В четверг сонные школьники, учителя и обычные зеваки, жители близлежащих домов, состоящие преимущественно из трясущихся поутру алкоголиков, останавливали взгляд на двух новеньких темно-синих микроавтобусах марки Мерседес-Бенц. Один из них, встав боком, перегородил дорогу к школе, второй остановился в паре сантиметров от школьных ворот. Автобусы были без номеров и опознавательных знаков и каждый проходящий мимо человек инстинктивно обходил их стороной, догадываясь, что внутрь лучше не попадать.

Ларин увидел автобусы, когда поворачивал к школе на парковку, ту самую, где разгружали оборудование для фермы. Он инстинктивно притормозил, вывернул к бордюру и остановился в пятидесяти метрах от ближайшего «Мерседеса», возле которого стоял коренастый человек в темном костюме. Иногда он вынимал руку из кармана пиджака, что-то говорил в кулак, делая вид, что приехал сюда на экскурсию.

Человек в черном заметил Вольво, короткий меткий взгляд скользнул по старой, но вполне крепкой машине, и это не укрылось от Ларина. Не так уж много ездит по улицам Москвы таких Вольво 760 GLE восемьдесят второго года выпуска.

У Ларина появилось сильнейшее желание крутануть руль на сто восемьдесят градусов, развернуться и уехать от греха подальше, он почувствовал, как затрепыхалось сердце. Ладони, сжимающие рулевое колесо, заскользили, мгновенно вспотев.

Быстро же они, – промелькнула у него мысль. Но как? Как они могли выйти на них так быстро? Это невозможно! Кто-то мог видеть? Когда они таскали оборудование в подвал, в школе никого не было, – он два раза прочесал этажи сверху донизу, проверил все окна, пожарную лестницу, спортивный зал, имеющий отдельный выход – в школе однозначно было пусто.

Ребята в черных пиджаках без труда могли докопаться до сути и узнать, кто дежурил в ту ночь, его фотография есть в личном деле, кроме того, она висит на доске учителей, где сказано, что Ларин Дмитрий Сергеевич – талантливый педагог, который всегда придет на помощь в такой трудной науке, как математика.

Ларин заглушил мотор, постарался придать лицу утреннюю безмятежность, затем не спеша двинулся к школе. Дети стекались на первый урок, радуясь весеннему теплому солнцу. Пройдя половину расстояния, он увидел Дениса. Тот дымил сигаретой, взгляд его был устремлен в небо, лицо выражало романтический пофигизм. Скоков заметил автобусы, не доходя десяти метров, – за ними людей с рациями. Тотчас блаженная улыбка сползла с лица, сигарета выпала из пальцев, он встал как вкопанный и, если бы не напирающие сзади школьники, которые буквально внесли его в калитку наверняка такое поведение привлекло внимание оперативников.

Под козырьком стоял человек в штатском. Он переминался с ноги на ногу, оглядывая ручеек школьников тяжелым взглядом тюремного надзирателя.

Конечно, «они» могут ждать его внутри. Чтобы взять с поличным. Еще есть шанс – развернуться, выйти с территории школы, но куда бежать? Он не успел подготовиться к такому варианту событий, бежать попросту некуда, к тому же Света… Олег… хорошо, что у него занятия во вторую смену, не увидит позора.

Ларин сжал кулаки. Сердце бухало где-то в глубине, под костюмом. Слава богу, никто не видит, как оно стучит, – подумал Ларин. Что чувствует преступник, когда за ним приходят? Наверное, примерно то же самое – страх. Ожесточенность. Желание бежать. Но сначала страх, безотчетный и парализующий.

Рассеянно скользнув взглядом по человеку, костюм которого топорщился под мышкой, Ларин перешагнул порог школы. Будь что будет.

И почти сразу же столкнулся с Надеждой Петровной Комаровой, она будто ждала его за дверью. Взяв Дмитрия за руку, она спешно отвела, нет, даже оттащила его за угол, они укрылись за большой колонной, наблюдая, как входящий людской ручей разделятся на несколько частей, учителя идут в основном налево, в учительскую, дети направо или наверх, – с криками, шумом, суетливой возней.

По внешнему виду трудно было определить, что случилось.

– Надежда Петровна, что происходит? Кто эти люди у ворот?

Завуч выглянула из-за колонны, как маленькая девочка, играющая в прятки.

– Т-с-с, – она приставила палец к губам, хотя тишиной тут и не пахло. – У нас обыск, Дмитрий Сергеевич.

Ларин инстинктивно зашел еще дальше за колонну. Теперь скрутило все внутренности, живот заныл, как у язвенника – так всегда бывает, когда он волновался. Сейчас же он не волновался, его разрывало от ужаса. Зрачки расширились, он автоматически, сам того не желая, поймал руку завуча, и крепко ее сжал, словно ища поддержки.

Она удивленно обернулась, ее худые плечи приподнялись, на лице отразилась тень сочувствия.

– Дмитрий Сергеевич… вы что? Испугались? Право, не стоит так волноваться, хотя я, конечно, вас понимаю…

Что же ты понимаешь, – подумал он закипающим мозгом. – Ты даже на дюйм не можешь меня понять…

– Один их вид может напугать, на все же не стоит, на вас же лица нет, Дмитрий Сергеевич! Обыск не у вас, а у Эльвиры, что же так волноваться-то! – она высвободила руку, и ему стало стыдно за поведение, еще более стыдно за страх, но уже перед самим собой. Страх, который он носил внутри с рождения, страх впитавшийся в каждую его клеточку, каждую пору, – он точно знал, что его «Я» перестало существовать давным-давно: человеком по фамилии Ларин правил всепоглощающий, безразмерный, бездонный, черный страх.

И если бы сейчас пришли за ним, то увидели умирающего от ужаса учителя без имени и фамилии, на которого показывают пальцами ученики, не стесняясь, обсуждают, фамильярно похлопывает по плечу Валерик, который говорит: ты, брат, может и умен, но все равно ты никто.

Ты никто.

Ты безымянный бит в безбрежном информационном море, не несущий никакой полезной функции.

Ты как монета, – переходишь из рук в руки, не осознавая своей ценности, потому что ценность твоя – внутренняя, – ничтожна, ты сам так решил, поэтому так и есть.

Кто ты, мистер Ларин?

Тук-тук.

– Дмитрий Сергеевич! Что с вами? Может, вам в медпункт сходить? – Комарова трясла его за плечо. Сознание постепенно вернулось, медленно он увидел ее лицо, вспомнил, где находится, кто эти люди в костюмах, которые пришли… не за ним.

Ларин встрепенулся.

– Черт! Простите… не выспался.

– Дмитрий Сергеевич, я знаю, у вас непростая ситуация, но мой вам совет – ночью нужно спать, иначе… муж моей соседки допрыгался до инсульта с ночными дежурствами.

– Спасибо… думаю, вы правы, надо сократить.

– Обыск уже два часа идет, мне позвонили рано утром, сказали, чтобы к половине восьмого была на работе. Ничего толком не объяснили. Пятнадцать минут назад мне звонили из отдела образования… в общем, Эльвира больше не работает в школе. Ее обязанности возложили на меня.

Она едва заметно улыбнулась, мелкие морщинки собрались возле давно выцветших глаз, но сейчас, кажется, они сияли.

Ларин смутился, будто открылся секрет, о котором они предпочитали не говорить, этот секрет как сургучная печать скреплял их странный союз.

– Поздравляю, – сказал он, протягивая руку.

Комарова секунду помедлила, потом протянула свою: короткое рукопожатие на могиле врага, а то что враг повержен, сомнений не оставалось. Машины выкрашены синим цветом – чтобы не отпугивать потенциальных покойников. На самом деле, внутри они черные.

– Рано поздравлять, Дмитрий Сергеевич, комиссия по назначению после обеда.

– А мне кажется, они уже все решили, – сказал Ларин и пошел в класс.

Она смотрела ему вслед, пытаясь понять, чему она стала свидетелем – банальному переутомлению, или настоящим, но тщательно скрываемым эмоциям, которые в экстренных обстоятельствах вырвались наружу. Весь ее педагогический опыт, благодаря которому Надежда Петровна отличала ложь ученика по одному произнесенному слову, говорил ей – Ларин врет. Он слишком многое не договаривает, слишком многое скрывает.

И она, не колеблясь ни секунды, продала бы душу, чтобы узнать, что именно.

Песчинскую вывели в наручниках, когда в школе шел третий урок. Вестибюль первого этажа был пуст, даже охранника попросили выйти покурить в туалет. Минут двадцать молчаливые ребята в масках таскали ящики с бумагами, потом двое сотрудников, удерживая скованные сзади руки бывшего директора, быстрым шагом покинули здание школы.

В прозрачное окно класса Ларин видел, как распахнулась боковая дверь одного из автобусов, Эльвиру подтолкнули, она шагнула внутрь обреченно, лишь на мгновение ее лицо повернулось к школе и, кажется, она смотрела прямо ему в глаза, потом двое сопровождающих протиснулись вслед за ней, и дверца автобуса мягко закрылась.

Она не сделала мне ничего плохого, – подумал Ларин. – Если не считать вымогательство оценок для Успенского. Наверняка инкриминируют взятки, халатность, избиение золотого медалиста, – ей сильно повезет, если не найдут наркотики в нижнем ящике стола.