.

Или же вдруг окажется, что нам на самом деле не все равно. В 1944 году специалист по средствам общения и информационному взаимодействию Пол Лазарфельд высказал предположение, что СМИ уступают по своему воздействию на общественное мнение «двухуровневой модели коммуникации», когда информация через СМИ попадает к влиятельному человеку, а от него уже распространяется в среде его друзей. Если одни социологи приняли концепцию «лидера общественного мнения» как верную, другие занялись ее опровержением, утверждая, что СМИ оказывают куда более непосредственное влияние, нежели полагает Лазарфельд. Тем не менее, когда мы делимся новостью в социальных сетях, это, безусловно, дает нашим друзьям сигнал о важности данной темы и призывает их проследовать по ссылке.

Мой далекий от научного и почти анекдотический опыт отслеживания новостей во время «арабской весны» подтверждает предположение о том, что личные связи влияют на новостные интересы. В начале 2011 года события развивались так быстро и вскоре достигли такого уровня сложности, что следить за всеми странами, где проходили протесты, стало затруднительно. В какой-то момент газета Guardian опубликовала на своем сайте краткую хронику событий, происходивших практически одновременно в 17 странах. (В хронику вошли только страны Ближнего Востока и Северной Африки; вдохновленные «арабской весной» протесты в Габоне, Судане, Пакистане и других странах не учитывались.) Внимательно отслеживать события во всех странах было неподъемным заданием. Как и большинство людей, я читал и смотрел то, что было доступно, смирившись с тем, что новости о ключевых событиях до меня, возможно, не доходят.

Недавно я пересмотрел свои записи в Twitter и обновления в блоге, чтобы понять, какими именно новостями об «арабской весне» я делился со своими читателями. Оказалось, что в моей ленте превалируют новости из Туниса, Египта и Бахрейна. Есть несколько историй из Сирии, и почти ничего о событиях в Ливии. Такой перекос вполне объясним. Мои ближайшие коллеги в этом регионе живут в Тунисе и Бахрейне, поэтому мой интерес к событиям, происходящим в этих странах, носил глубоко личный характер. Я никогда не был в Сирии, однако моя близкая коллега живет с сирийцем, поэтому ее постоянные твиты о ситуации в этой стране привлекли мое внимание. Отсутствие связей в Ливии обусловило недостаток интереса и, соответственно, информации. Нельзя сказать, что Тунис и Бахрейн достойны большего внимания, нежели конфликты в Сирии и Ливии, в ходе которых погибло значительно больше людей. Однако мой опыт показывает, что, хотя личные связи не помогают в беспристрастной оценке событий, их влияние весьма ощутимо.

Окажется ли Камерон прав в своем предположении или нет, всецело зависит от двух факторов: на что мы обращаем внимание в вещательных СМИ и насколько широка сеть наших друзей. Уменьшение количества публикаций о международных делах в американской прессе позволяет сделать вывод, что издатели считают, что событиям за пределами нашей страны мы уделяем мало внимания. Пути зарождения гемофильности предполагают, что среди наших знакомых едва ли окажется много сирийцев, если мы не жили, не работали и не учились в Сирии. Однако оба этих фактора куда сложнее, нежели может показаться на первый взгляд.

В 2006 году я провел эксперимент, в ходе которого отслеживал все материалы, публиковавшиеся на сайтах «Би-би-си» и New York Times, и с помощью инструмента поиска по блогам смотрел, какие из них «распространяют» блогеры. Большинство статей по международной тематике никто не распространял, впрочем, как и местные новости. Хождение имели только истории, которые вписывались в более общие, развивающиеся сюжеты: политическое противостояние между правыми и левыми в Соединенных Штатах и Великобритании, распространение терроризма, а также ход научного и технологического прогресса. Я также обратил внимание, что широкое хождение получали «полезные новости» – истории типа «красное вино снижает вероятность раковых заболеваний». Иона Бергер и Кэтрин Милкман исследовали другой подвид распространения – список материалов New York Times, которые чаще всего пересылали по электронной почте. Исследователи пришли к выводу, что чаще всего читатели делятся материалами, которые либо вдохновляют их на свершения, либо вселяют в них ужас.

Дело не в том, что мы отфильтровываем международные новости, мы, скорее, не обращаем внимания на материалы, которые не связаны с нашей жизнью и интересами. Чтобы история получила распространение, связь вовсе не должна быть непосредственной. Высокий спрос на новости об «арабской весне» предполагает интерес к вдохновляющим событиям, в которых важную роль сыграли знакомые технологии социальных медиа. Какой бы ни была в действительности роль Facebook в организации протестов в Каире, наличие связи со знакомой и полюбившейся сетью могло простимулировать большее количество американцев внимательнее следить за развитием событий.

Повышает ли Facebook ваши шансы познакомиться с сирийцем? Пол Батлер, работая в Facebook стажером, создал в декабре 2010 года потрясающую иллюстрацию, которая дает возможность ответить на этот вопрос положительно: он построил арки между парами друзей по всему миру, из чего получилась карта, удивительно напоминающая карту авиаперелетов или карту ночного мира, на которой обозначены пользователи практически в каждом уголке планеты. Буквально через несколько месяцев Марлоу с коллегами опубликовали исследование отношений в Facebook, которое показало, что 15 % всех связей в этой сети пересекают государственные границы. Учитывая все, что мы знаем о природе гемофильности, это на удивление высокие показатели.

В 2011 году было опубликовано исследование самого Facebook с матрицей дружеских связей между людьми из разных стран. Между странами, близкими географически или объединенными общей колониальной историей связей, как правило, больше. Одно из объяснений – это, очевидно, язык: говоря на одном языке, куда проще поддерживать отношения в сети. Если же ваш язык не распространен в других странах, как, например, турецкий, то и заграничных друзей у вас будет меньше, чем, к примеру, у иорданцев, которые говорят на арабском. Также жители маленьких стран имеют, как правило, больше друзей за границей.

Мы с Марлоу и его коллегой Ионой Угандером попытались объяснить эти различия и обнаружили подтверждение связи между передвижением и количеством заграничных друзей. (Визуализация, созданная Мией Ньюман и Stamen Design по мотивам наших исследований, помогла подтвердить наши доводы, продемонстрировав тесные связи между Соединенными Штатами, Мексикой, Бразилией, Японией и другими странами, связанными как миграцией, так и через Facebook.)

В странах с высоким уровнем миграции, таких как ОАЭ и Катар, уровень международных связей значительно выше, нежели в таких менее мобильных обществах, как Нигерия. Данные Facebook учитывают не указанную в анкете страну происхождения, а территорию, откуда клиент заходит на страницу, поэтому едва ли тесные связи между Пакистаном и ОАЭ являются показателем крепнущей дружбы между эмиратцами и гастарбайтерами, скорее это пакистанцы в Дубае поддерживают связи с оставшимися на родине друзьями. В свете этого элегантная схема Батлера получает совсем другое прочтение – это карта не международных связей, но глобальной миграции.

Facebook опубликовал только данные о странах, где компания уже завоевала прочные позиции. Если же взглянуть на страны, где только начинают пользоваться этой социальной сетью, станет очевидно, что там, где Facebook только появился, у пользователей куда больше международных связей, нежели в странах, где сетью пользуются уже давно. Это не значит, что Facebook сужает кругозор пользователей, это свидетельство того, что первыми такие инструменты, как Facebook, начинают использовать люди с крепкими международными связями.

Представим, что вы первый житель острова Палау, зарегистрировавшийся в Facebook, соответственно, все ваши друзья – из-за границы. Возможно, вы открыли для себя Facebook, путешествуя по миру, или узнали о нем от заграничных друзей, которые им пользуются. По мере того как вы знакомите с Facebook своих друзей в Палау, ваша социальная сеть все больше напоминает реальный круг общения, становясь менее международной и более локальной. Соответственно, граждане Палау, присоединившиеся к сети позднее, могут уже найти своих реальных друзей, а не малознакомых личностей с других концов света. Вскоре Facebook уже пользуются не самые космополитичные граждане Палау, а обычные жители острова всех мастей.

Это явление вполне может объяснить энтузиазм, который вызывали первые проекты по созданию социальных медиа – весьма космополитичные The Well или Usenet. Взаимодействие, которое строилось в рамках тех сетей, было заметно менее локальным, нежели сегодняшние связи на Facebook. Вероятнее всего, люди, которых тогда заинтересовало сетевое общение, уже были знакомы со многими людьми за границей, ведь интернет был и остается самым дешевым способом общения. Структура же этих сетей, основанных не на поддержании связей с друзьями, но на тематическом обсуждении специфических интересов, вероятно снижала тенденцию к слиянию сетевого и реального круга общения. До начала широкого распространения социальных сетей, цель которых – помочь нам поддерживать уже существующие реальные связи, идея сетевого космополитизма, возможно, не была такой иллюзорной.

Тут стоит вспомнить, что интернационализм – это лишь одно из возможных проявлений разнообразия. Специалист по сетевым сообществам Джудит Донат говорит, что в эру Facebook о повседневной жизни своих одноклассников она знает куда больше, нежели во времена сети Usenet. «Пусть в разговорах на Usenet участвовало больше людей из разных стран, между ними было много общего в смысле образования и сферы деятельности – это были исследователи и аспиранты технических специальностей. На Facebook же я поддерживаю связь с людьми куда более широкого социоэкономического круга, просто потому, что мы ходили в одну школу». Такого рода разнообразие может помочь в решении проблем, которые так беспокоят Касса Санстейна и Билла Бишопа. Если среди наших одноклассников есть и левый активист, и правый евангелист, Facebook может стать мощным инструментом диверсификации наших общественно-политических взглядов. Или же, если прав Эли Паризер, в нашей ленте будут появляться главным образом одноклассники со схожими интересами и мнениями. В любом случае, мнения эти не будут отличаться особым интернационализмом, если только вы не ходили в какую-нибудь совсем специальную школу.

Самое интересное обсуждение вопроса космополитизма на Facebook состоялось у меня с Ионой Угандером, американцем из Швеции, соавтором научной работы о международных связях социальной сети. «Такие люди, как я, поддерживают тесные связи с несколькими странами, наличие большого количества заграничных друзей для нас естественно, но ни в одной стране мы не являемся большинством». Если средний американец имеет 13 заграничных друзей, в реальности это означает, что у 90 % американцев их заметно меньше, а у оставшихся 10 % – много больше. Космополитичными бывают отдельные личности, но не целые страны.

Люди, которые, подобно Угандеру, живут в разных частях света, возможно, и есть тот ключ к решению задачи социальных медиа по расширению нашего взгляда на мир, что в конечном счете должно помочь нам чувствовать сострадание к людям, которых мы не знаем. Подружившись с гражданином Швеции, я теперь имею возможность получать новости и мнения, которые до этого обходили меня стороной. Насколько такая возможность спровоцирует мой интерес и внимание – это уже вопрос моей восприимчивости и способности Ионы преподнести новости, которыми он делится, во внятном контексте.

Прав ли Камерон, утверждая, что вскоре мы будем узнавать больше международных новостей через Facebook, а не из газет, или не прав – по сути не так важно. Я хочу найти способы расширить свою картину мира и помочь людям с такими же устремлениями. Чтобы выйти в этот более широкий мир, нам следует задуматься о ротации СМИ и расширении круга общения. Нам нужно взглянуть на системы медиа, выстроенные нами за последние несколько веков в случае с газетами и последнего десятилетия – в случае с социальными медиа, и спросить себя – работают ли они так, как должны работать во взаимосвязанном веке. И если ответ будет отрицательный – значит, пора устанавливать новое соединение.

 

Новое соединение

 

Глава четвертая. Global Voices

 

«Мы верим в свободу слова: в защиту права высказываться и права слушать. Мы верим во всеобщий доступ к средствам выражения своего мнения.

С этой целью мы стремимся дать возможность говорить всем, кто хочет высказаться, и всем, кто хочет слышать, – возможность слушать.

Благодаря новым технологиям, слово больше не контролируется теми, кто владеет средствами печати и тиражирования, а также правительствами стран, ограничивающих свободу мысли и общения. Теперь каждый может взять в свои руки власть прессы. Каждый может рассказать свои истории всему миру.

Мы стремимся возвести мосты через пропасти, разъединяющие людей, чтобы лучше понять друг друга. Мы стремимся работать вместе более эффективно и действовать с большей силой.

Мы верим в силу прямого контакта. В личные, политические и мощные узы между отдельными людьми из различных частей света. Мы считаем, что диалог, простирающийся сквозь барьеры границ, необходим для построения свободного, справедливого, процветающего и жизнеспособного будущего для всех людей, живущих на этой планете.

Хотя мы продолжаем работать и высказывать наше личное мнение, мы также стремимся определить наши общие интересы и цели и способствовать их продвижению. Мы обязуемся уважать, помогать, обучать, учиться и слушать друг друга.

Мы – Global Voices».

Манифест проекта Global Voices состоит из 182 слов и является, наверное, самым коротким и читабельным произведением в этом, пожалуй, самом неуклюжем жанре. Он был составлен в декабре 2004 года, под занавес проводившейся гарвардским Беркман-центром конференции по проблемам интернета и общества, которая называлась «Избиратели, биты и байты». В течение трех дней мы обсуждали, как интернет меняет политические процессы в Соединенных Штатах и во всем мире.

Ежегодные конференции Беркман-центра в общем и целом отражают разговоры о будущем интернета, которые ведутся в академических кругах. В 2004 году многие из этих разговоров были посвящены электоральной политике в США. В своей кампании по выдвижению в кандидаты на президентский пост от Демократической партии губернатор Вермонта Говард Дин активно использовал интернет для сбора средств, организации волонтеров и обратной связи с избирателями. И хотя Дин с треском провалился, опробованные им техники в своей президентской кампании в 2008 году использовал Барак Обама. Сама концепция использования интернета в предвыборной кампании и сборе средств вдохновила целую волну размышлений о том, как массовое участие может изменить политику и систему управления в целом.

Два участника той конференции 2004 года написали по итогам важные работы, вдохновленные отчасти предвыборной кампанией Дина. Джои Ито в «Зарождающейся демократии» развил идею о том, что люди могут кооперироваться в сети для решения сложных задач, предвосхищая работу Клэя Ширки о возможности «организовываться без организаций» и таком явлении, как краудсорсинг. Свою статью «Вторая супердержава поднимает свою прекрасную голову» Джим Мур построил на идее гражданского общества, которое, обладая таким средством, как интернет, способно уравновесить политическую мощь США, и предвосхищал, что со временем низовая совещательная демократия позволит гражданам иметь свой голос в таких международных институтах, как ООН.

Обе эти статьи вызвали во мне воодушевление и неподдельный интерес, однако меня смутил тот факт, что речь в них идет исключительно о развитом мире, и главным образом – США. Как и Мур, я был сотрудником Беркман-центра и, работая там, попал под очарование Дэйва Вайнера – разработчика программ и удивительного, хоть и с причудами, человека, который подсадил весь центр на блоги. Меня же беспокоило то, что блоги не столько дают слово безгласным, как на то надеялись последователи губернатора Дина, сколько предоставляют еще одну трибуну для хорошо образованных жителей Запада, которые, пользуясь хорошей связью, обмениваются мыслями и мнениями. Я стал задаваться вопросом, сможем ли мы, следуя идеям Ито и Мура, использовать интернет для обеспечения глобального политического диалога более широкого охвата. Или, как я выразился в рецензии на статью Мура, готовы ли мы в пределах «второй супердержавы» отвести место так называемому третьему миру.

Моим партнером в этом эксперименте стала Ребекка Маккиннон, журналистка, которая, поработав несколько лет шефом бюро CNN в Пекине и Токио, ушла из телекомпании. Весьма прибыльную и престижную должность она променяла на низко оплачиваемое место исследователя в Гарварде, позволявшее ей экспериментировать с блогами и исследовать сетевое гражданское общество. Все потому, что постепенный отход CNN от практики широкого освещения международных новостей вызывал у нее тоску и неприятие. Ребекка – признанный синолог, хорошо говорит на мандарине и отлично разбирается в китайской политике: «Начальство телеканала все время твердило, что моя компетентность иногда даже мешает. Они хотели, чтобы к освещению региональных новостей я подходила не как эксперт, а как турист».

В течение первых нескольких месяцев в качестве приглашенного научного сотрудника Гарвардского института государственного управления им. Кеннеди Ребекка, еще являясь сотрудником CNN, вела блог о Северной Корее, освещение событий в которой входило в ее обязанности. Освещать Северную Корею обычными журналистскими методами довольно сложно, поскольку для западных СМИ страна практически закрыта. Придя в Беркман-центр, Ребекка начала писать о первых китайских блогерах, которые к концу 2004 года начали выходить на широкую аудиторию. Я же со своими друзьями из агрегатора африканских газет AllAfrica.com работал над проектом BlogAfrica, в который должны были войти лучшие блоги африканцев и путешественников об Африке. Под эгидой беркмановской конференции мы с Ребеккой придумали «Всемирный саммит блогеров», который должен был пройти в последний день конференции.

На саммит мы пригласили самых заметных и влиятельных блогеров, звезд зарождающегося сетевого мира, таких как Омар и Мохаммед Фадил, авторов блога Iraq the Model, в котором они с неутихающим оптимизмом рассказывали об Ираке после вторжения; Хуссейн Деракхшан, канадец иранского происхождения, который, написав руководство по блогингу на фарси, помог формированию и развитию движения в Иране; и Джефф Оуи из Малайзии, чье неравнодушие и блестящий политический блог обеспечили ему победу на выборах и место в малайзийском парламенте. Однако помимо перечисленных к нам приехали люди, о которых мы даже не слышали, например, Дэвид Сасаки – худощавый веснушчатый калифорниец, обладающий энциклопедическими знаниями по латиноамериканской блогосфере. Чтобы поучаствовать в конференции, он прилетел на ночном рейсе Сан-Диего – Бостон и спал на полу в аэропорту.

Мы с Ребеккой надеялись все-таки найти темы и вопросы, которые смогут объединить эту весьма разношерстную компанию. То, что собравшиеся найдут общую платформу и станут восприниматься как движение, было за пределами наших самых смелых мечтаний.

Вскоре мы обнаружили, что у блогеров, которых мы собрали, есть три общие черты. Все они считали, что в мире об их странах сложилось превратное мнение. Это и подвигло их к ведению блогов, чтобы своей точкой зрения уравновесить недостоверный образ их страны на мировой арене.

Одним из блогеров, вдохновивших нас с Ребеккой на проведение нашего саммита, был автор и активист из Бахрейна Махмуд Аль-Юссиф, который на своей странице так объясняет цель своей деятельности: «Я пытаюсь развеять тот образ, от которого мы – мусульмане и арабы – страдаем во всем остальном мире главным образом по собственной вине, приходится признать. Я никакой не миссионер и не хочу им быть. Я веду несколько интернет-страниц, цель которых именно в этом – дать другим людям понять, что далеко не все из нас безумцы, с дьявольским упорством стремящиеся разрушить весь мир». Большинство приехавших в Гарвард блогеров хотели развенчать как минимум один миф, противопоставить свое мнение хотя бы одному устоявшемуся представлению.

Поскольку блогеры считали важным, чтобы их услышали, они весьма чувствительно относились к различным способам заставить их замолчать, как то: цензуре, запугиванию и длительному отсутствию общественного интереса. И хотя интернет-цензура в 2004 году встречалась куда реже, чем сегодня, собравшиеся блогеры понимали: нет никаких гарантий, что в сети свобода слова не будет ущемляться так же, как в печати.

Третий столп для общей платформы нашелся не сразу. Не все, кто с энтузиазмом защищает и популяризирует свою страну, а также делает все, чтобы их голос был услышан, обладают способностью выслушивать и вникать в потребности и нужды других. К концу дня многие из приглашенных нами блогеров осознали необходимость слышать и поддерживать друг друга. Как и предполагал Куаме Аппиа, говоря о космополитах, участники конференции почувствовали, что имеют друг перед другом некие обязательства, главное из которых – выслушать и попытаться понять. Сформулированное в манифесте «право слушать» и обозначило возникновение этой общей платформы.

 

Создание Global Voices

На конференции в Беркман-центре мы приняли этот документ, а чтобы воплотить манифест в жизнь – создали сайт, которому предстояло осуществить эти высокие идеи. Ребекка и я начали размещать выдержки из блогов, за которыми мы следили, в том числе и соавторов нашего манифеста. К весне 2005 года эта задача стала уже сложно выполнимой. Каждый день мы пробегали глазами сотни сообщений из разных уголков мира. Однажды, когда и я, и Ребекка были в отъезде, мы попросили ученого правоведа Зефир Тичаут, тогда работавшую в Беркман-центре, взять на себя редакционные бразды правления на один день. «Это был самый страшный день в моей жизни, – рассказывала она, когда мы вернулись. – Когда ты не знаешь ничего о стране автора блога, разобраться что из описанного правдоподобно и интересно, а что – бредни сумасшедшего, практически невозможно».

Очевидно, что схема, в рамках которой кембриджские интеллектуалы курировали мировую блогосферу, имела свои ограничения. Отзыв Зефир помог нам перейти к модели, когда различные регионы мира представляют люди, выросшие или проживающие в этих регионах. Мы начали выстраивать команду оплачиваемых редакторов, ответственных за повседневную деятельность по сбору ссылок на мировые блоги и за набор команды добровольцев, которые должны были отслеживать местную блогосферу и создавать отчеты с цитатами и важнейшими сообщениями из блогов своих стран. Предполагалось, что в отчетах будут переведенные отрывки из постов и необходимый контекст обсуждаемых в них событий, чтобы актуальные проблемы и вопросы были понятны международной аудитории.

Вскоре стало очевидно, что известные, заметные блогеры, с которыми мы проводили нашу конференцию, не совсем те, кто мог бы взять на себя такую работу. У них уже были подписанные контракты на книги и целый план выступлений. Блогеры, глубоко погруженные в местный политический контекст, писали исчерпывающие посты, но для посторонних они оставались бы за гранью понимания. Другие делились только постами авторов, с которыми они были согласны или же с которыми у них был общий язык или этническое происхождение.

В итоге мы стали опираться на менее заметных блогеров, которые хорошо разбирались в местном контексте и могли объяснить происходящее мировой аудитории. Некоторые из них, как Джорджия Попплиуэл, радиопродюсер, создавшая группу активистов для освещения новостей Карибского бассейна, работала из своей гостиной в тринидадском Диего-Мартин. Другие, как, например, Дэвид Сасаки, американец, сколотивший латиноамериканскую команду, работая учителем английского в мексиканском Монтеррее, были любознательными и хорошо осведомленными иностранцами. Практически все имели опыт проживания или работы в других частях мира, как Лова Ракотомалала, освещавший события на своем родном Мадагаскаре, одновременно учась в аспирантуре Университета Пердью в штате Индиана. Придя в Global Voices, эти цифровые космополиты превратили оптимистичную концепцию в работающую и распределенную по всему миру редакцию.

Сотрудники Global Voices по-прежнему работают удаленно. Редакторы и добровольцы со всего мира находят истории в блогах, на сайтах фото– и видеообмена, в сообществах социальных медиа и публикуют их на нашем сайте. Однако проект вырос вширь и ввысь и в настоящее время включает около 900 участников более чем из 100 стран. Отдел поддержки, основанный тунисским правозащитником Сами бен Гхарбия, отслеживает угрозы свободы слова в сети и сообщает об арестах блогеров и гражданских журналистов. Подразделение Rising Voices во главе с боливийским блогером Эдди Авила занимается поддержкой интернет-СМИ маргинальных групп во всем мире. Мощная команда переводчиков работает над версиями сайта Global Voices на более чем 30 языках – от арабского до аймара, языка коренных народов Боливии и части Чили и Перу. Ежемесячно сайт Global Voices посещает около полумиллиона человек, а наш контент появляется в СМИ по всему миру, в том числе на сайтах Economist, «Би-би-си» и New York Times.

Своим участием в Global Voices я горжусь больше, чем каким-либо другим проектом, пусть даже в определенном смысле мы потерпели неудачу. Мы с Ребеккой рассматривали Global Voices как способ заполнить прорехи в освещении событий развивающегося мира профессиональными средствами массовой информации: мы хотели помочь им избавиться от чрезмерной зависимости от неосведомленных «парашютных» журналистов, сместить акцент с рассказов о стихийных бедствиях и насилии на более сложные и длительные истории, покончить с неспособностью или нежеланием слышать и передавать голоса людей, непосредственно задействованных в событиях.

Я надеялся, что Global Voices будут влиять на формирование новостной повестки дня. Проще говоря, я полагал, что, освещая упущенные другими СМИ события, мы сможем поставить вопрос о выравнивании перекосов медиавнимания, которые были уже документально зафиксированы Галтунгом и другими учеными. Ребекка, как человек обладающий большим опытом работы в вещательных СМИ, не была так уверена в нашей способности повлиять на формирование новостной повестки дня. Но нас объединяла надежда, что, предлагая читателям самые разные истории глазами конкретных людей, в них участвовавших, мы облегчим и расширим доступ к не изведанным ранее информационным полям.

Вместо этого Global Voices стал дежурным источником информации, используемым в тех редких случаях, когда редко упоминаемые в новостях страны внезапно прорываются на передовицы. Мы отслеживали волнения в Тунисе, начиная с протестов в Гафсе в 2008 году, но вскоре после событий в Сиди-Бузиде в 2010 году, когда революция в Тунисе стала основной темой новостей, в течение недели нас буквально завалили просьбами о помощи. Дженнифер Престон из New York Times так отозвалась о нашем освещении «арабской весны»: «Когда волнения только начинаются, блогеры уже на месте». Это правда, и это тоже важно, но на практике это означает, что для профессиональных журналистов Global Voices – лишь возможность подыскать цитаты и высказывания людей, находящихся в точке информационного накала, а не средство поиска важных, но неразработанных историй до того, как начнутся волнения.

Преимущества личной связи оказались как сильнее, так и слабее, чем ожидалось. Мы надеялись, что блогеры, сотрудничающие с Global Voices, станут проводниками по своей стране и культуре, подобно Саламу Паксу, получившему в Австрии диплом архитектора, в чьих рассказах об американской оккупации Ирака как сторонники, так и противники вторжения смогли разглядеть эту войну на более личном уровне. Однако таких, как Пакс, оказалось немного. Вместо этого гражданская журналистика свелась к рассказам очевидцев, которые вызывали интерес не из-за сложившегося к ним отношения, но потому, что оказались в нужном (или, чаще всего, ненужном) месте. Это, возможно, объясняется тем, что немногие мировые события привлекали столь пристальное внимание Америки, как война в Ираке; с другой стороны, в конфликтах, подобных гражданской войне в Сирии, проводник, способный объяснить происходящие вокруг него события глобальной аудитории, совсем не повредил бы.

Тем не менее личные связи – это соединяющее вещество, которое позволило Global Voices процветать, несмотря на небольшой бюджет, почти полное отсутствие центральной организации и ограниченное количество личных встреч. Помимо проводящейся каждые два года встречи участников, которая наполовину медиаконференция, наполовину – глобальная танцевальная вечеринка, соединительной тканью Global Voices является набор списков рассылки, в которых поздравления с днем рождения, объявления о помолвке и рождении детей встречаются гораздо чаще, чем высоколобые дискуссии о будущем СМИ. Global Voices до сих пор живы, потому что это социальная сеть людей разных культур, вероисповеданий и наций, объединенных общими интересами и целями. Все это привело к созданию мощной команды, участники которой поддерживают друг друга любыми возможными способами: и переночевать пустят, и организуют международную кампанию за освобождение коллег, арестованных за посты в сети.

Успехи и неудачи Global Voices – это наглядный пример проблем, с которыми сталкиваются те, кто хочет использовать интернет для создания более широкой картины мира. Семь лет споров и решений повседневных вопросов управления международной новостной редакцией, а также связанной с ней некоммерческой организацией стали замечательным примером и напоминанием о проблемах, сопутствующих переходу от теории к практике. Такой проект, как Global Voices, был бы невозможен до распространения интернета и возникновения гражданской журналистики. Однако сама возможность отправлять твиты, находясь на демонстрации в Сирии, не гарантирует создания СМИ, которые были бы более справедливыми, точными и всеохватными, чем аналоговые. Даже при наличии технической возможности соединять мир – тяжкий труд.

Некоторые из начинаний Global Voices удались, но не из-за того, что мы заранее все как следует обдумывали и взвешивали. Напротив, мы делали шаг, оступались и снова шли по пути к решениям. Наша базовая модель, подразумевающая распространение гражданской журналистики со всего мира, – самоочевидная форма всякого проекта, который использует интернет, чтобы расширить мировоззрение. Наша кураторская задача заключается в том, чтобы, осуществляя поиск по обширным пластам пользовательского контента, находить истории, которые освещают вопросы, проблемы и жизнь людей в других частях мира. Мы переводим тексты, вынося проблемы за пределы языковых границ. Мы даем эти истории в контексте, объясняя, что определенные события значили для людей, в них вовлеченных, и что они могут означать для вас. Пытаетесь ли вы следить за новостями из Таиланда или хотите наладить сотрудничество с сенегальскими художниками, в любом случае фильтрация, перевод и контекстуализация вам очень пригодятся.

Одним из основных недостатков в работе Global Voices оказалось непонимание принципов спроса и предложения. Подобно многим переполняемым благими намерениями реформаторам, я полагал, что мир не обращает должного внимания на международные новости просто потому, что ему не хватает информации. Я думал, что это объясняется финансовым шоком, который испытывала медиаиндустрия вследствие роста сетевых изданий, и что нетривиальный взгляд и бесплатный, высококачественный контент привлекут к нашему проекту толпы журналистов, которые станут передавать наши истории своей аудитории. Но журналисты не торопились протаптывать тропу к нашей двери, и тогда, начав исследовать динамику международных новостей, я пришел к пониманию, что дороговизна содержания – далеко не единственная причина закрытия иностранных новостных бюро.

Неравное распределение внимания в СМИ – это отчасти проблема спроса. Если зрители не заинтересованы в Мадагаскаре, сколько бы историй мы ни опубликовали об этой необычной и увлекательной стране, их мало кто прочтет, если мы не сможем помочь аудитории увидеть всю ее необычность и увлекательность. В поисках путей, следуя которым Global Voices сможет выполнять свою миссию, мы воспринимаем свою работу, и в том числе кураторскую деятельность, как усилия по формированию спроса. Для этого, в частности, мы должны помогать людям найти не только то, что им интересно, и не только те новости, что кажутся нам достойными их внимания, но преподносить истории, которые, как они с удивлением и радостью обнаружат, им, оказывается, действительно интересны.

Наряду с сообщениями о переворотах и протестах Global Voices пишет о том, как семьи в разных странах соблюдают Рамадан. Наши наиболее популярные посты зачастую не экстренные новости, но истории о тонкостях южнокорейской поп-музыки или нигерийского кинематографа. Формирование спроса подразумевает раскрытие сути как происходящих событий, так и культурных реалий. Если вы любите рискованные инвестиции, вам будет полезно узнать что в 2011 году экономика Монголии показала самый быстрый в мире рост, однако для расширения собственного взгляда на Центральную Азию полезнее будет прочитать историю о том, что монголы доминируют в японском сумо, что в определенных кругах является поводом для жарких споров.

Одной лишь теорией трудную задачу не решить. Если мы хотим, чтобы цифровое соединение работало на укрепление связей между людьми, нужно экспериментировать. Мы должны придумывать сервисы, тестировать их и учиться на собственных ошибках. В этом разделе нашей книги мы рассматриваем три области, в которых интернет, каким мы его знаем, нуждается в переподключении; это – язык, личные связи и обнаружение информации. На основе уроков, полученных в ходе работы Global Voices, я предлагаю три потенциальные темы для обсуждения: прозрачный перевод, люди, наводящие мосты, программируемая серендипность. Мы еще далеки от решения этих обширных проблем, но, на наш взгляд, мы обнаружили области, где все могли бы извлечь некоторую пользу, попытавшись установить новые соединения. Далее я даю описание нескольких уже ведущихся программ, а также приглашаю присоединиться ко мне и моим друзьям в нашей работе: переподключении интернета и установлении новых соединений для более широкого мира.

 

Глава пятая. Значения перевода

 

Всем известно, что американцы мало понимают в футболе. Во-первых, мы все еще называем его soccer. Во-вторых, многие американцы обращают внимание на самую популярную на свете игру только раз в четыре года, шумно поддерживая нашу сборную на чемпионате мира, а затем переключаются обратно на американский футбол, NASCAR и другие сугубо американские забавы. Когда же мы подключаемся, то ждем, что нам напомнят, что такое офсайд и в целом освежат в памяти ключевые игровые понятия.

Когда зрители во всем мире смотрели на удивление ровный матч между Бразилией и КНДР в самом начале чемпионата мира по футболу в Южной Африке в 2010 году, многие заметили баннер в руках бразильских болельщиков, на котором было написано: «Cala Boca Galvão». Те, кто во время просмотра матча привык строчить твиты, заметили, что тысячи бразильских болельщиков ретвитят эту фразу. Через четыре дня турнира, который длится целый месяц, Cala Boca Galvão вышел в топ трендов Twitter, состоящий из слов или фраз, которые чаще всего ретвитят пользователи сервиса по всему миру. Что это было – слова поддержки сборной Бразилии?

Twitter сообщил своим пользователям, что Cala Boca Galvão – популярный твит, однако это не помогло им понять значение этой фразы. К счастью, на помощь пришли бразильские пользователи сервиса. Они объяснили, что Galvão – это птица, оказавшаяся на грани исчезновения из-за того, что ее яркими перьями украшают головные уборы исполнительниц самбы, которые танцуют на карнавальных парадах. Для распространения информации о бедственном положении этого вида пернатых был создан Институт Galvão, и с каждого ретвита Cala Boca Galvão – «Спасите птицу Galvão», институт получает пожертвование в 10 центов. От имени Института Galvão на YouTube появился ролик на английском языке, в котором рассказывали о бедственном положении птицы Galvão и настоятельно призвали к участию в кампании Twitter под лозунгом: «Секундное дело сделать ретвит, секундное дело спасти жизнь».

Кампания набирала обороты. После того как на защиту птицы Galvão встали пользователи Twitter, за дело принялись знаменитости. Леди Гага, по слухам, собиралась выпустить сингл под названием Cala Boca Galvão, на YouTube появились десятки версий новой песни. Многие версии звучали как переделка ее же композиции «Alejandro», но были, как ни странно, и совершенно другие мелодии. Фонд птицы Galvão, дочерняя организация Института Galvão, раскрыл темную сторону этого вопроса, опубликовав фото тренера аргентинской сборной по футболу Диего Марадоны с торчащим из ноздри зеленым пером. Оказалось, что птиц истребляют еще из-за галлюциногенных свойств содержащегося в оперении вещества.

Для тех, кто еще не набрал эту фразу в Google-переводчике, 15 июня 2010 года газета New York Times раскрыла карты: Cala Boca Galvão переводится как «Заткнись, Гальвао». Карлос Эдуардо душ Сантуш Гальвао Буэно – ведущий футбольный комментатор телеканала Rede Globo, транслирующего игры Кубка мира в Бразилии. Его полная штампов и общих мест эфирная болтовня осточертела многим бразильским болельщикам, которые предпочли бы, чтобы он просто заткнулся. Фраза разошлась, когда тысячи бразильских болельщиков, смотря первые матчи турнира по Rede Globo, дали выход своему раздражению. Когда же фраза вошла в топ трендов Twitter, поддержание ее на пике популярности стало своеобразной игрой. Призывая ничего не подозревающих, благонамеренных иностранцев ретвитить эту фразу, сетевые бразильцы сыграли со всем остальным миром гигантскую шутку.

Из этой истории мы можем извлечь несколько уроков. Во-первых, когда эта история имела место, в Бразилии насчитывалось более пяти миллионов пользователей Twitter – это 11 % онлайн-населения страны, а теперь их еще больше. Во-вторых, по крайней мере некоторые из бразильских пользователей обладают специфическим чувством юмора. В ходе следующего воплощения мема Cala Boca людей призвали спасти кита Джейзи Арруда, то был ехидный намек на пышные формы бразильской девушки, исключенной из Университета Сан-Паулу за ношение мини-юбки. Однако самое важное для нашего разговора – это то, что в условиях глобализации языковые различия сохраняются и остаются препятствием для связности и взаимопонимания.

Взаимосвязанный мир – это многоязыкий мир. Доступ к мыслям, чувствам и мнениям людей по всему миру заметно расширяет наш понятийный и образовательный потенциал. Однако он же повышает вероятность неверного истолкования. Чем более связанными мы становимся, тем меньше разговоров, в которых мы можем поучаствовать, мы в состоянии понять без перевода.

 

Лингва франка?

По общепринятому мнению, английский язык становится «вторым языком всего мира», языком межнационального общения, который многие дальновидные организации уже используют в качестве рабочего. Энтузиасты распространения английского в качестве второго языка всего мира считают, что это будет способствовать взаимодействию и облегчит решение проблем, не угрожая выживанию местных языков. Указывая на сотни тысяч китайских детей, которые учатся английскому, хором повторяя за учителем заученные фразы, американский предприниматель Джей Уокер выдвигает гипотезу, что английский станет языком экономических возможностей для большинства: работать и думать они будут на родном языке, но английский позволит им общаться, делиться информацией и вести дела.

Занимающиеся сохранением культурного наследия организации, такие как ЮНЕСКО, не разделяют подобного энтузиазма. Они предупреждают, что английский может вытеснить менее распространенные языки, поскольку он транслируется по всему миру через телевидение, музыку и кино. Однако в действительности все еще более тонко и сложно. Пока английский становится языком международного общения, все больше массовой информации в газетах, на телевидении и в интернете производится на других языках. Технологии облегчили общение и тем, кто обращается к широкой аудитории, и тем, кто довольствуется ограниченным кругом говорящих на родном языке, что делает языковые различия удивительно стойким явлением.

Чтобы оценить перспективы языка во взаимосвязанном мире, мы задались вопросом: «Какой процент интернет-контента написан на английском языке?» Если забить этот вопрос в поисковик по-английски, то велика вероятность выйти на сайт EnglishEnglish.com, последний раз обновлявшийся в 2003 году. В разделе «Английский в цифрах и фактах» утверждается, что «80 % домашних страниц в сети написаны на английском, в то время как следующий самый большой сегмент – немецкий занимает лишь 4,5 % сети, а японский – 3,1 %». Источники этих сведений на сайте не указаны, однако они вполне согласуются с данными ранних исследований языкового разнообразия в интернете. В 1997 году Джеффри Нанберг и Хенрих Шутце опубликовали исследование, в котором количество сайтов Всемирной паутины с содержанием на английском языке оценивалось в 80 %. В исследовании 2003 года Online Computer Library Center (OCLC) оценивал количество англоязычного контента сети уже в 72 %.

Такие показатели привели исследователей к мысли, что в самом начале развития сети у английского была такая «фора», что другие языки вряд ли смогут его нагнать. С такой огромной базой англоязычных пользователей многие сайты будут публиковать информацию только на английском языке, иноязычные веб-пользователи будут вынуждены адаптироваться к условиям, улучшая свои языковые навыки, что, в свою очередь, лишь укрепит стимул публиковать все на английском. В 2001 году Нейл Гэндал из Университета Тель-Авива проанализировал использование сети в Квебеке и пришел к выводу, что 66 % своего времени в сети канадские франкофоны проводят на англоязычных веб-сайтах. Более того, молодые квебекцы чаще пользовались англоязычным контентом, чем их старшие сограждане, что позволяет сделать вывод о постепенном стирании языковых барьеров между пользователями сети. Учитывая, что франкоязычные квебекцы оказались готовы читать в сети по-английски, Гэндал утверждал, что разработчики веб-сайтов не станут тратить усилия на локализацию и это в будущем может привести к росту количества сайтов с контентом исключительно на английском языке.

И «факты» о состоящем на 70–80 % из англоязычных сайтов интернете, и теория стартового преимущества бытуют до сих пор, несмотря на доказательства, что языковой состав Всемирной паутины за последние десять лет резко изменился, поскольку расширились и сеть, и количество авторов, создающих контент. «Факт» же бытует до сих пор, в частности, потому, что невероятно трудно правдоподобно оценить уровень языкового разнообразия интернета. Авторы ранних исследований делали случайную выборку сайтов из произвольных IP-адресов, загружали страницу и, используя автоматические средства определения языка, выясняли, на каком наречии она написана. В сегодняшней ситуации, когда такие сайты, как Facebook, имея один IP-адрес, состоят из многоязычного контента, созданного более чем полумиллиардом пользователей, этот метод работает плохо. Новые методы используют поисковые системы для индексации веб-страниц, после чего пытаются оценить масштаб различных языковых сегментов на основе анализа частотности употребления слов на разных языках.

Альваро Бланко руководит фондом сетевого развития FUNREDES – базирующейся в Доминиканской Республике некоммерческой организацией, которая занимается технологиями в развивающихся странах и с помощью этих новых методов исследует языковое разнообразие в сети с 1996 года. Попробуйте сделать тот же поисковый запрос про англоязычный сегмент сети только на испанском или другом романском языке, и в топе выдачи, скорее всего, вы найдете его исследования. Его команда ищет «слова-концепты» на разных языках, сравнивая результаты по Monday (английский), Lunes (испанский) и Lundi (французский). В 1996 году его исследование показало, что интернет на 80 % состоит из контента на английском языке. В ходе последующих экспериментов этот показатель неуклонно падал, и в 2005 году объем англоязычного контента оценивался уже в 45 %.

Бланко продолжает свои исследования, но считает важным учитывать, что поисковики более не в состоянии выдавать репрезентативную выборку интернет-контента: «Twitter, Facebook, другие социальные сети – все это поисковики не могут индексировать в полном объеме». По оценкам Бланко, поисковые системы сейчас индексируют менее 30 % видимого интернета. Он также предполагает, что в выдаваемой выборке может обнаружиться перекос в сторону англоязычных сайтов – просто потому, что реклама на таких сайтах приносит больше прибыли. «Мое личное мнение, что английский сейчас составляет менее 40 % онлайн-контента», – говорит Бланко, уточняя, что для подтверждения этой догадки ему нужно усовершенствовать свой исследовательский метод.

Статистика использования интернета показывает значительно более быстрый рост в странах, где английский не является основным языком. В 1996 году более 80 % интернет-пользователей были носителями английского языка. К 2010 году этот показатель упал до 27,3 %. В то время как количество англоязычных интернет-пользователей с 2000 года увеличилось почти в три раза, в Китае сетью пользуется в 12 раз больше людей, чем в 1996-м. Еще более впечатляющие показатели роста в арабском мире, где сегодня в интернет заходит в 25 раз больше пользователей, чем в 1996 году.

Но и это не самое важное изменение. Когда Гэндал предрекал, что квебекские юзеры привыкнут пользоваться такими сайтами, как Amazon.com на английском, он не знал, что к 2010 году большинство пользователей сети будут не только потреблять контент, но и создавать его. Более половины 450-миллионной армии китайских интернет-пользователей регулярно используют платформу социальных СМИ, оставляют записи в блогах, размещают обновления на Renren (китайская версия Facebook) или статусы-сообщения в Sina Weibo – аналогичном Twitter сайте микроблогов. И подавляющее большинство этих обновлений пишется, конечно, не по-английски, а по-китайски.

Во время моей поездки в столицу Иордании Амман в июле 2005 года самым запоминающимся событием стал неторопливый ужин с десятком иорданских блогеров, за чьими сайтами я следил в преддверии путешествия. Посматривая с террасы ресторана на древние каменные дома района Джебель Амман, мы переговаривались то на английском, то на арабском. «Родной у вас у всех арабский, почему же вы ведете блоги на английском?» – спросил я. Ахмад Хамеид, талантливый дизайнер и ведущий блога 360° East, объяснил: «Я хочу, чтобы мой взгляд на Иорданию был доступен людям по всему миру, и значит, я должен писать по-английски. Кроме того, люди, которые читают только по-арабски, не читают блогов».

Спустя семь лет Ахмад по-прежнему ведет свой блог на английском, но многие ближневосточные блогеры последнего призыва пишут уже в первую очередь на арабском. У многоязычных пользователей с использованием родного языка связан некий переломный момент. До тех пор пока большинство вашей потенциальной аудитории не говорит на вашем родном языке, имеет смысл писать на втором, наиболее распространенном в мире, языке. Но по мере того, как в сети появляется все больше ваших соотечественников, ситуация меняется. Если вы хотите говорить с близкими, вы можете писать на одном языке. Если хотите привлечь более широкую аудиторию, можете использовать английский. Хейтам Саббах, неутомимый иордано-палестинский активист, который с 2005 по 2007 год работал редактором ближневосточного отделения Global Voices, сейчас пишет на английском, когда критикует американскую и израильскую политику на Ближнем Востоке, арабских же лидеров он распекает по-арабски, что делает его замечания менее доступными международной аудитории. Английский он использует для привлечения широкой аудитории, на арабском же обсуждает разногласия внутри арабского мира, чтобы «не выносить сор из избы».

Вероятно, квебекцы, ставшие предметом исследования Гэндала, действительно много читали по-английски, но это не означает, что это было их осознанное предпочтение. Так большинство из 50 миллионов индийских интернет-пользователей говорят по-английски, при этом исследование, проведенное индийской маркетинговой компанией JuxtConsult, показало, что почти три четверти из них предпочитают контент на родном языке. Учитывая эти предпочтения, Google предлагает интерфейсы своей поисковой системы на девяти наиболее распространенных в Индии языках, а в общей сложности – более чем на 120 языках мира. Поскольку сегодня в мире уже 68 языков, численность носителей которых превышает 10 миллионов человек, компаниям с глобальными амбициями в ближайшем будущем стоило бы задуматься о создании интерфейсов на таких языках, как тагалог и телугу.

Приступая к мониторингу блогов для публикации на Global Voices, мы с Ребеккой понимали, что перед нами встанут серьезные лингвистические вопросы и проблемы перевода. Мы наняли редакторов, свободно владеющих французским, арабским, русским, китайским и испанским, чтобы они переводили записи на английский для публикации на сайте. В те далекие дни мы даже не рассматривали возможность публикации нашего издания на других языках. Во-первых, перевод наших материалов на другие языки был бы непомерно дорогим, во-вторых, «рабочим языком» нашей команды редакторов и авторов был английский, поэтому каждый из нас мог прочесть и оценить наш продукт.

Но не прошло и года после старта нашего проекта, как Портной Чжэн, тайваньский студент, запустил китайскую версию на сайте Global Voices. Воспользовавшись тем, что Global Voices публикует все материалы по лицензии Creative Commons, Чжэн с друзьями стали переводить на китайский те истории из Global Voices, которые привлекли их внимание, и размещать их на своем сайте. После того как Портной принял наше предложение о преобразовании его сайта в официальную, размещенную на наших серверах, страницу ресурса Global Voices на китайском, нас с Ребеккой завалили просьбами о создании версий на других языках.

Какой смысл выпускать Global Voices на малагасийском языке, на котором редко говорят за пределами Мадагаскара, где лишь 1,5 % населения имеют доступ к интернету? Наши мадагаскарские авторы были обеспокоены, что их язык может так и остаться в аналоговом веке, не став частью цифрового. В школах обучение идет не на малагасийском, а на французском, который пользуется большим престижем, нежели язык коренных народов Мадагаскара. Наши авторы были готовы работать над публикацией издания ради будущего их языка. И хотя сами они свободно владеют тремя языками, они хотели расширить аудиторию Global Voices, а также поделиться своей работой с друзьями и близкими, которые не столь бегло читают по-английски или по-французски.

Наш малагасийский сайт теперь читает значительная часть интернет-сообщества Мадагаскара, более того, он помог нашей редакции, что называется, преклонить колено перед значимостью языка. Сегодня в составе нашей редакции переводчиков, которые занимаются тем, что делают наш контент доступным более чем на 30 языках, больше чем авторов оригинальных текстов, а все вместе иноязычные страницы нашего ресурса привлекают не меньше посетителей, чем наш англоязычный сайт.

В 2010 году члены нашего сообщества инициировали еще одно изменение в редакционной политике Global Voices: они попросили разрешения публиковать оригинальный контент на французском, испанском и других языках. Для нашей редакции – это некоторое затруднение. Практически все участники проекта говорят на нескольких языках, однако брать на себя ответственность за посты, написанные на недоступных ей языках, нашему главному редактору не улыбается. После долгих дебатов мы пришли к консенсусу, и теперь в нашем многоязычном пресс-центре на английский переводятся материалы, написанные на более чем 10 языках. Бывает, это создает некоторые неудобства: просматривая наши серверы, я иногда обнаруживаю, что самый популярный (и часто наиболее спорный) материал на сайте опубликован на языке, который я читаю с большим трудом; и чтобы уяснить, что же такое печатает наша команда, мне приходится ждать, пока будет готов перевод. Однако это, безусловно, был верный ход. Наша аудитория франкоязычных стран Африки за последние годы значительно расширилась благодаря тому, что франкоязычные авторы теперь могут писать на родном языке, рассчитывая на сообщество переводчиков, которые сделают их материалы доступными на английском.

 

Язык как инструмент

Чтобы понять, почему нашим волонтерам так важно писать на родном языке, а также почему все больше веб-пользователей по всему миру будут создавать все больше контента на родных языках, попробуем рассмотреть язык как технологию, инструмент, созданный людьми для решения самого широкого спектра задач. Когда мы только начинаем использовать любой новый инструмент, будь то отвертка, автомобиль или компьютер, мы, как правило, четко понимаем, что это – инструмент, осознаем сложности его использования, его возможности и ограничения. По мере того как мы овладеваем инструментом, он становится для нас все более и более прозрачным.

В своей книге «Исчезновение технологии» крупный специалист по теории информации Чип Брюс отмечает, что при высокой степени владения инструментом мы просто перестаем его замечать: «Вы можете сказать: “Я сегодня разговаривал со своим другом”, не чувствуя необходимости упомянуть, что беседа осуществлялась посредством телефона». (Или, если уж на то пошло – посредством языка: «Сегодня я разговаривал со своим другом, используя слова английского языка».) В такой незаметности есть свои преимущества. Концентрируясь больше на цели, которую мы пытаемся достичь, чем на применяемых при этом инструментах, мы используем их более эффективно. Но эта же незаметность позволяет легко забывать перекосы, связанные с употреблением инструмента. Есть места, куда легче добраться пешком, чем на машине, и есть сведения, которые легче найти в библиотеке, чем в интернете. Как один из наиболее распространенных и мощных используемых нами инструментов, язык ежедневно создает препятствия на пути получения сведений, которые мы находим или не можем найти.

Тем, для кого английский не является родным, языковые перекосы в интернет-пространстве очевидны. Задача по освоению нового инструмента часто осложняется тем, что и интерфейс, и инструкции – на незнакомом языке. Чтобы добиться беглости в чтении и понимании – то есть чтобы технология стала незаметной, – необходимо время и серьезные усилия. А если вы хотите написать в интернете на таком языке, как хинди, нужно сначала установить новый шрифт и драйвер, позволяющий печатать соответствующие символы на английской клавиатуре. Процесс этот настолько сложный и путаный, что многие носители хинди используют Quillpad – программу, транслитерирующую написанные английскими символами слова в деванагари. Учитывая все барьеры на пути создания контента, резкий рост его объема на таких языках, как хинди, позволяет сделать вывод о значимости контента на родных языках и для читающих, и для пишущих.

Тем из нас, для кого английский – родной, необходимо учитывать те же факторы, но с другой стороны. Мы можем рассчитывать, что рано или поздно наиболее важный контент появится на нашем родном языке. Однако для такой уверенности становится все меньше оснований. Каждый день количество информации, доступной через широковещательные или сетевые СМИ, увеличивается, а доля сведений, доступных на английском, снижается. В то же время представленность таких языков, как арабский, китайский и хинди, в интернете растет.

«Википедия» – достойнейший проект коллективно написанной энциклопедии – почти с самого начала была многоязычной; через два месяца после запуска первой английской версии проекта, в январе 2001 года, появились немецкое и каталонское издания энциклопедии. Отказавшись от идеи создания основной версии энциклопедии на одном языке с последующим переводом на другие, основатели «Википедии» поняли, что совместно созданные материалы энциклопедии нужно записывать на разных языках, чтобы статьи отражали местные приоритеты.

Сложилась определенная экосистема, в которой многие национальные «Википедии» имеют ядро статей, существующих и на других языках, плюс множество уникальных статей. Объемные и хорошо подготовленные статьи о Чарльзе Дарвине есть и в английской, и во французской «Википедиях», однако социолог Поль-Анри Шомбар де Лов (которого мы еще встретим в главе 7) считает достойной только французскую статью. Когда мы ищем информацию, выходящую за пределы базовых вопросов и понятий, обозначенных на многих языках, использование одного языка становится барьером. Проведенное в 2008 году исследование английской, французской, немецкой и испанской «Википедий» показало, что из 2,4 миллиона статей английской версии с французской, состоящей из 700 тысяч статей, совпадает лишь 350 тысяч; это означает, что половина статей на французском языке не доступна англоязычным читателями, а более пяти шестых англоязычной «Википедии» закрыты для франкофонов. Получается, что для людей, которые говорят только по-английски или по-французски, многие сведения остаются недоступны.

Использование информации на недоступных нам языках может привести также к непониманию и неправильной интерпретации. В январе 2010 года компания Google сообщила, что ее серверы подвергаются постоянным кибератакам китайских хакеров, которые ищут доступ к корпоративным секретам, а также личным учетным записям электронной почты правозащитников. 18 февраля 2010 года New York Times опубликовала материал Джона Маркова и Дэвида Барбоза, в котором предполагалось, что следы кибератак ведут к двум китайским учебным заведениям: элитарному Шанхайскому университету и куда менее известному профессионально-техническому училищу Ланьсян. В статье Ланьсян описывается как технический колледж, тесно связанный с китайской армией, а также сообщается, что хакеры учатся под руководством некоего украинского профессора информатики. В той или иной форме эту версию перепечатали более 800 англоязычных новостных ресурсов, хотя исследование, проведенное Джонатаном Стрэйем для Лаборатории журналистики Нимана, обнаружило, что лишь в 13 из этих материалов новость опубликована в первоначальном виде.

История привлекла внимание китайских читателей, и, хотя вовлеченность Шанхайского университета Джао Тонг китайские журналисты сочли возможным, участие в подобных атаках училища Ланьсян вызвало большие сомнения. Рекламные ролики училища на ночных каналах транслируются под слоганом «Хотите научиться работать на экскаваторе? Приходите к нам в Ланьсян», а его выпускники получают дипломы специалистов по ремонту автомобилей и лицензии водителей грузовиков. Репортеры из Qilu Evening News, правительственной газеты с тиражом более миллиона экземпляров, посетили Ланьсян вскоре после публикации New York Times и сообщили, что в училище нет ни одного украинского профессора, связи с военными ограничиваются тем, что его выпускники ремонтируют армейские грузовики, а компьютерное обучение по программе сведено к работе в текстовых редакторах и самых базовых программах редактирования изображений. Авторы статьи иронизировали над доверчивостью репортеров New York Times и подытоживали, что среди китайских пользователей сети широкое распространение получил анекдот: «Хотите стать хакером? Приходите в училище Ланьсян в провинции Шаньдун, Китай».

Понятно, что англоязычные новостные ресурсы не смогли послать своих корреспондентов в Ланьсян проверить информацию Times. Понятно также, что сотрудники большинства освещающих Китай ресурсов не в состоянии читать материалы крупнейших китайских газет, и это вызывает серьезную озабоченность. Однако не прошло и суток после публикации, как материал Qilu был переведен на английский язык и размещен на EastSouthWestNorth – сайте, который ведет признанный переводчик с китайского на английский Роланд Сун. И хотя на сайт Суна ежедневно заходят многие представители англоязычного мира, следящие за китайскими СМИ, журналисты, освещающие эти события, не обратили внимания на материал газеты Qilu. Из всего этого можно сделать вывод, что даже при наличии перевода важного материала его легко пропустить, если он не лежит на привычных нам путях поиска информации, не оказывается у нас в почте и не выскакивает в поисковых системах, как местный новостной сайт.

Авторы New York Times, по-видимому, допустили ошибку потому, что их источники предоставили им неточную информацию. Другие англоязычные издания исказили историю, потому что не смогли или попросту не посчитали нужным прочесть, как те же события описываются в китайской прессе. Мы по-прежнему далеки от ситуации, когда англоговорящие журналисты в равной степени использовали бы китайские и английские источники для разносторонней оценки и максимально полноценного отражения событий в Китае.

 

Краткая история машинного перевода

7 января 1954 года представители команды Джорджтаунского университета и IBM провели в нью-йоркской штаб-квартире компании демонстрацию замечательного устройства – компьютерной системы, которая переводила русские предложения на английский язык. На следующий день Роберт Пламб писал в New York Times:

«Девушка-оператор набирает на клавиатуре следующий русский текст английскими буквами: “Mi pyeryedayem mislyi posryedstvom ryechi”. Машина практически сразу печатает перевод: “We transmit thoughts by means of speech”. Оператор, не владеющая русским, снова печатает лишенные (для нее) смысла русские слова: “Vyelyichyina ugla opryedyelyayetsya otnoshyenyiyem dlyini dugi k radyiusu”. И машина переводит: “Magnitude of angle is determined by the relation of length of arc to radius”». [186]

И пусть словарный запас разработанной Джорджтаунским университетом и IBM программы составлял всего 250 слов и знали они лишь шесть грамматических правил, все равно это был технический триумф. Тем более что память компьютера, на котором она работала, – IBM 701 – не превышала 36Кб, а писать ее пришлось на ассемблере системному программисту IBM Питеру Шеридану. Поскольку программировать на IBM 701 было совсем не просто, Шеридан начал с создания прототипа программы: он собрал не знающих русского добровольцев и раздал им словарные карточки и собственные инструкции на английском языке. Задача волонтеров была сначала найти каждому английскому слову подходящий русский перевод, а затем, пользуясь инструкциями Шеридана, вычленить корень слова, выбрать верное окончание или изменить их порядок в предложении.

Если масштаб состоявшейся в 1954 году демонстрации был весьма скромным – машинный перевод составил 60 тщательно отобранных предложений, то амбиции разработчиков скромными никак не назовешь. Профессор Леон Достерт, разработавший языковую модель, столь кропотливо запрограммированную Шериданом, отметил, что, если сегодня «у нас еще нет возможности загрузить русскую книгу на одном конце и получить английский перевод на другом», в будущем «через пять лет, а может быть три года, межъязыковое преобразование смыслов посредством электронных процессов в важных функциональных областях нескольких языков вполне может стать свершившимся фактом». Для создания таких программ, считал Достерт, потребуется словарь в 20 тысяч слов и 100 грамматических правил – по сути, нужно было лишь расширить продемонстрированный уже прототип.

Прогноз Достерта сегодня может показаться смехотворно оптимистичным, но система, над которой он размышлял, разрабатывалась для перевода научных журналов, а не Толстого или Пушкина. Достерт знал, что словарные системы перевода сталкиваются с серьезными проблемами из-за лингвистической неоднозначности, потому что естественный человеческий язык чрезвычайно неоднозначен. Во многих языках есть омонимы – слова с одинаковым написанием, но разными значениями, нередко встречается также полисемия – когда слово может иметь близкие, но все же различные значения в зависимости от контекста: «Отложив ручку, она протянула ручку и дернула за дверную ручку». Еще более сложные явления, такие как метафора, аллегория или каламбур, переносят задачу на еще более высокий уровень; простым подыскиванием слов в словаре и расстановкой их в грамматически правильном порядке такие задачи не решаются.

Когда переводчик решает, как перевести слово «ручка», то, прочитав и поняв фразу, он выбирает соответствующее слово на языке перевода на основе контекста, в котором это слово было использовано. На испытаниях 1954 года большинство предложений были из области физики и химии – и потому, что разработанная Джорджтаунским университетом и IBM программа должна была переводить научную литературу, и потому, что в контексте научной литературы степень неоднозначности некоторых из используемых терминов заметно снижается.

Чтобы решить проблему контекста и найти способ переводить слово «ручка» правильно, более современные системы перевода пользуются не словарями и грамматическими правилами, но статистическими и вероятностными моделями. Такие системы основываются на громадных объемах текста, так называемых корпусах. Большинство систем используют два корпуса. Первый – это набор предложений на языке перевода, позволяющий программистам разрабатывать «языковую модель». Анализируя это собрание предложений, языковая модель «понимает», что фраза «the blue car» в английском встречается чаще, чем «the car blue», и, выбирая между возможными вариантами перевода, предпочитает грамматически верный не потому, что знает правила грамматики, а потому, что этот вариант является наиболее распространенным. Второй корпус – это собрание предложений, которые были переведены людьми с одного языка на другой, с помощью этого корпуса создается «модель перевода». Модель перевода сообщает, что «el coche azul» чаще всего переводится с испанского как «синий автомобиль», хотя иногда встречается и вариант «авто цвета лазури». Так перевод нового текста становится цепью обоснованных догадок, когда модель перевода подбирает возможные эквиваленты предложения, а языковая модель стремится обеспечить грамматическую верность и читаемость.

Этот метод – статистический машинный перевод – стал возможен только в конце 1980-х. До тех пор компьютерам просто не хватало мощности для работы с огромными объемами данных, необходимыми для построения работающих моделей языка. Если для программы Джорджтаунского университета и IBM использование словаря в 250 слов было амбициозной задачей, корпус, который Google использует в качестве модели английского языка, состоит более чем из 95 миллиардов английских предложений. Учитывая объем данных, необходимых для эффективного использования этого метода, преимущество в их создании получили поисковые системы. Сам процесс индексирования сети предоставляет прекрасную возможность расширения языковых моделей. Однако даже такая система, как Google-переводчик, часто оказывается в рамках необходимости искать заслуживающие доверия параллельные корпусы текстов, а также фразы, переведенные на один или несколько языков.

Найти параллельный корпус совсем непросто, поскольку выполненный профессионалами высококлассный перевод (традиционно) стоит немалых денег. А работоспособность подобных систем обеспечивается их громадными размерами. Составленный Консорциумом лингвистических данных параллельный корпус для перевода между английским и китайским языками включает 200 миллионов слов, что много больше, чем в каждом из этих языков, однако для эффективной работы слова должны быть употреблены в самых разных контекстах. Многие тексты, которые мы могли бы использовать, как, например, переводы романов Стивена Кинга на десятки иностранных языков, остаются для нас недоступны из-за авторских прав. В поисках высококачественных переводных текстов в свободном доступе программисты часто используют правительственные документы: официальные резолюции ООН, переведенные на шесть рабочих языков организации; заседания Европейского парламента, в которых используются документы, переведенные на 23 официальных языка; постановления Канадского правительства, публикующиеся как на английском, так и на французском.

Поскольку процесс статистического машинного перевода – это, по сути, выбор наиболее вероятного перевода из набора примеров, использование таких источников приводит к возникновению забавных побочных эффектов: в машинном переводе мы все немного смахиваем на европейских парламентариев. Действительно, такие системы, как правило, куда лучше справляются с переводом официальных документов, чем с переложением полных сленга и жаргонных словечек мгновенных сообщений.

Так почему же американские и европейские репортеры и «факт-чекеры» не прочли с помощью машинного перевода материал Qilu Evening News, чтобы получить более полное представление о профессионально-техническом училище Ланьсян? Вероятно, отчасти в силу привычки. Долгие годы системы машинного перевода выдавали неудобоваримые, малоосмысленные результаты, и у журналистов развилось стойкое предубеждение против их использования. Однако за последние пять лет качество машинного перевода между китайским и английским резко возросло. Программисты оценивают качество машинного перевода, сравнивая его с работой профессиональных переводчиков. Такое сравнение легло в основу системы оценки качества машинного перевода – Bilingual Evaluation Understudy или BLEU, которая анализирует машинный перевод, подсчитывая количество тех же слов, расставленных в том же порядке, что и в работе профессионального переводчика. Когда специалисты Google решают, что оценка BLEU для новой пары языков (английский/китайский, например) достаточно высока, компания включает пару в набор инструментов Google, доступных бесплатно на translate.google.com. За шесть лет, с 2006 по 2011 год, этот порог преодолели 60 языковых пар.

Машинный перевод материала Qilu Evening News может произвести на журналистов неоднозначное впечатление. Я перевел эту статью с помощью сервиса Google и получил, в частности, следующий результат:

«Школы Директор Бюро Г-н Чжоу не встретиться с нашим корреспондентом. Он только сказал, по телефону:… “Эти отчеты нонсенс измышления. Несколько дней назад, говорящих на китайском языке позвонила женщина под предлогом задавать вопросы о студенческих регистрации она не выявила себя. Мы учим в основном технического обслуживания автотранспорта, ремонт, и некоторые из этих студентов в конечном итоге присоединились к военным, чтобы сохранить ремонт транспортных средств. Он также сказал, что есть украинский профессорско-преподавательского здесь. Это нелепо. Наша школа не имеет зарубежных преподавателей. Мы не лицензированы на привлечение иностранной учит. Кроме того, мы не снижаться, чтобы ответить на вопрос о том, было украинского учителя здесь – она просто никогда не просил”».

Этот текст можно с грехом пополам разобрать, но читать его совсем непросто. Едва ли кто-нибудь сочтет, что это написано носителем английского языка. Цепкий и принципиальный репортер мог найти статью Qilu в переводе и использовать ее в продолжение своей истории. Но чтобы всякий англоговорящий, старающийся следить за китайскими событиями, ежедневно читал Qilu Evening News с помощью машинного перевода – это маловероятно. Кроме того, даже цепкий репортер мог бы не совсем верно понять прочитанную статью.

Когда IBM и Джорджтаунский университет начали программу перевода русских текстов, их цель состояла в том, чтобы создать систему, которая позволит автоматизировать часть работы по переводу статей научных журналов. При этом все понимали, что, прежде чем представлять их американским ученым, эти переводы нужно будет довести до ума вручную. В начале 1970-х годов программа забуксовала, а государственные спонсоры отвернулись от автоматического машинного перевода и сосредоточились на создании инструментов, которые могли бы повысить эффективность труда профессиональных переводчиков; то есть программах типа «запоминаем перевод», в которых сохраняется переработанная переводчиком сложная фраза, чтобы потом он или его коллеги могли к ней вернуться. Целью государственных структур США стало повышение эффективности живых переводчиков, а не совершенствование автоматизированного перевода.

Научная гонка между СССР и США уже не имеет того политического значения, как в 1950-х. Пережив холодную войну, мы вошли в эпоху сложного, многополярного мира, и теперь аудитория международных СМИ в правительстве США – это разведывательные структуры, в частности Центр открытых источников – подразделение ЦРУ, в котором глобальные события пытаются анализировать, читая местные газеты на пуштунском, азербайджанском и многих других языках. Газеты типа Baku Xalq QƏzeti для аналитиков ЦРУ переводят люди. Эти переводы широкой публике… почти доступны. Незасекреченные переведенные материалы, которые в настоящее время включают в себя посты в блогах, Twitter и на других платформах, министерство торговли США предлагает под маркой World News Connection. Переводы, в совокупности составляющие самую международную газету из известных человечеству, доступны подписчикам за 300 долларов в год, плюс четыре доллара за каждую статью из архива.

Неудивительно, что подписчиков у World News Connection не так уж много: во-первых, это дорого, а во-вторых, большинство читателей, даже среди самых страстных поклонников Азербайджана, не станут изучать все материалы всех бакинских газет. Такие переводчики, как Роланд Сун, который перевел статью Qilu Evening News, ценны не только потому, что производят легко усваиваемый текст, но и потому, что действуют как фильтры, выбирая для перевода материалы, которые могут показаться интересными более широкой аудитории.

 

Роланд Сун и будущее перевода

Профессиональный исследователь СМИ Сун изучал размер и демографию массовой аудитории СМИ по всему миру и в 2003 году переехал из Нью-Йорка в Гонконг, чтобы проводить больше времени со своей престарелой матерью. Оказавшись в среде китайскоязычных СМИ, Сун почувствовал необходимость разобраться и быстро обнаружил, что китайскоговорящие и англоговорящие читатели получают разные новости.

«Многое из того, что интересно китайцам, в западных СМИ отфильтровывается или упрощается по различным причинам (культурные барьеры, потребности целевой аудитории, пространство, политическая предвзятость и т. д.). И вот я стал выискивать наиболее интересные материалы на китайском и переводить их на английский с тем, чтобы владеющие только английским читатели могли лучше понять различные проблемы и контекст, в котором они возникают». [191]

Сун размещает эти переводы на веб-сайте EastSouthWest-North, за скромным дизайном которого прячется весьма богатое содержание. На главной странице ESWN содержание разбито на три колонки новостей: Мировые, Большого Китая (на английском), Большого Китая (на китайском). В левой колонке появляются работы комментаторов и ученых, следящих за ситуацией в Китае и высказывающихся по более широким вопросам, в правой размещаются ссылки на материалы китайских СМИ, привлекшие наибольшее внимание в Китае. В средней колонке – наиболее заметны плоды тяжких трудов переводчика. Сун выбирает из китайских публикаций и переводит на английский язык несколько статей в день, иногда по тысяче слов, ежедневно уделяя этой работе от 30 минут до шести часов.

Причины, по которым он решает перевести ту или иную публикацию, могут варьироваться, но общий принцип работы таков: это материалы, имеющие важное значение для китайских читателей, но незаметные для остального мира.

«Это может быть история, за которой следит почти вся страна, но за пределами Китая о ней и не слышали. Причины могут быть культурные, политические (несоответствие западным представлениям), или материал может быть просто слишком сложным для восприятия, но я берусь его переводить, если считаю, что он рассказывает людям о том, что важно в Китае…Это может быть продолжение истории, которая сперва появилась в западных СМИ, однако последовавшие события уже не получили огласки на Западе. Сегодня информация имеет широкое распространение, однако многие материалы требуют доказательств, которые можно найти, только проведя расследование. Однако люди не любят, когда им говорят, что их с самого начала ввели в заблуждение».

Из разговоров с Суном становится ясно, что представление о далеком Китае, изолированном от остального мира «Великой информационной стеной», до обидного примитивно. Да, китайские цензоры вполне эффективно предотвращают распространение новостей о таких событиях, как политические выступления в Тунисе и Египте в начале 2011 года. Но куда больше усилий цензоры тратят на пресечение известий о коррупции в одной части огромной страны из-за опасений, что такие новости могут вызывать публичные демонстрации. Переводя эти истории на английский, Сун дает международным журналистам возможность разъяснять проблемы власти и управления в Китае своей аудитории…а иногда и китайским читателям.

Сун был одним из немногих источников информации на английском языке о волне протестов, которые в августе 2005 года начались в деревне Тайши, провинция Гуанчжоу. Попытка смещения коррумпированного председателя поселкового комитета Чена Джиншенга привела к голодовкам, сидячим забастовкам, арестам и жестокому избиению активиста Лю Бангли. Впоследствии на подавление 2 075 крестьян деревни был выслан отряд полиции специального назначения в тысячу бойцов. Весь сентябрь китайские СМИ широко освещали эту историю, а Сун переводил значительную часть этих статей. В начале октября события в Тайши стали широко освещаться в азиатских газетах, таких как South China Morning Post, однако крупнейшие американские издания о них по-прежнему молчали. Все изменилось, когда журналист Guardian Бенджамин Йоффе-Уолт отправился в Тайши вместе с Лу и, уже отправив репортаж, был задержан местными властями. Йоффе-Уолт передал сенсационный рассказ о том, как Лу подвергся избиению, и Guardian был вынужден дополнить ранее присланную статью. Непростая история Йоффе-Уолта и задержание Лу привлекли к себе внимание, и о двухмесячных протестах в Тайши узнали американские и британские читатели.

В то время как бесчисленные американские комментаторы, и в первую очередь госсекретарь США Хиллари Клинтон, критиковали «информационную стену» и осуждали китайскую цензуру, мало кто обращал внимание на то, что в неподцензурных китайских новостях есть масса потенциально важной информации, которая никогда не доходит до англоговорящей аудитории. Подцензурная китайская пресса публиковала немало сведений о Тайши, по крайней мере на ранней стадии протестов. Сун перевел колонку из «Жэньминь жибао», официального печатного органа Коммунистической партии Китая, автор которой поддержал протест. «Это сродни официальному благословению центральным правительством», – пояснил читателям Сун. История Тайши – это жизнеутверждающий первый акт про вызов, брошенный работящими крестьянами, и печальный второй акт про государственное подавление протестов. Кроме того, это интересный и показательный пример происходящих в Китае перемен. Тот факт, что о Тайши почти ничего не знают за пределами Китая, говорит о недостатках западных СМИ больше, чем о китайской цензуре.

Устремление Суна раскрыть для международной аудитории важные для Китая проблемы приобрело сторонников. «Такие блоги, как ChinaSMACK и ChinaHush, освещают социальные проблемы, которыми я раньше много занимался», – говорит Сун, отмечая, что это дает ему возможность сосредоточиться на наиболее важных для него темах: точности публикуемых в СМИ сведений, проблемах этики и манипулирования общественным мнением. Его сайт продолжает ежедневно публиковать переводы статей объемом в тысячи слов.

В деле расширения доступа глобальной аудитории к СМИ на китайском к Суну присоединились и другие ресурсы. Tea Leaf Nation – это электронный журнал, который делают три друга, познакомившиеся в Гарварде: два китайца и один американец, выучивший китайский, работая волонтером Корпуса мира. Они переводят на английский связанные с политикой материалы из социальных медиа. Эллен Ли и Кейси Лау делают Weibo Today – еженедельный видеожурнал в YouTube, рассказывающий о последних трендах в китайских платформах микроблогов или weibos. Однако переводчиков на китайский, которые делают доступным англоязычный сегмент интернета более чем для 400-миллионной сетевой аудитории Китая по-прежнему несравнимо больше, чем перечисленных нами энтузиастов.

Интернет-предприниматель Чжан Лэй начал переводить статьи с английского на китайский по весьма личной причине: в 1996 году, когда Чжан приехал на учебу в Соединенные Штаты, его отец умер от лимфомы. «С тех пор я стал периодически отслеживать материалы об этой болезни и на китайском и английском языках, – говорит Чжан. – Больше всего меня поразило, что в английской литературе лимфома рассматривалась как болезнь излечимая, однако китайским пациентам это чрезвычайно важное обстоятельство было неизвестно. Это и побудило меня обсудить с друзьями возможные пути решения этой проблемы».

Вдохновясь такими проектами, как «Википедия», Чжан и двое его друзей принялись за создание портала совместной работы над переводами. В 2006 году был запущен Yeeyan – сайт группового перевода, и на фоне роста напряженности в отношениях между США и Китаем, предшествовавшей Олимпийским играм 2008 года, популярность ресурса заметно выросла. Наблюдая за американскими СМИ, китайские новости в которых не выходили за рамки строительства стадионов, проблем с правами человека в Китае и столкновений между уйгурами и китайской армией в Урумчи, западной части Китая, Чжан разглядел вполне конкретные причины, по которым китайские и американские читатели не понимают друг друга.

«Четкого плана у меня не было, – признался Чжан, выступая на конференции, посвященной исследованию китайского интернета, проводившейся в Университете Пенсильвании в 2009 году. – Но я знал, что мы можем переводить тексты». На сайте Yeeyan числится более 210 тысяч зарегистрированных переводчиков-волонтеров, они трудятся над переводом ключевых материалов англоязычной прессы на китайский язык. Все вместе они переводят в среднем тысячу публикаций в неделю. Содержание может варьироваться, но, как правило, на Yeeyan.org ежедневно публикуются переводы материалов крупных газет, таких как Guardian или New York Times, еженедельных новостных журналов Time или Newsweek (над еженедельным переводом материалов журнала Economist трудится Ecoteam – не связанная с Yeeyan команда волонтеров) и ведущих сайтов – таких как ReadWriteWeb. Не так давно они взялись за перевод книг; так, после землетрясения в провинции Сычуань в 2008 году команда Yeeyan перевела «Руководство по поиску и спасению во время землетрясений» и «Руководство по безопасности во время землетрясений» Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям США. По инициативе Чжана группа также перевела книгу под названием «Первые шаги в борьбе с лимфомой», которую скачали уже более 100 тысяч китайских читателей.

В долгосрочной перспективе Yeeyan, вероятно, столкнется со сложными вопросами авторского права, так как некоторые переведенные Yeeyan авторы не желают, чтоб их произведения публиковались на китайском, особенно если контент через Yeeyan начинает распространяться по китайским газетам и веб-сайтам. Однако есть и издатели, принявшие проект с распростертыми объятиями. В 2009 году Guardian начал давать ссылку на страницу Yeeyan как на свою официальную китайскую версию, впрочем, вскоре газета была вынуждена прекратить сотрудничество.

Однако главным препятствием в работе Yeeyan на сегодня является не проблема авторских прав, а цензура. В отличие от Суна, который переводит на английский язык статьи, уже опубликованные в Китае, некоторые из англоязычных источников Yeeyan регулярно блокируются в Китае. В декабре 2009 года правительственные чиновники закрыли сайт, обеспокоенные тем, что переводчики размещали контент, нарушающий местные законы. Законы эти быстро меняются и часто неоднозначны, однако их соблюдение – необходимое условие существования китайских медиакомпаний. В ходе непростых дебатов Чжан и его команда решили привести Yeeyan в соответствии с требованиями местной самоцензуры. Теперь команда просматривает переводы и отказывает в публикации материалам, которые могут привести к блокировке проекта. «Мы лично связываемся с нашими переводчиками, когда по тем или иным причинам их работа не может быть опубликована. Переводы сохраняются в качестве проекта на личной страничке переводчика. Такое положение, к сожалению, де-факто стало стандартным для сайтов ПК[пользовательского контента], работающих в Китае, поэтому было принято и членами нашего сообщества», – объясняет Чжан.

Какое бы воодушевление ни вызывал Yeeyan, успех проекта наводит и на грустные размышления: почему до сих пор не существует эквивалента такого портала на английском? 210 тысяч добровольцев считают, что китайским читателям важно знать, о чем говорят англоязычные СМИ, и эти добровольцы тратят собственное время на преодоление языкового барьера. Еще тысячи людей участвуют в более развлекательных проектах: переводят и снабжают субтитрами англоязычные фильмы и телевизионные шоу, размещая их на таких сайтах, как Yyets. com. Трудно поверить, что китайский сегмент интернета, примерно половина из более 400 миллионов пользователей которого активно пользуются платформами блогов или микроблогов, производит так мало контента, что все потенциально интересные англоязычной аудитории материалы может перевести Роланд Сун и несколько десятков других переводчиков.

Конечно, Yeeyan имеет преимущество над сходными англоязычными проектами, поскольку многие университеты в Китае требуют владения английским для получения диплома, значительно расширяя круг потенциальных переводчиков. Однако таких масштабных проектов, как Yeeyan, в Соединенных Штатах нет и на испанском, хотя многие школьники учат его в старших классах, более того, значительная часть населения США считает испанский родным языком и создает контент именно на испанском.

Удивляющую многих готовность переводчиков Yeeyan работать над проектом без финансового вознаграждения исчерпывающе объясняют специалисты, изучающие программное обеспечение с открытым исходным кодом и «Википедию». Обладающие большим опытом переводчики еще могут заработать себе на жизнь переводами в интернете, но куда больше тех, кто зарабатывает несколько центов, время от времени получая заказы через сетевые биржи труда, подобные запущенному компанией Amazon порталу Mechanical Turk. Для переводчиков Yeeyan, это скорее любимое хобби, нежели работа. Чжан говорит, что проявился и ряд других мотивирующих факторов. Переводчикам нужен опыт, который они могли бы применить уже на хорошо оплачиваемых работах. Кроме того, признание со стороны профессионального сообщества, чувство удовлетворения от профессионального роста и удовольствие от материала – все это хорошая мотивация. То есть в совместных переводческих проектах действует та же мотивация, что позволяет существовать и развиваться таким общественным инициативам, как программное обеспечение с открытым исходным кодом и «Википедия». Это культура дара, в которой чем лучше дар, чем полезнее перевод, тем выше статус. То есть положение утверждается актами дарения. В своем основополагающем труде «Сетевое богатство» Йохай Бенклер обозначил это явление как «состязательное дарение – то есть дарение, цель которого – показать, что человек, дающий больше, обладает более высоким статусом, нежели тот, кто дал меньше».

Многие сообщества, добившиеся успехов на поприще онлайн-переводов, используют схожие модели. Аудитория конференций TED – Technology, Education, Design, – попасть на которые раньше можно было только по приглашению, значительно расширилась, выйдя за пределы тех нескольких тысяч энтузиастов, что предпочитают посещать их лично в Монтерее, штат Калифорния, когда в 2006 году медиапродюсер TED Джун Коэн начала публиковать видео лекций в интернете. Спустя три года после размещения первого видео, Джун осознала, что лекции были бы интересны еще большей аудитории, если бы слушатели могли смотреть их с субтитрами на родном языке. Тогда она наняла фирму, делающую высококачественную стенограмму англоязычных лекций, и профессиональных переводчиков для создания субтитров на тагальском или турецком языках.

Вдохновившись в том числе успехом нашего ресурса Global Voices, который использовал добровольцев для перевода интернет-контента, Джун решила провести эксперимент: для перевода одних текстов она пригласила волонтеров, другие заказала профессиональным переводчикам, чтобы установить высокую планку качества. «Выяснилось, что качество переводов, сделанных волонтерами, ничуть не хуже, а то и лучше тех, что сделаны за деньги», – говорит Джун. «Мы были поражены». Переводчики TED не получают денежной компенсации за свою работу, однако их деятельность высоко оценивается сообществом, на сайте их имена стоят рядом с именами самих лекторов, а самых плодовитых и успешных переводчиков приглашают на конференции лично. Джун считает, что успех переводческого проекта имеет две основные причины: признание сообществом важности этой работы, и то обстоятельство, что переводчики сами могут выбрать материал для работы. «Перевод доклада, который вам интересен, – почти развлечение, скучный перевод – работа». Получается, что модель перевода на общественных началах лучше всего работает, когда цель – это работа над самым захватывающим материалом, а не перевод всего объема текстов.

Объемы волонтерского перевода уже весьма внушительны. Более чем часовую лекцию Альберта Гора о глобальном потеплении 2008 года перевели на 36 языков, а запись посмотрело 1,5 млн зрителей. За два года проекта переводчики TED сделали 18 000 переводов на 81 язык. В среднем лекция переводится на 24 языка в течение нескольких недель. Неанглийскими субтитрами пользуется лишь около 10 % зрителей TED.com, тем не менее это больше миллиона зрителей в месяц. Более того TED сотрудничает с Youku, китайским конкурентом YouTube, чтобы с китайскими субтитрами лекции TED могли посмотреть еще миллионы зрителей.

Добровольческие программы перевода – орудие мощное, но не быстрое. С их помощью говорящие на арабском смогут понять англоязычную лекцию, но им приходится ждать по несколько дней, а то и недель, пока арабский переводчик выполнит свою задачу. Кроме того, даже просмотрев лекцию с переводом, они не успевают участвовать в онлайн-дискуссиях, которые разворачиваются вскоре после размещения новых лекций на сайте. По-настоящему нам нужны переводы, которые, были бы такими же точными и передающими все оттенки, как те, что делают волонтеры TED или Global Voices, и производились бы так же быстро, как в Google-переводчике.

Проект Эда Байса Meedan.net – это онлайн-пространство, где арабские и англоязычные пользователи собираются в общей языковой среде, создаваемой как с помощью машинного, так и традиционного перевода. Слово «Meedan» по-арабски означает «городская площадь», и авторы проекта пытаются создать сетевое общественное пространство, где люди могли бы беседовать между собой на английском и арабском языках. Размещенные на сайте новостные материалы из онлайн-источников автоматически переводятся с арабского на английский и наоборот с помощью машинного перевода. Комментарии к новости можно писать на обоих языках, поскольку после отправки они также переводятся автоматически. При этом машинный перевод в сообществе Meedan считают лишь первым шагом; добровольцы просматривают новости и комментарии и «подчищают», а когда нужно, полностью переделывают уже опубликованный машинный перевод. Машинный перевод позволяет носителям разных языков поддерживать разговор в режиме реального времени. Традиционный перевод делает разговор более понятным, кроме того, создается постоянная запись беседы, которую впредь можно использовать как онлайн-ресурс.

Замысел Байса расширить арабо-англоязычный диалог с помощью перевода весьма амбициозен, однако и он бледнеет на фоне планов Луиса фон Ана, создателя платформы Duolingo. Фон Ан является профессором Университета Карнеги—Меллон иэкспертом в новой области «коллективно-распределенного мышления». Распределенное мышление использует навыки тысяч людей, работающих параллельно над решением проблем, непосильных компьютерам. Наибольшую известность фон Ан приобрел благодаря внедрению формы reCAPTCHA, которую вам, вероятнее всего, приходилось заполнять, чтобы оставить комментарий на веб-сайтах. Для заполнения формы вам нужно расшифровать два слова и таким образом продемонстрировать, что вы человек, а не компьютерная программа. В процессе вы помогаете расшифровывать сканы книг, каждый раз распознавая одно слово. В 2008 году объем текстов, расшифрованных с помощью reCAPTCHA, равнялся примерно 160 книгам в день, а сейчас используется для исправления ошибок в Google Books – крупнейшем проекте Google по сканированию основных университетских библиотек.

Если люди могут расшифровать нечетко отсканированные слова и транскрибировать книги, почему нельзя использовать этот ресурс для перевода документов? Фон Ан поставил перед своим аспирантом Северином Хакером вопрос: «Как нам привлечь 100 миллионов человек к переводу веб-страниц на все ведущие языки, да еще и бесплатно?» Так они придумали проект, который помогает миллионам людей в изучении второго языка. Зарегистрируйтесь на Duolingo, и вам предложат учить испанский, французский или немецкий. Сначала вы будете переводить простые, шаблонные предложения, но по мере повышения вашего языкового уровня вам начнут давать на перевод предложения с действующих веб-страниц.

Можно ли доверить человеку, только начавшему изучать испанский язык, переводить веб-страницы? Придуманные фон Аном алгоритмы помогают объединить варианты десятков неопытных переводчиков в результат, который, как он утверждает, не уступает по качеству работе профессионального переводчика. Его преимущество в масштабе: ежедневно 30 миллионов пользователей помогают решать поставленные перед reCAPTCHA задачи. Фон Ан убежден, что, даже если небольшой процент этих пользователей решит выучить новый язык, он сможет перевести все материалы английской «Википедии» на испанский менее чем за неделю.

 

Что значит цифровое вымирание?

В то время как Yeeyan и TED доказывают, что добровольцы могут производить высококачественный перевод газетных статей и научных лекций, а Meedan предлагает сочетание машинного и традиционного перевода для общения в реальном времени на разных языках, по-настоящему впечатляющих результатов можно добиться, лишь совместив эти методы. Для качественного машинного перевода программистам необходим большой корпус переведенного между двумя языками материала. Если объем текста, переведенного на платформах Global Voices или TED, на сегодня составляет лишь небольшую часть корпуса, необходимого для построения системы статистического машинного перевода, сотрудничество между переводческим сообществом и специалистами по машинному переводу может привести к созданию таких корпусов там, где другие варианты отсутствуют. Четыре тысячи произведенных силами Global Voices малагасийских переводов общим объемом в 300 тысяч слов составляют всего лишь 1,2 % от размера корпуса текстов Европарламента (один из основных источников параллельных корпусов текстов, состоящий из разнообразных документов парламентского делопроизводства), и, вероятно, это слишком мало для создания точной системы машинного перевода. С другой стороны, это, пожалуй, самый большой из существующих корпусов переводных текстов с английского на малагасийский и обратно.

Амбициозные планы Google проиндексировать и выложить в открытый доступ все знания мира предполагают, что компания должна серьезно отнестись ко всем существующим корпусам текстов на африканских языках. Для устойчивого международного роста эта громадная поисковая система должна поставлять услуги сотням миллионов людей, для которых английский, французский или португальский – второй язык. По словам Дениса Гикунда, отвечающего в компании за сегмент африканских языков, в будущем Google планирует переложить переводческие сервисы, интерфейс и содержание более чем на 100 африканских языков, число носителей которых составляет не менее миллиона. Среди них и меру – родной язык Гикунда, на котором говорят в районе горы Кения. Пока же Google делает упор на более массовые языки – суахили, амхарский, волоф, хауса, африкаанс, зулу, сетсвана и сомали, на каждом из которых говорит по меньшей мере десять миллионов человек.

Чтобы Google-переводчик или другой сервис работал с малагасийским языком нескольких сотен страниц, переведенных с английского или французского на малагасийский, недостаточно; чтобы построить «модель малагасийского языка» нужны громадные объемы данных! Иными словами, для того, чтобы малагасийский можно было переводить с помощью статистического машинного перевода, необходим онлайн-доступ к большим объемам текстов на малагасийском. Это составляет серьезную проблему. Рассмотрим «Википедию» на малагасийском: в ней около 25 тысяч статей. Таким образом, по количеству материалов это 75-я «Википедия» в мире и вторая среди африканских языков. Многие из потенциальных участников проекта – хорошо образованные мадагаскарцы, которые также свободно говорят по-французски. Французская «Википедия» в 50 раз больше малагасийской, ее и читает значительно более широкая аудитория. Если автор «Википедии» хочет, чтобы его материал прочитали и оценили, он, вероятнее всего, напишет его по-французски.

Лова Ракотомалала, один из авторов малагасийской «Википедии», объясняет эту «уловку-22»: «Мне кажется, что причина, по которой люди не пользуются “Википедией” (на малых языках), – это порочный круг. Люди не хотят создавать контент, потому что его никто не читает, и никто не читает, потому контента мало». Подобно иорданским блогерам, писавшим на английском, чтобы выйти на глобальную аудиторию, мадагаскарцы предпочитают писать по-французски по многим причинам. Но если они не будут писать на родном языке, то не наступит и переломный момент, случившийся в арабской блогосфере.

Положение было бы еще менее обнадеживающим, если бы Ракотомалала не занимался планомерным увеличением доступного в интернете малагасийского контента как через «Википедию», так и в рамках Global Voices, где он стал основателем нашей малагасийской версии. Однако его комментарий помогает выявить сложные вопросы вокруг перспектив многоязычного интернета. Чем больше носителей будет писать в интернете по-малагасийски, тем больше мадагаскарцев будут создавать контент на родном языке. Чем больше в сети контента, в особенности переводного, тем выше вероятность того, что Google и другие сервисы смогут создать системы машинного перевода, что, в свою очередь, означает, что контент, доступный только на малагасийском, смогут читать люди, не знающие этого языка.

Если же мадагаскарцы предпочтут в расчете на более широкую аудиторию создавать контент на французском, вероятнее всего, возникнет другая проблема. Такие разросшиеся проекты, как французская «Википедия», уже достигли «зрелости»; там уже так много статей, что опытные редакторы отклоняют по крайней мере столько же новых статей, сколько принимают. Статьи о важных аспектах географии Мадагаскара, его фауны и культуры могут быть чрезвычайно важными для его жителей, но оказаться недостаточно «значимыми» для включения во французскую «Википедию». Сведения о местных реалиях – очевидный кандидат в малагасийскую «Википедию», в более широкой, более глобальной «Википедии» та же информация может показаться недостаточно важной для отдельной статьи.

Наличие или отсутствие статьи на «Википедии» едва ли может служить иллюстрацией культурного кризиса. Однако вымирание языков заслуживает нашего особого внимания. Антрополог Уэйд Дэвис отмечает, что половину из шести тысяч мировых языков больше не преподают в школах. Большинство таких языков умрут вместе с последними носителями. Люди, которым небезразлична проблема исчезновения языков, опасаются, что культурно доминирующие соседи вытеснят малые языки. Многие из пяти миллионов, говорящих на языке майя, нередко владеют испанским, одним из мировых языков. Несложно представить, что носители языка майя, решат, что говорить в основном по-испански экономически выгоднее, и тогда язык майя начнет постепенно исчезать.

Рассматриваемые здесь случаи обозначают влияние, которое цифровой мир может оказать на исчезновение языков. Если у носителей не будет стимула для создания контента на родном языке, нам не хватит сетевого материала для построения моделей перевода. Сетевые фрагменты на малагасийском или языке майя окажутся в изоляции, будучи доступны только носителям языка и невидимы для всех остальных. Мы можем оказаться перед лицом волны цифрового вымирания языков, ситуации, при которой одни языки достаточно представлены в интернете, чтобы сохранить языковую общность и разработать систему машинного перевода, а другие окажутся за этим порогом и не смогут оставить значительный след в сети.

 

Прозрачный перевод

Сама возможность переводить тексты с помощью автоматизированных систем или переводчиков-волонтеров не гарантирует того, что мы эти переводы когда-нибудь обнаружим. Перевод Роланда Суна статьи Qilu Evening News об училище Ланьсян был доступен в интернете, но журналисты, пишущие о китайских хакерах, не смогли ее найти. Поиск стал настолько важным механизмом, что для многих из нас информации, которой нет в первой выборке поисковой системы, просто не существует. Для преодоления языкового барьера недостаточно просто сделать перевод доступным. Для этого необходимо сделать язык прозрачным.

В кризисные моменты нам часто приходится вспоминать, каким высоким может быть языковой барьер. Когда в начале 2011 года по Тунису, Египту, а затем большей части стран Северной Африки и Ближнего Востока прокатилась волна народных протестов, миллионы заинтересованных читателей стали использовать Twitter для получения новостей и комментариев в режиме реального времени. Самые интересные посты в Twitter были не на английском, а на арабском языке. Такие выдающиеся журналисты, как Дима Хатиб, начальник бюро телеканала «Аль-Джазира» в Латинской Америке, в режиме реального времени переводили размещенные на арабском твиты на английский и испанский языки, значительно расширяя таким образом аудиторию этих сообщений.

Энди Карвин, главный специалист NPR по вопросам стратегии в социальных медиа, отложив другие дела, все первые месяцы 2011 года посвятил освещению этих событий с помощью интернет-СМИ. Обращаясь к читателям своего Twitter, он нередко просил помочь перевести лозунг, который кричали на площади Тахрир, или твит тунисского диссидента. Поскольку за его Twitter следит более 25 тысяч пользователей во всем мире, переводы нередко приходили спустя буквально несколько секунд, и тогда Карвин немедленно делал репост перевода. Дэнни О’Брайен, вместе с Комитетом по защите журналистов выступающий за свободу слова в сети, автоматизировал процесс, создав простой инструмент – расширение браузера, которое рядом с каждым твитом помещает кнопку «перевести», что позволяет заинтересованному пользователю быстро прочитать машинный перевод поста на непонятном ему языке.

Методы Карвина и О’Брайена действенны, если у нас есть мотивация искать записи на других языках. Однако мы по-прежнему предпочитаем подписываться на Twitter тех, кто говорит на понятном нам языке. До тех пор пока язык не станет абсолютно прозрачным, именно язык будет формировать круг тех, кого мы слушаем, и тех, чей голос игнорируем.

Google предпринимает шаги к повышению уровня прозрачности перевода во всех своих продуктах. Когда вы загружаете страницу в веб-браузере Google Chrome, программа пытается определить, на каком языке написана страница, и, если это не тот язык, который вы используете по умолчанию, предлагает машинный перевод содержания. Вы можете отключить эту функцию, согласиться на предложенный перевод или настроить Chrome так, чтобы он всегда переводил определенный иноязычный контент на ваш родной язык. Я настроил Chrome, чтобы страницы на китайском, японском и арабском по умолчанию отображались у меня на английском, и обнаружил, что больше не тянусь к кнопке «Назад» в своем браузере, когда сбиваюсь с удобного пути англоязычных страниц. Предлагаемые переводы бывает трудно прочесть, но, по крайней мере, я получаю представление о тематике материала и могу понять, стоит ли просить знакомых полиглотов сделать более читаемый перевод. Сервис Gmail компании Google работает аналогичным образом, предлагая перевести письмо, если оно написано на непонятном вам языке.

На этом пути Google сталкивается с более крупной проблемой. Чтобы язык перестал быть основной преградой, перевод должен работать не только в браузере, но и в поисковой системе. Когда мы ищем информацию через поисковые системы, мы получаем результаты на языке запроса. Забейте в строку поиска Google в Соединенных Штатах «apple», и ваши результаты будут заметно отличаться от тех, которые вы получили бы вписав то же слово по-испански «manzana» на Google.mx. Это, конечно, имеет смысл, поскольку многие пользователи Google в Соединенных Штатах хотят получать результаты на английском. В то же время такое положение ограничивает круг доступной информации.

Исполнительный директор Global Voices Иван Сигал серьезно увлекается велосипедным спортом. Когда он купил подержанную, сделанную вручную, раму велосипеда малоизвестной немецкой марки под названием Technobull, которая к тому времени уже прекратила свое существование, он сразу захотел узнать больше о своем новом приобретении и о людях, которые ездят на велосипедах той же марки. Поиск на Google.com не дал практически ничего: несколько десятков страниц на английском, где бренд описывался как элитный и дорогой, и одну страницу фотографий на Flickr. Тогда он зашел на Google.de и обнаружил тысячи страниц, в том числе действующий форум велосипедистов-фанатов Technobull. Иван немного говорит по-немецки, и некоторые велосипедисты оказались готовы помочь и ответить на его вопросы. Однако необходимая Ивану информация была на немецком, а не на английском, а Google.com оказался не в состоянии помочь ему найти то, что нужно.

Директор по продуктам Google Анджали Джоши работает над тем, чтобы язык перестал быть непреодолимым препятствием на пути обмена знаниями. «Человек в Корее или любой другой части мира должен иметь доступ ко всей информации в интернете на своем языке, так, чтобы это легко читалось, было понятно и удобно для поиска». Это задача помасштабнее, чем поиск по запросу «яблоко» на английском, испанском и корейском языках: «В итоге мы хотим, чтобы люди могли общаться друг с другом, чтобы их высказывания плавно преодолевали языковые барьеры и в устной, и в письменной речи».

Несмотря на стремительный прогресс Google в области перевода, им еще предстоит долгий путь. (Google-переводчик может переводить с английского на 60 языков и обратно. Однако при переводе, к примеру, с исландского на идиш текст сперва переводится на английский.) «Для достижения этой цели нам нужно пройти три ступени, – говорит Джоши. – В первую очередь нам нужен безупречный машинный перевод. Кроме того, нам нужен поисковик, дающий одинаково хорошие результаты на всех языках». Иными словами, нам нужны алгоритмы поиска, которые смогут решить, какой из вариантов поиска даст наилучшие результаты – перевод испаноязычной страницы про «manzanas» или выдача англоязычной страницы про «apples».

Коллегам Джоши, сидящим с нами в комнате для совещаний в Маунтин-Вью, как будто немного не по себе от масштаба проблем, которые ставит перед ними шеф. Джоши же откидывается на спинку стула и объявляет третью ступень. «Когда мы сможем искать на всех языках и пользоваться безупречным переводом, любой человек будет иметь доступ к тому, что ему действительно нужно. И наступит нирвана».

Полагаю, Джоши отчасти права. Даже при наличии идеального, многоязычного поиска мы столкнемся с еще одной проблемой: понимание последствий и важности того, что нам говорят. Чтобы получить информацию из различных частей мира, нам нужно нечто большее, чем безупречный перевод: мы должны понимать контекст того, что нам говорят. Путь к нирване неблизкий, и на этом пути нам нужны проводники, которые помогут нам понять контекст обнаруженных сведений.

 

Глава шестая. Сила контекста

 

В начале 1980-х у Пола Саймона был непростой период. Второе десятилетие жизни после распада Simon & Garfunkel он начал с участия в проходном фильме One Trick Pony и создания невыдающегося альбома к этому фильму. Когда в 1981 году Саймон и Гарфанкел воссоединились, чтобы дать один концерт, в Центральный парк Нью-Йорка пришли 500 тысяч человек, а в одних только Соединенных Штатах было продано более двух миллионов альбомов. Дуэт снова начал гастролировать вместе. Однако «творческие разногласия» привели к преждевременному распаду ансамбля, и то, что планировалось как новый альбом Simon & Garfunkel, стало сольным релизом Саймона – «Hearts and Bones» и наименее успешной пластинкой в его карьере. Вскоре распался и его брак с актрисой Кэрри Фишер. «Когда на неудачи в личной жизни наложился провал в карьере, я почувствовал, что срываюсь в штопор», – рассказывал позднее Саймон своему биографу Марку Элиоту.

В те смутные времена Саймон покровительствовал молодой норвежской исполнительнице Хайди Берг. Берг прислала Саймону кассету с музыкой мбаканга в исполнении группы из Соуэто – печально известного черного района Йоханнесбурга, крупнейшего города Южно-Африканской Республики, где в то время царил апартеид. Сложно сказать, какой именно альбом услышал Саймон, но, вероятнее всего, на нем были и песни Boyoyo Boys – популярной соуэтской группы. Так или иначе, но прослушивая сборник в автомобиле, Саймон начал писать новые мелодические линии и тексты поверх уже существующих дорожек с их саксофонами, гитарами, басом и барабанами.

«Сложившаяся система, когда ты сидишь и пишешь песню, а потом идешь в студию и пытаешься эту песню записать, в моем случае не работала, что я вполне четко осознавал. И если я не мог найти нужных музыкантов или нащупать правильный способ записи, то из хорошей песни получалась посредственная запись», – рассказывал Саймон корреспонденту журнала Billboard Тимоти Уайту. «Я решил было напрячься и сделать действительно хорошие треки, но потом подумал: “У меня достаточно обширный творческий арсенал, так что я могу повернуть этот процесс вспять и сочинить песню на уже записанные треки”».

Желая опробовать этот новый способ, Саймон обратился к своей звукозаписывающей компании Warner Bros. за помощью в организации записи с Boyoyo Boys. В 1985 году это была задача не из легких. С 1961 года Союз британских музыкантов в сотрудничестве с Центром ООН против апартеида бойкотировал ЮАР. Бойкот, запрещающий музыкантам, членам союза, выступать в ЮАР, распространялся и на такие южноафриканские площадки, как Сан-Сити, гостинично-развлекательный комплекс с казино, расположенный на номинально независимой территории Бопутатсвана, доехать до которой из Йоханнесбурга или Претории не составляет труда. Впрочем, бойкот охватывал все аспекты сотрудничества с южноафриканскими музыкантами, и Саймона предупреждали, что из-за работы в ЮАР он может подвергнуться широкому общественному порицанию.

Когда Саймон обратился к Warner Bros. за помощью, компания связалась с Хилтоном Розенталем. Будучи управляющим одного из независимых южноафриканских лейблов, в прошлом Розенталь работал с Джонни Клеггом и Сифо Мчуну, ведущими музыкантами Juluku, расово интегрированной группы, которая, модернизировав традиционную зулусскую музыку, донесла ее до мировой аудитории. В Соединенных Штатах записи Juluku компания Warner Bros. распространяла в партнерстве с лейблом Розенталя, поэтому руководители Warner знали, что он может помочь Саймону наладить отношения с южноафриканскими музыкантами.

Как белый житель ЮАР, участвовавший в записи политически ангажированной, расово интегрированной группы в Йоханнесбурге эпохи апартеида, Розенталь был в курсе трудностей, с которыми Саймон мог столкнуться при записи с музыкантами из Соуэто. Он заверил Саймона, что найдет способ поработать вместе, и выслал ему стопку из двадцати южноафриканских пластинок, от мбаканга до хоровых коллективов, среди которых была и запись группы Ladysmith Black Mambazo. Затем он организовал встречу со своим другом и продюсером Колои Лебона, который, в свою очередь, организовал встречу с Союзом чернокожих музыкантов, чтобы обсудить, следует ли членам союза записываться с Саймоном.

У музыкантов были основания скептически относиться к такого рода сотрудничеству. Они уже пересекались с одним из величайших апроприаторов в области популярной музыки – Малкольмом Маклареном. Макларен стал известен как демиург, собравший в своем лондонском бутике эпохальную панк-группу. Неоднозначная, бурная, короткая и в конечном итоге трагическая история Sex Pistols прославила Макларена как музыкального новатора и провокатора.

Следующий этап музыкальной карьеры Макларена не потребовал даже создания группы. Выпущенный в 1983 году альбом «Duck Rock» – это многослойная и убедительная компиляция музыкальных течений со всего мира: американской фолк, ранний хип-хоп, афро-карибская музыка и много-много музыки мбаканга. «Double Dutch» – ода афроамериканской традиции игры в скакалку – основана на инструментальном треке «Puleng» группы Boyoyo. Макларен не указал Boyoyo Boys как соавторов, утверждая, что написал его с басистом группы Yes Тревором Хорном. Многие треки альбома в значительной степени заимствованы из записей других южноафриканских артистов, в том числе Mahlathini и Mahotella Queens, которые не дождались ни гонорара, ни упоминания.

Когда Саймон попросил Розенталя организовать запись с Boyoyo Boys, группа как раз затевала судебный процесс в надежде вытребовать с Макларена положенный им гонорар. Тем не менее Розенталь и Лебона поддержали идею сотрудничества, и большинством голосов Союз черных музыкантов решил пригласить Саймона на запись в ЮАР. Культурный бойкот ООН вызывал беспокойство в среде музыкантов, поскольку мешал музыке мбаканга занять свое место на мировой арене, какое уже завоевал ямайский реггей. Понимая, что фигура Саймона может привлечь серьезное внимание к местной музыкальной сцене, они проголосовали за сотрудничество.

Из записей, организованных Розенталем и Лебона, получился альбом «Graceland», одна из самых знаменитых пластинок 1980-х. Он выиграл «Грэмми» в 1986 и 1987 годах, занял первые позиции в чартах многих музыкальных критиков и регулярно упоминается в списках типа «топ-100 альбомов всех времен». Альбом принес немало денег Саймону и музыкантам, которые над ним работали: было продано более шестнадцати миллионов экземпляров, половину песен Саймон написал совместно с южноафриканскими авторами, разделив с ними права и роялти. Кроме того, Саймо