1

В конце апреля войска 2-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского вышли в район Штральзунда и загнали в котел свинемюндскую группировку врага. Бои под Свинемюнде ожесточились. Гитлеровцы не желали складывать оружия. Более того, опираясь на огневую поддержку крупных боевых кораблей, пытались организовать контрудар. Размещенные в гавани, по проливу, и на рейде, корабли курсировали вдоль побережья и вели губительный огонь из дальнобойных орудий по боевым порядкам наших войск, сдерживая их наступление.

Надо было разгромить вражескую эскадру. Вся наличная в том районе флотская авиация была приведена в готовность. Но как на зло погода испортилась и летчики ничем не могли помочь фронту. Зато 1 и 3 мая крылатые моряки нанесли по немецким кораблям мощные комбинированные удары и потопили несколько единиц. Тогда гитлеровцы ввели в мелководную Померанскую бухту тяжелые артиллерийские корабли — вспомогательный крейсер «Орион» и так называемый «учебный» линейный корабль «Шлезиен», однотипный линкору «Шлезвиг Гольштейн», потопленному морскими летчиками еще в марте.

«Шлезиен», хотя немцы во всеуслышание его называли учебным, на самом деле был грозным боевым линейным кораблем с мощным артиллерийским вооружением и хорошо подобранным и обученным экипажем.

После поражения в первой мировой войне, когда англичане убедились, что Германия их господству на море не угрожает, по Версальскому мирному договору оставили ей в качестве «полицейских сил» для обороны побережья сравнительно небольшие линейные корабли водоизмещением четырнадцать тысяч тонн постройки 1906 года. Первоначально они такие функции и выполняли. Но уже в 1926 году оба корабля были объявлены учебными и их модернизировали. Как и в последующей истории с «карманными» линкорами, немцы фактически построили два совершенно новых боевых корабля, оставив от прежних только названия да бронированные коробки, изменили даже конфигурацию. На них установили самые современные машины, способные развивать скорость хода свыше 18 узлов, полностью заменили все вооружение. В носовую и кормовую башни поставили по две дальнобойных пушки калибром 280 миллиметров с полуавтоматизированными приборами управления стрельбой и электрической системой подачи боеприпасов из погребов. Дальность стрельбы этих «учебных» пушек составила 225 кабельтовых, то есть 42 километра. Вдоль бортов и в казематах появились двенадцать новейших 150-миллиметровых универсальных противоминно-зенитных орудий с дальностью стрельбы 130 кабельтовых, или 24 километра, двенадцать зенитных орудия калибром 88 миллиметров и двадцать три крупнокалиберных пулемета. В последующие годы зенитное вооружение линкоров было усилено за счет модернизации 88-миллиметровых пушек и замены пулеметов спаренными и счетверенными установками «эрликон».

Силуэт линкоров также изменился. Были сооружены новые фок-мачты, в помещениях которых разместили все посты управления сложными огромными кораблями, их огневой мощью и радиосвязью, расширена и увеличена в размерах передняя дымовая труба.

В ходе второй мировой войны на этих «учебных» линкорах были установлены радиолокационные станции — сверхновинка того времени.

Если к перечисленному добавить, что все жизненные центры кораблей и погребов с боеприпасами были заключены в пояса из двадцати — и тридцатисантиметровой брони, а экипажи составляли по полторы тысячи отборных гитлеровцев, то даже непосвященному читателю станет ясно, что представлял собой «учебный» линейный корабль «Шлезиен», который в сопровождении эскадренного миноносца, четырех больших тральщиков и двух сторожевых кораблей появился у морского побережья между островом Рюген и военно-морской базой Свинемюнде. Курсируя вдоль берега, линкор из дальнобойных орудий трехсоткилограммовыми снарядами обстреливал наступающие войска маршала Рокоссовского.

Появление линкора «Шлезиен» на огневой позиции наша воздушная разведка заметила своевременно. «Акула» была грозная и, чтобы уничтожить ее, требовалась быстрая, но серьезная подготовка. Это понимали некоторые работники штаба военно-воздушных сил Краснознаменного Балтийского флота и настаивали на проведении специальной операции. К сожалению, так думали не все. Многие находились в плену слова «учебный», и линкор за серьезного противника не принимали. Тогда вмешался генерал Самохин и штаб сел за разработку плана операции, расчет необходимых сил и средств. К вечеру все было готово, и в авиаполки 8-й минно-торпедной авиационной Гатчинской Краснознаменной дивизии и 9-й штурмовой авиационной Ропшинской Краснознаменной, ордена Ушакова 1-й степени дивизии передали соответствующие приказы. До наступления ночи подготовка к предстоящему бою была закончена. К участию в операции привлекалось более сотни самолетов.

2

Этот майский рассвет экипажи торпедоносцев встречали у самолетов. Но ни Борисов, ни Рачков, никто тогда еще не знал, что то была последняя военная суббота. Все вылетающие в бой летчики и их наземные помощники пришли к боевым машинам, как всегда, пораньше, движимые одним желанием — уничтожить проклятый линкор, и потому с нетерпением поглядывали на туманную дымку, такую плотную, что сквозь нее с трудом просматривались двухэтажное здание стартового командного пункта и стоящие неподалеку от него легковые, грузовые, санитарные и пожарные автомашины.

Михаил Борисов потерял покой, когда узнал, что под Свинемюнде появился линейный корабль. Пусть то был не «Лютцов», за которым он гонялся почти год. Кто-то из начальства авторитетно заявил, что «карманный» линкор якобы уже потоплен английской авиацией. Так ли это или нет — уточнить возможности у летчика не было, но появление всего в ста километрах от аэродрома другого линкора, водоизмещением равного «Лютцову», было реальностью, и его обуяло неудержимое желание потопить бронированную «акулу». Для участия в этой операции экипаж Борисова тоже был включен, но…

По плану операции первый удар по линкору должны были наносить топмачтовики капитана Макарихина со штурмовиками из 7-го гвардейского авиаполка во главе с заместителем командира эскадрильи гвардии лейтенантом Гаркуша. Предусматривалось далее: если первая группа почему-то линкор не потопит, то вторую группу поведет Герой Советского Союза Александр Богачев во взаимодействии с двумя эскадрильями штурмовиков гвардии капитана Гончарова. Вот если и вторая группа не добьется успеха, то только тогда Борисов поведет третью. Третий удар по линкору готовился на самый крайний случай, и в его необходимость мало кто верил. Как же после всего этого Михаилу было не нервничать, не волноваться?

Расстроенный Борисов ходил вокруг своего торпедоносца, рассматривал его так внимательно, будто видел впервые. За повседневными полетами все на машине при1-мелькалось настолько, что стало привычным, обыденным и потому незаметным. А между тем внешний вид самолета изменился: появились латки на тех местах фюзеляжа и крыльев, куда вонзались очереди и осколки вражеских снарядов, облупилась краска на ребрах крыльев, винтов, киля и стабилизатора. Яатки, конечно, красились, но каждый раз с другим оттенком, и в итоге получилось так, что любимая машина запестрела, как лоскутное одеяло, которым Михаил укрывался в детстве. Обидно и досадно стало летчику за такой далеко не геройский вид боевого друга, И он уже собирался сделать за это замечание Виктору Беликову, но его отвлек Иван Рачков.

Рачков давно наблюдал, как мучается летчик, заметил его придирчивый взгляд на машину и подошел.

— Изучаешь дырки, Миша? Будь моя власть, я бы этот торпедоносец после войны сохранил для музея, чтобы потомки могли сосчитать боевые раны на нем. Думаю, такой экспонат лучше любого рассказа помог бы понять им, какой ценой наше поколение добывало победу. За каждой дыркой стояла наша смерть, Миша. По ним можно писать историю!

К летчикам подошли Беликов, Шашмин, Демин. Техник услышал последние слова штурмана, поспешил подтвердить:

— Это уж точно! Историю писать можно. Я совершенно достоверно могу назвать дату и после какого боя наложена была каждая заплата. Только та история будет не полной. Здесь же далеко не все пробоины. Мы ж меняли элероны, стабилизатор, капоты на моторах, даже руль поворота. А моторы? Те дыры тоже надо бы учесть для истории! Что ни говорите, а я любуюсь нашей машиной: красавица! Боевая! Фронтовая!

Летчик почувствовал, как раздражение покидало его, обида пропадала, и он иными глазами посмотрел на боевого друга — тепло и радостно, как смотрят на самого близкого и родного. Безобразившие самолет латки как бы исчезли. Зато заиграли другие краски: на носу в три ряда силуэты потопленных транспортов, левее и выше над ними — ордена Красного Знамени и Ушакова и над ними по дуге — крупные буквы «Таллинский АП»!

— Командир! А вот сюда, — Демин постучал пальцем по нижнему ряду силуэтов, — еще один просится! Как раз хватит места для четырнадцатого!

— Смотрите! — показал Василий Шашмин. Все обернулись. Через летное поле к стартовому домику мчалась вереница легковых машин.

— Не иначе, какое-то высокое начальство пожаловало. Значит, сейчас начнется!

Вскоре серое небо над кольбергским аэродромом озарилось белыми ракетами — сигнал «Запустить моторы».

И началось! Воздух над летным полем, самолетными стоянками, лесом и морским побережьем загрохотал от рева запускаемых моторов. А через минуту к взлетным полосам мягко покатились «ильюшины» и «Яковлевы», за ними по рулежным дорожкам вокруг зеленого поля поплыли высокие кили солидных торпедоносцев — улетала первая группа Федора Макарихина.

Борисов отошел от своего самолета подальше, чтобы лучше видеть взлет боевых товарищей. Словно с гигантского конвейера, пара за парой в воздух уходили штурмовики и истребители, потом по одному друг за другом громоздкие топмачтовики. Взлетевшие самолеты исчезли в густой дымке, и только их могучий гул свидетельствовал, что они еще не ушли на маршрут.

Действительно, вскоре над головами провожающих снова появились их четкие строи. Впереди всех пролетели, прикрытые сверху и с боков восьмерками «яков». Две пятерки топмачтовиков, за ними колонной промчались шестерки «ильюшиных» со своими истребителями прикрытия. Армада самолетов, прогудев, растаяла в той стороне, где было море. Постепенно угас и могучий рокот их моторов.

— До чего красиво всё выглядит с земли!. — сдвинул фуражку на лоб Рачков, будто ему мешало солнце, — Сила! Мощь!

— Предпочитаю быть в воздухе! — буркнул Михаил и полез в свою кабину включить радиоприемник: захотелось послушать радиопереговоры и хоть таким образом почувствовать себя участником боя.

3

Через полтора часа в небе над аэродромом опять появились штурмовики и истребители. Прежних безукоризненных строев и боевых порядков не было; самолеты возвращались разрозненно. «Яковлевы» заходили на посадку сразу парами. Парами и отруливали на стоянки, освобождая полосу для следующих. Отдельно на соседнюю полосу опускались поврежденные машины. Михаил насчитал их четыре.

— Миша! Не вернулось два «яка»! — крикнул снизу Рачков. На его лице застыла тревога. — А вот и наши!

Из дымки вынырнули знакомые силуэты торпедоносцев. Они подлетели к летному полю и встали в круг, дожидаясь, пока не сядет один из них с поврежденным мотором.

— Вернулось только девять! — Беликов рыскал глазами по небосводу в поисках еще одной машины.

Борисов помчался на соседнюю стоянку встречать заруливающие самолеты.

Едва Макарихин выключил моторы и спустился на землю, как Михаил подошел к нему с вопросом:

— Потопили, Федор Николаевич?

Низенький Макарихин глянул снизу вверх на Михаила.

— Нет, Миша… Орешек оказался крепче, чем мы представляли. Дай закурить! — комэск-два задымил папиросой, потом досадливо махнул рукой:

— Очень плохая видимость! На линкор вышли не все, поэтому и бомбили не столько его, сколько то, что попадалось. Конечно, тех тоже надо топить, но главное для нас — линкор. А в него воткнули всего одну «тоннку». Хорошо попали! Бомба взорвалась возле фок-мачты, фок-мачту перекосило, но «акула» осталась на плаву… Зениток на нем много, и бьют/сады, метко. Да еще с эсминца и сторожевиков… Серьезный корабль, хоть и называют его учебным! — летчик с силой бросил окурок на землю и вдавил его каблуком.

К стоянке подъезжали бензозаправщики, бортовые автомашины с бомбами, торпедовозы. Техсостав уже осматривал вернувшиеся из боя самолеты. Началась дозаправка горючим, подвеска бомб и торпед.

Борисов вернулся к себе.

В пятнадцать часов в воздух поднялась вторая ударная группа. Повел ее Герой Советского Союза старший лейтенант Богачев. Александр взял на борт торпеду, остальные пять экипажей полетели с бомбами в топмачтовом варианте. В группу вошли две восьмерки «ильюшиных» и четыре звена истребителей.

И опять Михаил волновался за друзей, за Сашу Богачева, который после перенесенного ранения был еще не совсем здоров. Выдержит ли?

Летчики группы Богачева дрались с врагами так же смело и решительно, как и макарихинцы, И они добились ощутимых успехов: потопили транспорт водоизмещением пять тысяч тонн, сторожевой корабль, подбили эсминец и еще один транспорт водоизмещением три тысячи тонн. В линкор попала еще одна «полутоннка» и на нем был замечен пожар. Однако «Шлезиен» по-прежнему оставался на плаву, потопить его не удалось.

Инженеры и техники опять сновали у торпедоносцев, отбирали менее поврежденные к следующему вылету.

Борисов отозвал Богачева в сторону.

— Саша! Покажи, как он стоит по отношению к берегу? — попросил он друга, подняв планшет.

— В том-то и дело, что он не стоит! Он все время на ходу, курсирует малыми ходами. А его орудия бьют по берегу… Как курсирует? Черт его знает! Там очень густая дымка, впереди ничего не видно, только под самолетом. Я линкор видел всего с полминуты! Да и то через прицел. Понимаешь? Он маневрирует, уклоняется. Я гонялся за ним, чтобы загнать на выгодный курсовой угол. Вышел-таки! Торпедировал! Но результата не наблюдал. Высота дымки? Метров триста. А выше — хорошо!

Подошли Николай Конько и Иван Рачков. Иван Ильич принялся на листе бумаги рисовать схему Померанской бухты. Конько и Богачев помогли по ней уточнить место нахождения «акулы» и курсы ее движения.

— Миша, учти! — добавил Богачев. — Там над, линкором вертятся «фоккеры»! Я видел две четверки. В атаку они, правда, не выходили, но барражируют!

— Спасибо за предупреждение, друг! Михаил достал из планшета фотоснимок злополучного линкора, вгляделся в его контуры.

— Этой фок-мачты теперь нет! — показал Александр. — На ее месте — груда металлолома. Но носовая башня невредима, сам видел, стреляет, сволочь…

Приехал «виллис» за экипажем Борисова.

— Миша! — крикнул вдогонку Богачев. — Будь аккуратен! После атаки крути только в море! На берег не ходи, там много зениток!

4

В штабе авиаполка уже находились экипажи Полюшкина и других летчиков. Отдельной группой сидели штурмовики. Среди них внимание Михаила привлек стройный усатый подполковник с двумя Золотыми Звездами на груди — Алексей Ефимович Мазурекко, командир 7-го штурмового авиаполка. Летчик поприветствовал его и сед рядом с Полюшкиным.

Атмосфера в штабе, чувствовалось, была напряжена. От наблюдательного Михаила не ускользнуло, что летчики — всегда шумный народ — переговаривались вполголоса, а штабные работники и старшие командиры сидели с расстроенными лицами.

— Шторм девять баллов! — подтолкнул Рачков. — Держись!

В помещение в сопровождении целой свиты быстрым шагом вошел полковник Курочкмн. Капитан Иванов скомандовал:

— Товарищи офицеры! — и доложил: — Товарищ; полковник! По вашему приказанию собраны тринадцать экипажей торпедоносцев и командиры групп штурмовиков и истребителей!

— Вольно! Садитесь! — Курочкин прошел за стол, но не сел. Сердито спросил: — Надеюсь, знаете, зачем вас собрали? В общей сложности шестнадцать топмачтовиков и сорок штурмовиков нанесли по линкору два комбинированных удара, а кроме повреждения фок-мачты ничего не добились. Срам! Это же старая калоша! Всего-навсего учебный корабль! Ему давно пора быть на дне, а его даже не прогнали с артиллерийской позиции. И он продолжает расстреливать красноармейцев на берегу! Да, да! Именно расстреливать в упор, безнаказанно! Не скрою, командование флотом весьма обеспокоено. Генерал-полковник авиации товарищ Самохин недоволен. К нам направился маршал авиации товарищ Жаворонков. Запрашивает сам народный комиссар Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов! Понимаете ответственность, товарищи морские соколы? — комдив строгим взглядом медленно обвел собравшихся. Задержался на Борисове: — Линкор должен быть потоплен! И потоплен сегодня! Ясно?

Летчики, насупившись, слушали своего командира.

— Товарищ Мазуренко! Сколько экипажей вы сможете выставить для третьего удара?

— Только шестнадцать, товарищ полковник! — привстал тот. — Остальные повреждены и до завтра будут в ремонте.

— Мало! — стукнул по столу рукой Курочкин. — Что ж, чем богаты… Ведущим пойдет старший лейтенант Борисов, его заместителем старший лейтенант Фоменко.

Оба летчика встали.

— Садитесь! Хочу выслушать ваши соображения, товарищ Борисов! — суровое лицо комдива несколько смягчилось. Он сел. — Я знаю, что вы просились еще в первый удар. Наверное, успели переговорить с теми, кто уже слетал?

— Так точно, товарищ полковник! Зенитный огонь вражеских кораблей очень сильный. Летчики дрались геройски и потопили в общей сложности более десяти плавединиц…

— Второстепенных единиц, товарищ Борисов! — прервал комдив и вновь нахмурился. — Мне хотелось услышать мнение боевого летчика, Героя Советского Союза, а не адвоката! Как дерутся торпедоносцы с врагами, я хорошо знаю.

— Это я к тому говорю, товарищ полковник, — смело продолжал Михаил, — что большое количество потопленных единиц невольно подводит к выводу, пусть на меня не обижаются мои товарищи-летчики, что удары пришлись не по линкору.

— Во-о! — вскочил Курочкин и подмял палец кверху. — В этом все дело! Здесь собака и зарыта! Прав, Борисов! Били не по линкору, а набросились на транспорты! А я предупреждал, что главная цель — линкор.

— Товарищ полковник! В том вины летчиков нет. Так получилось! Капитан Макарихин и старший лейтенант Богачев сказали мне, что в Померанской бухте очень, плохая видимость, туманная дымка. Толщина ее до трехсот метров. Из-за нее все и произошло! У меня есть просьба: нельзя ли впереди ударной группы послать лидера, наводчика. Пусть он летит выше дымки, а мы в этой мути по нему будем ориентироваться. Так он выведет нас на линкор. Прежде мы таким образом взаимодействовали с пикировщиками, когда били по Либаве. Они вверху, а мы внизу.

— Можно и с наводчиком! — комдив одобрительно посмотрел на летчика, — У тебя, наверное, уже созрел свой план атаки? Доложи!

Михаил оглянулся на Рачкова. Тот подмигнул: «Давай!»

— Разрешите к доске?

Пока летчик пробирался между рядами сидящих, Курочкин невольно любовался его спокойными уверенными движениями. Борисова Михаил Алексеевич запомнил с того сентябрьского дня, когда в Нарвском заливе погиб Соколов. Тогда на место погибшего Мещерин попросил назначить этого чернявого юношу. Комдив согласился и потом издали пристально наблюдал за становлением молодого замкомэска. Что греха таить? Курочкина коробило, когда кто-то другой не торопился принять его мнение и, более того, в противовес выставлял свое. Борисов был именно таким. Он никогда не спешил, не торопился, хотя по его мальчишескому лицу было видно, какие бури бушевали в душе. Между тем неторопливые действия летчика всегда оказывались точными.

Вот и сейчас замкомэск с достоинством подошел к доске, не стал, как другие, расшаркиваться перед многочисленными начальниками «Разрешите?», а взял мел и несколькими штрихами нарисовал схему Померанской бухты, разместил в ней условными значками линкор и другие корабли, атакующие группы самолетов.

— В сложившихся условиях я предлагаю атаковать линкор не колонной, как предусмотрено планом, а с двух бортов, — показал он на схеме. — Для этого нужно торпедоносцев разделить на две группы. Одну поведет Фоменко, вторую я. Ведущие групп берут торпеды, а ведомые бомбы. По моему сигналу из точки развертывания вперед должны выйти штурмовики и частью сил ударить по кораблям охранения, другой — по зениткам линкора. Тем временем старший лейтенант Фоменко зайдет с шестеркой топмачтовиков со стороны острова Рюген и ударит по линкору. Через минуту или меньше подойдет моя группа с противоположной стороны. И еще. Над линкором замечены «фокке-вульфы». Нужно, чтобы на время нашего удара их сковали боем наши истребители, Условие одно: всем экипажам топмачтовиков бить только по линкору, а не гоняться по бухте за транспортами и другими кораблями. Все! — летчик положил мел в ящик и вытер руки.

Курочкин тоже подошел к доске, несколько секунд пристально вглядывался в схему, потом повернулся ко всем.

— План удара утверждаю! Наводчиком пойдет капитан Макарихин. Вопросы ко мне? К ведущему? Нет!? — комдив завернул рукав кителя, взглянул на наручные часы и приказал: — Удар нанести в двадцать ноль-ноль! Свободны!

— «Двадцать часов по московскому времени — это семнадцать по местному, — быстро прикинул в уме Михаил. — Значит, вылетать надо не позднее шестнадцати двадцати, чтобы засветло вернуться на аэродром. После атаки домой лететь полчаса. Выходит, посадка будет до восемнадцати. Нормально!»

5

Дымка над морем была более густая, чем над берегом, — в этом Михаил убедился, едва группа отошла от Кольберга. Сплошным серо-бурым покрывалом она повисла над водой, скрадывала расстояния, затрудняла полет групп.

Ударная группа летела выше этого покрывала. Еще выше впереди маячил лидер — самолет Макарихина в охранении шестерки «яков». За лидером во главе семерки топмачтовиков летели Борисов и с ним истребители прикрытия с майором Дмитрием Кудымовым. За первой группой шла вторая с Фоменко, а потом «ильюшины» со своими истребителями — всего более полусотни самолетов. Состав сводной группы был велик, и потому Михаил испытывал понятное беспокойство, часто посматривал по сторонам, на ведомых, то и дело сверяя свой курс с лидером, переговаривался со штурманом.

Напористо на одной и той же ноте ревут моторы. Воздух над морем устойчивый; самолеты летят настолько ровно, будто плывут по спокойной воде. Справа от ведущего — топмачтовик Валентина Полюшкина. Михаил поворачивается в его сторону и за плексигласом кабин отчетливо видит юное лицо: лейтенант уверенно удерживает свою машину рядом с командирской. Недавно летает он в паре с Борисовым, а зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, Михаилу Полюшкин чем-то неуловимо напоминает Дмитрия Башаева. Нет, не внешне! Внешне они совсем не походили друг на друга. А вот полетным почерком — да! В бою Валентин такой же надежный, как погибший Дима…

— Приближаемся к точке поворота! — предупреждает Иван Ильич.

Значит, до цели остается всего двадцать километров — это три минуты полета…

Самолет Макарихина впереди исподволь завалился в левый крен, начиная разворот в сторону берега. Значит, время! Борисов вышел в эфир:

— Внимание! Говорит Двадцать седьмой! Слушайте все! «Буря»! «Буря»!

«Буря» — для всех это сигнал развертывания групп. Пропуская следующих позади штурмовиков, Михаил отвернул со своими ведомыми влево, Фоменко — вправо. Одновременно все самолеты пошли на снижение и… потеряли из поля зрения машину капитана Макарихина: она словно бы растворилась в густой дымке. Как ни готовились к вылету, как ни предусматривали все неожиданности, а эту упустили. Ударные группы штурмовиков и топмачтовиков сразу попали в крайне сложные условия: под самолетами видно было хорошо, а вперед и в стороны — ничего! Ведущие групп прекратили переговоры, притихли, слушали эфир: что предпримет командир боя? И Борисов решился:

— Внимание! Я — Двадцать седьмой! Продолжать задание! Как поняли? Прием!

Тотчас в эфире заработало несколько радиостанций!

— Четвертый, вас понял, Двадцать седьмой! Выполняю!

— Вас понял! Продолжать задание! Прием!

А ведущий подает уже новые команды:

— Занять исходную позицию!.. «Маленькие»! Осмотрите район! Там где-то «фоккеры» Разгоните их! Вскоре последовала последняя команда:

— Атака! Атака!

Вперед и в стороны видно не дальше полутора-двух километров. На скорости четыреста километров в час такое расстояние самолет пролетает всего за четверть минуты! За эти считанные секунды летчику во мгле надо успеть найти «Шлезиен», довернуть к нему, если он окажется не по курсу, прицелиться и сбросить торпеду. Всего за пятнадцать секунд!..

Борисов видит, как справа и слева, увеличивая скорость, обогнали ведущего и вырвались вперед на пока еще невидимую цель все топмачтовики. Вокруг больше не разглядеть никаких самолетов. Только над головой, забравшись повыше, следует четверка верных «яков».

Эфир наполнен разноголосьем: подаются команды, раздаются возгласы, подбадривающие крики — это где-то впереди «ильюшины» начали утюжить зенитки на кораблях врага. Судя по радостным возгласам, атака штурмовиков протекает успешно.

На желтой воде справа возникло пятно. Мозг обожгла лихорадочная мысль: «Он!» Но нет. Это транспорт, а за ним проступил какой-то небольшой боевой корабль — не разглядеть толком, оба промелькнули под крыло. Михаил уже погасил скорость торпедоносца до нужной, снизился и, точно выдерживая режим торпедометания, ориентировался по смутным силуэтам летающих впереди и выше топмачтовиков, зорко высматривал на серо-желтой глади очертания линкора. А его все не было! Время, казалось, остановилось…

— Попал! Попал! — сразу закричало в эфире несколько голосов. — Тонет, гад! Тонет!

Кто попал? Куда попал? Кто тонет? — попробуй узнай! Может, он, «Шлезиен»? Хорошо бы…

— Прекратите галдеж! — приказывает ведущий. Но его приказ тонет в новом взрыве голосов:

— Это не транспорт, голова! Смотри получше! Он же задрал корму, показывает тебе пушки!

— Вспомогательный крейсер!

— Поздравляю! Фотографируй! «Потопили „Орион“, что ли? — пытается определить Михаил. — А где же „Шлезиен“?»

Секунды летят стремительно, а линкор все не показывается. Возникает сомнение: неужели проскочили мимо? И штурман что-то молчит…

— Вижу гада! — врывается радостный крик Рачкова. — Миша! Доверни вправо двадцать! Он сам подставляет борт!..

«Значит, встреча состоялась! — обрадовался летчик. — Необычайное спокойствие овладело им. — Теперь только бы не промазать!»

Пятно справа быстро приобретало знакомые по снимкам формы: «Шлезиен»!.. До чего же он большой! Летчик одним взглядом схватил весь корабль, его две высокие дымовые трубы, перемычку между ними, рядом с трубами бесформенная груда — все, что осталось от огромной фок-мачты: из-за нее выглядывала орудийная башня, сверху донизу расписанная черными и белыми неровными полосами камуфляжа; орудия в башне задраны вверх, через равные промежутки их длинные стволы озаряются вспышками огня; «Еще стреляет, сволочь!..»; за трубами — целехонькие надстройки и грот-мачта. Над грот-мачтой друг за другом пронеслись силуэты топмачтовиков, и тотчас корма линкора скрылась под мощными фонтанами взрывов и всплесков. Но водяные столбы осели и открылся… невредимый линкор.

А в эфире встревоженный крик:

— Торпеда не пошла! Вижу желтое пятно! Зарылась а грунт! — кричали летчики-истребители, сопровождавшие Фоменко.

«Значит, Владимиру не повезло! Глубина моря, над которой он сбросил торпеду, оказалась меньше необходимой, чтобы она вышла из „мешка“ — просадки при погружении в воду. Надо ж такому случиться! Какая досада! Ведь осталась всего одна торпеда! Его, Борисова… А что, если и она… Нет, он не промажет, а вот хватит ли глубины?..»

А бронированное чудовище все ближе. С каждой секундой растут его размеры, грозно надвигаются на торпедоносец…

«Не промазать! Не промазать!» — твердит себе Михаил, а руки, ноги, глаза делают привычное дело: загоняют борт линкора в планку прицела.

— Чуть-чуть правее! — командует Рачков. — Хорош! Бей по середине, Миша!

Между носом самолета и бортом линкора обостренное зрение успело заметить на фоне воды еще один корабль: хищно вытянут его длинный узкий корпус, за фок-мачтой — две скошенные дымовые трубы, между ними — палочки торпедных аппаратов — это эскадренный миноносец! За кормой корабля вскипала пенная дуга — он маневрировал, а все орудия стреляли без перерывов. На крыльях ходовых мостиков и у дымовых труб клокотали огнем установки автоматических малокалиберных пушек. Огонь с эсминца был таким плотным, что на миг отвлек внимание летчика от линкора: прекратив прицеливание, Михаил резко бросил самолет в сторону, уклонился от трасс и тут же с удовлетворением заметил мелькнувшие горбатые тени: стая «ильюшиных» обрушила на корабельные зенитки залп реактивных снарядов.

Корма эсминца и его торпедные аппараты потонули в пламени взрывов. Молодцы!

— Командир! — в вихре эфирных звуков прорвался голос Демина. — Сбили топмачтовика… Взорвался…

Летчик только до боли стиснул зубы и энергичнее задвигал рулями. А глаза уже ловят новое в обстановке: в том месте, где только что полыхал огнями эсминец, из воды вверх стремительно взвились четыре огромных водяных куста. Опережая их, в стороны разлетались клочья рваного железа корабельных надстроек — кто-то из летевших впереди топмачтовиков помог «ильюшиным» — обрушил на вражеский корабль крупнокалиберные авиабомбы, и Михаил, поняв, что эсминец ему больше не угрожает, возобновил прицеливание — на планке вновь появился высокий борт «Шлезиена». Борт, башни, трубы — все на корабле расписано пятнами камуфляжа. Черные, белые, серые разводы должны были на фоне свинцово-желтой воды сделать расплывчатыми контуры линкора, затруднить прицеливание по нему через оптику. Враг, как загнанный в западню волк, бешено огрызался, его орудия стреляли настолько часто, что отблески огня освещали борт и надстройки, гасили яркость камуфлирования — боевой корабль, будто подсвеченный мощными юпитерами, во всю длину и высоту четко вырисовывался из однообразной окружающей серости, рельефно выделялись его строгие контуры. От бесчисленных зениток «Шлезиена» к носу торпедоносца тянулись пляшущие цепочки и рассыпающиеся веера красных, белых и зеленых искрометных огоньков трассирующих снарядов. Здесь же рвались, закрывая прицел хлопьями черно-белых дымов, снаряды средних и крупных калибров — окутанный дымами и огнями торпедоносец без конца встряхивало, но он, твердо удерживаемый летчиком, продолжал стремительно сближаться с кораблем.

— Миша! Он же, гад, идет задним ходом! — разглядел штурман. — Бей без упреждения!

Борисов опустил нос машины, и огромный борт «Шлезиена» заполнил весь прицел. Но что это? Борт ползет вправо?

«Еще маневрирует, пытается уклониться…» — забеспокоился Михаил, а нога уже сама давит нужную педаль, и борт вновь удерживается на выгодном курсовом угле… Приближалась дистанция залпа!.. Что за черт? Линкор опять пропал! Почти у самого его тупого носа взметнулся настолько большой куст огня и воды, что закрыл прицеп.

Летчик мгновенно бросил машину в сторону и куст пронесся чуть ниже крыла.

— Миша! Он идет на мелководье к берегу!

— Не успеет! Теперь не успел, Ваня! — Михаил еще секунду удерживал планку прицела над трубами корабля и резко утопил боевую кнопку, всем напряженным телом чувствуя, как вздрогнул торпедоносец, освобождаясь от тяжелой торпеды. — Есть!

Всего несколько секунд после отделения торпеды от самолета уходит на то, чтобы в воде заработали ее механизмы на заданной глубине. Никогда они еще не были в жизни Михаила такими долгими! Он даже сжался в ожидании доклада наблюдателей. В голове билась единственная мысль: «А что, если, как у Фоменко, не хватит глубины?..»

— Торпеда пошла! — закричал в восторге Рачков.

— Торпеду вижу! Пошла! — вторил ему Демин. А друзья-истребители в эфире подняли настоящий гвалт:

— Пошла, родимая! Молодец, Бориска! Пошла! Глаза летчика смотрели на развороченную взрывами фок-мачту «Шлезиена», на разметанные орудийные козырьки у ее подножья и бортов, на зияющие пустотой рваные дыры в палубах и разбросанные вокруг трупы. Орудия линкора уже не стреляли. Только две пушки продолжали бить по самолету в упор. Борисов наклонил машину и ударил из пулеметов по этим пушкам, заметил, что они смолкли, и тут же спохватился; «Куда ж я лезу под кинжальный огонь?!» Он толкнул педаль, рванул штурвал, торпедоносец круто развернулся и устремился от линкора прочь.

Возле кабины по-прежнему проносились пестрые трассы. Но их было мало, а потом они пропали совсем.

— На линкоре вижу взрыв! Ура-а! — радостно кричал Рачков, — Нос линкора в воде!

Невероятное облегчение почувствовал Михаил от этого крика, как будто даже воздух стал посветлее и дымка поредела.

— Сфотографировал, Ваня?

— Конечно! Давай вернемся, Миша! Полюбуемся! — в голосе штурмана прорвались умоляющие нотки. А может, показалось?

Но Борисову самому не терпелось посмотреть, как тонет линкор. Он круто развернул самолет в обратную сторону.

Истребители, не предупрежденные о маневре, подняли крик:

— Ты куда. Двадцать седьмой? Куда?

— За мной! — твердо приказал ведущий. С удовлетворением он увидел справа самолет Полюшкина. Тот успел пристроиться.

Рачков бросился на пол кабины и снова высунул голову в люк. На воде и в дымке по-прежнему ничего не видно. Но штурман каким-то особым чутьем вернул группу в район боя. Каково же было его удивление и разочарование, когда он увидел линкор… на воде. Правда, нос его был опущен и корма приподнята, но «Шлезиен» под воду не уходил! Возле корабля уже сновали катера и шлюпки, подходил сторожевой корабль.

— Что за черт? — ругнулся Борисов. — Вот так номер…

— Почему же он не тонет? — недоумевал Иван Ильич вслух. — Ведь торпеда взорвалась. Я видел взрыв, примерно, под фок-мачтой. Так рвануло!..

По самолетам никто не стрелял, и они беспрепятственно кружили невдалеке от остатков отряда кораблей.

— Командир? Линкор потоплен! — заглушая сомнения, доложил Александр Демин. — Ну конечно! Вы смотрите! У него же полбашни в воде! Да он лег на грунт! Глубина-то мала, потому и не скрылся под водой!..

Зоркий радист увидел то, чего ошеломленные летчики не заметили: по палубе линейного корабля гуляли волны! Большая часть носовой башни, надстроек, торпедные аппараты находились в воде.

— Сфотографируй, Ваня! — устало приказал Михаил. Он перевел машину в набор высоты и включил рацию:

— Внимание! Говорит Двадцать седьмой! Группе собраться над дымкой! Всем спасибо за работу! Уходим домой! Прием!

Заработали все самолетные радиостанции: ведомые докладывали ведущему об исполнении приказа.

6

Маршал авиации Семен Федорович Жаворонков очень спешил: война кончалась и народный комиссар Военно-Морского Флота срочно вызывал его в Москву. На кольбергском аэродроме у СКП стояли готовые к вылету самолет Си-47 и четверка охранных истребителей. Но командующий не мог улететь, не узнав подробностей последней атаки линкора «Шлезиен». В окружении генералов и офицеров он сидел в штабе, выслушивал доклады, отдавал распоряжения, решал разные дела, когда ему доложили, что самолеты из боя вернулись.

— Командиров групп ко мне! — приказал маршал.

Через четверть часа в комнату вошли летчики.

— Кто из вас был ведущим? — спросил Жаворонков и, видя, что офицеры замялись, уточнил: — Кто руководил боем?

Вперед шагнул высокий чернявый юноша со звездой Героя Советского Союза.

— Заместитель командира третьей эскадрильи 51-го минно-торпедного авиаполка старший лейтенант Борисов! — представился он.

— Борисов? — Семен Федорович прищурил глаза, вспоминая.

Известно, что у летчиков профессионально развита зрительная память. Но Жаворонков обладал редчайшим природным даром; где бы он ни находился, стоило ему хотя бы раз увидеть человека, а тем более поговорить с ним, он запоминал его навсегда.

— Борисов? — повторил командующий, указывая пальцем на грудь офицера, вспомнил: — Это вы ко мне обращались в училище Леваневского в позапрошлом году? Просились на фронт?

— Так точно, товарищ маршал! Обращался.

— По наградам вижу: воюете хорошо! Позвольте! Это же вы, Борисов, обещали мне потопить немецкий линкор?

— Немного не так, товарищ маршал. Вы проверяли у меня знания о «карманных» линкорах и пожелали мне встретиться с ними, потопить. А я ответил: «Есть!»

— Ага! Значит, обещал!.. Ну, расскажи, почему не получилось? Почему не сдержал слово, данное командующему? Как ты построил атаку? Покажи!

— Собственно, мой экипаж линкор только добивал. На нем была разрушена полностью фок-мачта, уничтожены орудия по правому борту, торпедные аппараты. Я видел большие дыры в палубах. Но корабль маневрировал и вел огонь по берегу, когда наша группа его атаковала…

— Где? В каком месте? — Семен Федорович придвинул к себе лист бумаги с нарисованной Померанской бухтой.

Борисов показал командующему размещение вражеских кораблей в бухте, рассказал о действиях атакующих групп, о дымке. Жаворонков слушал, иногда требовал уточнения.

— Значит, торпеда Фоменко зарылась в грунт. Ну а ваша куда делась? Разве ее никто не наблюдал?

— Ход торпеды наблюдали мой штурман Рачков, радист Демин, а также истребители. Торпеда, по докладам, взорвалась в районе фок-мачты. И чуть раньше мы видели взрывы бомб. Линкор затонул.

Маршал откинулся на стуле, снизу вверх строго посмотрел на летчика.

— Как затонул? — переспросил он, — Что вы мне голову морочите, лейтенант?

В комнате наступила гнетущая тишина. Пришла очередь удивляться Борисову. Откуда ему было знать, что воздушный разведчик, посланный для фотографирования результатов удара, доставил иные данные? Отпечатки его снимков, еще мокрые, лежали перед командующим на столе.

Михаил почувствовал, как зарделись щеки, а в голову тугими толчками ударила кровь, пытаясь спутать мысли. Но летчик сдержался. Ровным голосом он добавил:

— Собственно, он затонул не весь. Только корпус по башню. Там же мелко! Линкор лег килем на грунт.

— Позволь, позволь? Значит, вы говорите, что линкор потоплен? Вы это своими глазами видели?

— Так точно! И не только я. Рачков, Демин, экипаж Полюшкина, истребители — все видели.

Жаворонков придвинул Борисову мокрые снимки.

— А это как вы объясните? Что здесь заснято? Летчик вгляделся в фотографии.

— Это линкор «Шлезиен». Только он здесь заснят в плане и с большой высоты. Оттого на снимке не видно затопления. Пусть, товарищ маршал, принесут наши снимки, перспективные!

Что думал Семен Федорович, разглядывая красное от обиды лицо летчика? Доверял ему или сомневался? Присутствующие на совещании генералы и офицеры замерли, ожидая решения командующего. Тот, как видно, колебался. Потом взглянул на часы и поднялся со стула.

— Настала пора прощаться, Михаил Иванович, — обратился Жаворонков к Самохину. — Снимки Рачкова, как будут готовы, пусть доставят ко мне на самолет. До свидания, товарищи балтийцы!

Все вскочили и расступились, освобождая дорогу.

7

У торпедоносца, с хвостовым номером «27» шумела толпа, Валентин Полюшкин, его штурман Чернышев, радисты Демин и Арчаков, ссылаясь на свидетельства летчиков-истребителей и свои наблюдения, наперебой доказывали, убеждали добровольных слушателей, что линкор потоплен, что это победа более весомая, чем прошлогодняя, когда в военно-морской базе Котка был пущен на дно крейсер противовоздушной обороны «Ниобе». В разговорах не принимали участия только Борисов и Рачков. Они тоже нервничали, но держались с достоинством, вида не показывали и терпеливо ждали, когда фотолаборатория проявит снимки. Ждали и поглядывали на противоположную сторону аэродрома, где у СКП возвышался одинокий Си-47. На нем тоже ждали снимки.

— Машина! — первым заметил Иван Ильич. — Может, за нами?

Штурман не ошибся; к торпедоносцу подкатил знакомый полковой «виллис» и его разбитной шофер приветливо крикнул:

— Товарищи старшие лейтенанты Борисов и Рачков! Прошу на катер! Приказано срочно доставить вас к Жаворонкову!

Командующий уже прощался с провожающими. Полное лицо его было улыбчиво и добродушно. Увидев подъехавших летчиков, маршал сделал шаг навстречу:

— Молодец, Борисов! Поздравляю! — Семен Федорович протянул руку. — Завтра буду докладывать наркому о победе. Выходит, ты своему слову хозяин? — командующий озоровато взглянул на летчика.

А тот от радости и смущения не знал, что делать с рукой маршала, — все держал ее.

Жаворонков поспешил выручить летчика:

— За потопление линкора ты, Борисов, и все участники достойны самых высоких наград. Каких? Решит нарком. Он не обидит…

…Через две недели после окончания войны специальная комиссия обследовала затонувший линкор «Шлезиен». В подводной его части у носовой башни в районе фок-мачты была обнаружена огромная пробоина. Комиссия пришла к выводу, что линкор затонул вследствие этой пробоины. Возникнуть же она могла либо от торпеды, либо от тысячекилограммовой авиабомбы. Только после этого потопление линкора «Шлезиен» было записано в летные книжки участников ударов, в том числе старших лейтенантов Борисова Михаила Владимировича и Рачкова Ивана Ильича…

8

На следующий день после потопления «Шлезиена» — 5 мая — войска 2-го Белорусского фронта и силы Краснознаменного Балтийского флота, продолжая Берлинскую операцию, сломили отчаянное сопротивление окруженных фашистов и овладели городом, портом и военно-морской базой Свинемюнде. В тот же вечер Москва двенадцатью артиллерийскими залпами из 124 орудий салютовала доблестным освободителям. Наступление на Запад продолжалось. Войскам фронта усердно помогали балтийские летчики, катерники, подводники.

Вечером 6 мая по установленному в минно-торпедном полку порядку командиры эскадрилий с помощниками и заместителями изучали плановую таблицу вылетов на грядущий день, получали боевые задания и другие распоряжения, уточняли их, намечали порядок выполнения, согласовывали совместные действия с представителями штурмовиков и истребителей. Как-то так получалось, что на этих совещаниях рядом с Борисовым и Рачковым всегда садился заместитель командира 21-го истребительного авиационного полка майор Дмитрий Александрович Кудымов. Возможно, потому, что в последних боях он неизменно прикрывал третью эскадрилью торпедоносцев. Такое постоянное общение привело к тому, что оба командира — торпедоносец и истребитель — стали понимать друг друга с полуслова. Так было и сегодня: оба летчика записали в блокноты задания, маршруты следования, условились о порядке взлета и сбора в группу, о совместном полете к цели и возвращении. Совещание уже подходило к концу, когда полковник Курочкин что-то тихо сказал стоявшему рядом капитану Иванову, показывая на наручные часы. Тот кивнул и быстро прошел в угол комнаты, где на специальной тумбе стоял большой желто-коричневый ящик радиоприемника «Телефункен». Приемник этот достался штабу в качестве трофея. Поспешно отступавшие фашисты оставили его целехоньким и даже не выключили из сети. Иванов нажал на клавишу, загорелся зеленый глазок и из репродуктора послышались дорогие сердцу каждого советского человека радиопозывные Москвы. Затем знакомый голос Левитана торжественно произнес:

— Внимание! Говорит Москва. Слушайте приказ Верховного Главнокомандующего…

Присутствующие в комнате офицеры придвинулись к радиоприемнику. Из него доносилось:

— …Войска Второго Белорусского фронта, продолжая наступление, форсировали пролив Штральзундер-фарвассер и заняли на острове Рюген города Берген, Гарц, Путбус, Засснитц и сегодня, шестого мая, полностью овладели островом Рюген. В боях за овладение островом Рюген отличились войска генерал-полковника Федюнинского, генерал-полковника Батова… артиллеристы генерал-полковника артиллерии Сокольского… танкисты генерал-лейтенанта танковых войск Чернявского… летчики генерал-полковника авиации Вершинина, генерал-полковника авиации Самохина…

— Слышишь, это о нас! — горячо шепнул Рачкову Борисов.

Тот не ответил, лишь поднял палец, призывая к молчанию.

Голос Левитана продолжал:

— …генерал-лейтенанта авиации Байдукова… полковника Курочкина, подполковника Слепенкова, подполковника Усачева… В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за овладение островом Рюген, представить к награждению орденами. Сегодня, шестого мая, в двадцать два часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Второго Белорусского фронта, овладевшим островом Рюген, — двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий. За отличные боевые действия объявляю благодарность войскам, участвовавшим в боях за овладение островом Рюген.

— Это ж какая у нас по счету благодарность Верховного, Ваня? — спросил штурмана Борисов.

Такие благодарности, отпечатанные, как грамоты, на специальных бланках, вручали каждому воину. Ими очень гордились.

— Одиннадцатая!.. Наверное, еще будут.

— Обязательно будут, друг! — стиснул Михаил плечо Рачкову.

На них зашикали со всех сторон. Голос в приемнике изменил тембр, стал глуше:

— …Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость Родины!.. Смерть немецким захватчикам!..

Летчики зашумели, поздравляя друг друга.

— Внимание! — призывая к тишине, сказал комдив. — Пользуясь случаем, хочу сообщить, что сегодня получил еще одну радостную весть. Пятьдесят первый минно-торпедный авиационный Таллинский Краснознаменный, ордена Ушакова второй степени полк за выдающиеся успехи в боях с фашистами награжден орденом Нахимова и стал первым на Балтике трижды орденоносным! Поздравляю вас, торпедоносцы!

Под высокий потолок бывшей немецкой казармы взметнулось могучее:

— Служим Советскому Союзу!.. На улице, распрощавшись с майором Кудымовым. Борисов с Рачковым повернули к своему КП.

— Миха! Ты оперативную сводку Совинформбюро сегодня слушал?

— Нет. Не успел. А что передали?

— О!.. За пятое мая войска Рокоссовского взяли в плен четыре тысячи шестьсот шестьдесят солдат и офицеров, захватили двадцать четыре самолета и двести пятнадцать орудий.

— За остров Рюген будет не меньше! Ты ж сам видел, какие там доты, батареи, казармы. На века укреплялись, да не помогло. Сейчас наш Иван вошел в такую силу, что его теперь ничто не удержит, никакие крепости не спасут фашистов от возмездия!.. Ты видел, как они здесь обустроены, в каких хоромах жили? Чего им тут не хватало? Зачем полезли к нам?.. — Михаил сердито сплюнул и зашагал быстрее.

Перед его глазами в памяти выплывали разрушенные оккупантами города и села родной страны и почти не тронутые здесь. С малой высоты полетов он рассмотрел все морское побережье Германии, его чистые уютные города с мощеными улицами и тротуарами, хорошо оборудованные курортные места, пляжи, великолепные загородные виллы, прекрасные парки. Последние дни торпедоносцы летали над красивым, ухоженным островом Рюген, перехватывали у его берегов многочисленные быстроходные десантные баржи, сторожевые и торпедные катера, С воздуха он выглядел, как гигантская подкова, тыльной стороной обращенная к материку. Остров во многих местах был покрыт лесом, живописными возделанными полями, аккуратными деревнями с красными черепичными крышами. На побережье острова и его длинных мысах стояли дальнобойные морские батареи и высокие, похожие на древние башни, артиллерийские доты. Гитлеровцы облюбовали остров под крупнейшую в Германии школу морских летчиков. На берегах широкой островной бухты они соорудили авиагородок из таких же, как в Кольберге, массивных трехэтажных казарм, гидроаэродром и ангары. Южнее авиагородка Михаил видел ограниченных размеров сухопутный аэродром со сплошным асфальтобетонным покрытием, что позволяло самолетам взлетать в любом направлении, Борисов так детально рассматривал остров потому, что, как специалист, интересовался, в каких условиях гитлеровцы готовили себе морских летчиков.

На острове и в его многочисленных укреплениях оборонялась крупная группировка врага. Чтобы избежать бессмысленного кровопролития, командование фронтом предложило гитлеровцам сдаться. Те даже не ответили. Тогда после истечения срока ультиматума по укреплениям острова были нанесены мощные комбинированные удары авиации и артиллерии. Одновременно балтийские штурмовики и топмачтовики обрушились на вражеские плавсредства, и на остров через пролив Штральзундер-фарвассер устремились войска генералов Федюнинского, Батова и других совместно с моряками-балтийцами. Враг сопротивлялся яростно, но был разгромлен, остров освобожден.

Для торпедоносцев бои за остров Рюген обошлись без жертв. А штурмовики потеряли два экипажа: ничего нет обиднее, чем гибель боевых друзей в последние дни войны… Завтра опять нужно было лететь, сражаться. Неужели все повторится на острове Борнхольм?..

Рачков уловил ход мыслей командира, заметил:

— Раз на Борнхольме не сдаются, то и там укрылись отборные фашистские головорезы из тех, кто залил нашу землю кровью и боится расплаты…

Если не одумаются, получат свое! — твердо ответил Борисов.

9

Разгромленный фашизм агонизировал. Немецкие солдаты сдавались в плен тысячами. Но не все. Отдельные полки и дивизии, уже ни на что не надеясь, продолжали губить людей, драться с злобной тупостью маньяков. Бои с ними не прекращались круглосуточно. В этих боях по-прежнему активную поддержку армиям фронта оказывала военно-морская авиация. Ее штурмовые, пикировочные и минно-торпедные авиаполки в прикрытии истребителей наносили сокрушительные удары по береговым укреплениям врага, его штабам, узлам сопротивления, коммуникациям и пунктам эвакуации. Многие гитлеровцы старались удрать на запад к подходившим англо-американским войскам или в нейтральную Швецию, надеясь найти там убежище и уйти от ответственности и наказания за злодеяния на оккупированных землях. Морские летчики пресекали такие попытки. Они вылетали в море, настигали вражеские суда и, если те не выбрасывали белых флагов и не поворачивали к нашему берегу, топили.

Герой Советского Союза Михаил Борисов продолжал водить группы на врага. Дни в мае удлинились настолько, что каждый экипаж успевал совершить по нескольку вылетов.

Противник на всем побережье Балтийского моря был в основном разгромлен. Но в восьмидесяти километрах от Кольберга в море находился датский остров Борнхольм, оккупированный немцами еще в 1940 году. Остров был большим: длина достигала сорока километров, ширина — двадцати пяти. На острове было три города, железная и шоссейная дороги, порты. После поражения в Данцигской бухте и под Свинемюнде остров Борнхольм, его восточный порт Нексе и западный Ренне стали последними пристанищами недобитых гитлеровцев. Их там скопилось несколько десятков тысяч. В портах находились десятки транспортов и боевых кораблей.

Наши морские силы блокировали остров и предложили немцам сложить оружие. Те отказались. Тогда самолеты разбросали по острову листовки, в которых местному датскому населению предлагалось укрыться, так как по гитлеровским объектам будут нанесены бомбовые удары. Тем временем в состояние боевой готовности были приведены ударные силы авиации, надводные корабли и десантники.

Михаил Борисов тоже повел своих торпедоносцев во взаимодействии со штурмовиками на врага. Противодействие гитлеровцев было сильным — снарядов они не жалели, но балтийцы сломили его; меткими ударами на дно моря было отправлено несколько плавединиц.

После удара на КП авиадивизии поступила радиограмма: «Гитлеровцы в порту Нексе капитулировали. Нанести комбинированный удар по порту Ренне. Самохим».

И снова торпедоносцы и штурмовики в воздухе. Состав группы тот же, В Ренне все повторяется, как в Нексе: на дно гавани отправляется еще несколько судов.

После возвращения на аэродром Герой Советского Союза старший лейтенант Рачков обобщил боевые донесения; за два вылета группой Борисова было потоплено четыре транспорта общим водоизмещением 21 000 тонн, два больших тральщика, сторожевой корабль и три быстроходных десантных баржи.

Противник на острове Борнхольм сложил оружие.

10

Служебных дел у заместителя командира эскадрильи всегда непочатый край. Пока Борисов проводил разбор последнего боя, получал и ставил боевые задачи на следующий день, проверял подготовку подчиненных к вылетам, а потом готовность самолетов, наступил ужин, вечер и ночь.

Приняв доклады от дежурной службы, Михаил добрался наконец до КП эскадрильи и поднялся на второй этаж в комнату, которую занимал вместе с Рачковым.

Иван Ильич еще не спал. Разложив на столе полетные карты, он по ним что-то замерял, высчитывал, записывал.

— Закругляйся, Иван! — сказал Борисов. — Поздно. Давай спать. До подъема осталось всего три часа. Гаси свет.

— Какое там спать! Война кончилась! Михаил намеревался повесить китель на спинку стула, но при словах штурмана задержался, спросил:

— Как кончилась? Ведь на завтра дали боевые задания!

— Ловить в море драпающих? Разве это задание? Прогулка! Воевать, Миша, больше не с кем! Сегодня капитулировала курляндская группировка. В плен сдалось более ста тысяч. И на косе Фрише-Нерунг тоже сдались. Все, брат, войне конец! Мы свою миссию выполнили. Пора возвращаться домой. Видишь карты? Я уже рассчитываю маршрут полета назад, в матушку-Россию!

Взбудораженные новостями, летчики долго не могли уснуть. Вспоминали родные края, друзей, погибших, строили несмелые планы на будущее. Так в разговорах и мечтах незаметно и уснули.

Их поднял грохот невероятной стрельбы. Иван Ильич вскочил, схватил пистолет и, как был в одних трусах, выскочил на балкон. Стреляла стоявшая рядом с командным пунктом батарея малокалиберных зенитных автоматических пушек. В сполохах выстрелов старший лейтенант разглядел у орудий неторопливо снующие расчеты. Красноармейцы подносили к пушкам кассеты со снарядами, вставляли и выпускали очередь за очередью в ночное небо.

Интенсивная стрельба доносилась со всех сторон. Темное беззвездное небо во всех направлениях расчерчивали цветастые пунктиры длинных трасс. С северо-запада слышались тяжелые уханья крупнокалиберных орудий. В той стороне темноту разрезали огненные змеи осветительных ракет. Ракеты взвивались и над зданиями авиагородка, и над крышами далекого Кольберга.

Рачков смотрел на всю эту фантасмагорию, вслушивался в какофонию звуков и никак не мог разобраться, что же происходит? «Десант немцы высадили, что ли?» — подумал он, как вдруг под самым балконом раздались пистолетные выстрелы.

Рачков наклонился через перила и разглядел дежурного по эскадрилье. Подняв пистолет вверх, он патрон за патроном разряжал его в небо.

Рачков разозлился, крикнул:

— Дежурный! Вы чем занимаетесь? В чем дело? Тот прекратил стрельбу, радостно прокричал в ответ:

— Победа, товарищ старший лейтенант! Война кончилась!

— Кто вам сказал?

— Звонили из штаба. Германия капитулировала. Рачков бросился назад в комнату.

— Мишка! Черт длинный! Победа! Победа, друг!

— А я подумал, бой идет, — радостно крикнул Михаил. — Пальба дикая стоит. А это салют!

Они выскочили на балкон и дружно вскинули пистолеты.

Стрельба со всех сторон стала еще неистовее. Стреляли зенитчики и стрелки из караульного батальона, летчики и техники, стреляли бронекатера в Кольбергском порту, стрелял аэродром, вся земля — Советский Солдат салютовал Победе, к которой он шел долгих тысяча четыреста восемнадцать дней и ночей…