Владимир Бобров в номере инсбрукского отеля «Гольден Эпфель» пребывал в отличном расположении духа. После очередной бессонной ночи на него вдруг нашло прозрение, и он понял, как должен поступить в создавшейся ситуации.

Владимир брился в ванной перед зеркалом, настроение было хорошим и он даже подмигнул своему изображению. Сегодняшний день станет точкой отсчёта в его новой жизни.

Три недели назад Владимир приехал сюда совершенно опустошённый. Он приехал, чтобы найти здесь себя нового. В 32 года это сделать нелегко. Особенно, если достиг многого, а потом вдруг понял, что всё надо начинать сначала.

Он много писал о спорте. Он побывал на восьми Олимпийских Играх – летних и зимних, сотнях чемпионатах мира, а уж о первенствах Европы и своей страны и говорить нечего – они вовсе не подлежат счёту. Он с азартом писал о спорте и спортсменах. Спортивные соревнования – это некий детективный сюжет, в котором ждут победителя. А ещё сама личность спортсмена – там такие перипетии и драмы!.. Выиграть хотят все. Но выигрывает один…

Как он краток – миг победы! Это только миг, но как долог путь к нему – годы тренировок, годы пота, слёз и крови. Да-да. Именно крови, потому что ни один спортсмен не обходится без травм. Ломают руки, ноги, рвут сухожилия… И всё это ради нескольких минут на пьедестале, ради нескольких минут триумфа. А потом снова – месяцы, годы тренировок, снова пот и кровь… Всё это снова, чтобы доказать, что победа не была случайной, что ты действительно лучший из лучших. А толпа любит сегодняшних кумиров. Вчерашние кумиры с их прошлыми заслугами её не интересуют. И поэтому надо каждый раз доказывать свою состоятельность. Кем ты был вчера, уже никто не помнит. Покажи, какой ты сегодня. А вперёд уже рвутся новые, молодые да ранние, они ещё в пелёнках были, когда ты уже зарабатывал травмы. И теперь они рвутся к победе, норовя тебя обогнать. Ты должен доказать, что ты лучше их. А если не сможешь – никто не помянет твои былые заслуги. Ты – герой вчерашнего дня, ты забыт, и все жертвы, принесённые на алтарь спорта, никто не оценит. Таков спорт. За это Владимир и любил его.

А как он входил в ложу прессы! Сколько было в нём достоинства и самолюбования: ведь он первый видит то, о чём потом расскажет миллионам читателей.

Голы, очки, секунды – всё это держалось в его памяти, словно в компьютере. Разбуди его среди ночи, и он расскажет, сколько акселей и ритбергеров прыгала Дениз Бильман; какой дебют разыграли Карпов с Каспаровым в 18-й партии на матче за звание чемпиона мира в 1984 году; он мог рассказать о том, как покоряли секунды на стометровке в мужских и женских стартах; в каком раунде Кличко отправил в нокаут Салливана и сколько шайб наколотила сборная СССР на любом из чемпионатов мира по хоккею.

И всё время что-то новое: новые старты, новые рекорды, новые имена.

Всё шло прекрасно. Владимир был доволен всем: собой, своей работой, карьерой, поездками, соревнованиями, своими публикациями… И вдруг в какой-то момент он увидел, что всё это в его жизни уже было. Были поездки на чемпионаты мира, Европы, на Олимпийские Игры, были его репортажи оттуда. Всё это уже было, и всё, что он делает – он лишь повторяет то, что уже когда-то делал. Он едет на соревнования и пишет о них. А это уже было год назад, два, три, пять, восемь… Меняются лишь фамилии призёров. Владимир как бы оглянулся вокруг и понял, что ему уже неинтересно. Он всё видел, везде побывал, обо всём написал. И всё, что он продолжает дальше делать – уже не ново для него. Профессионального роста нет. Всё это было, было, было… Владимир попробовал написать книгу о спорте, достал свои блокноты, записные книжки разных лет, но, перечитав написанное, понял, что получается самоплагиат. Он уже писал об этом в газете, а теперь переписывает у самого себя в книгу. А это уже неинтересно. Он не мог больше оставаться спортивным журналистом. Он ушёл из газеты, но что делать дальше – не знал. И тогда оказалось, что права была его сестра Татьяна, с которой они спорили, бывало, чуть не до хрипоты. Таня, тоже журналистка, писала и об экономических проблемах страны, и о международном положении, и проблемах просвещения и о рождаемости. Могла написать фельетон, литературную критику или статью о проблемах взаимоотношений полов.

Владимир считал, что нельзя так разбрасываться, надо совершенствоваться в какой-то одной отрасли, например, в экономике или в политике. Или в спорте, как он. Чтобы писать о чём-то, надо досконально знать предмет. А знать всё невозможно. Именно поэтому и надо избрать для себя какую-то одну тему и быть в ней асом. А Таня говорила, что если ей пишется, если у неё получается, то почему бы и не писать обо всём. И ещё говорила, что, ограничивая себя одной темой, журналист ограничивает свой кругозор и ставит под вопрос свою профессиональную пригодность. Владимир говорил ей, что достаточно одного неточного слова или неверно осмысленного факта – и она может красиво сесть в лужу перед миллионами читателей. Вот у него – голы, очки, секунды, победители, призёры, – всё ясно, есть пресс-релиз, тут не ошибёшься. На что сестра ему отвечала:

– Если журналист исчерпает себя, то его дальнейшая судьба зависит от его подготовленности по другим темам. Если он достаточно разбирается в иных сферах, то переход будет безболезненным. А если он зациклен на чём-то одном, то в зрелом возрасте трудно будет перестраиваться. Для такого журналиста это будет большой драмой, если не сказать – крахом.

Владимир не соглашался. С чего вдруг репортёр должен исчерпать себя? На то он и репортёр, чтобы каждый день начинать с чистого листа бумаги перед собой и нового репортажа. А вот теперь оказалось, что Таня была права. Он полный банкрот. О спорте он писать уже не будет. Писать о чём-то другом он не имел морального права, так как понимал, что недостаточно хорошо разбирается во всех нюансах и подводных течениях. О спорте он знал всё и потому писал о нём. Здесь он был абсолютный профессионал. Он мог анализировать, давать оценки. Может ли он писать о чём-то ещё, не зная предмет досконально? Нет, не может. Что он должен делать? Он может только писать, и больше ничего не умеет. Сейчас, наверное, лучше всего хотя бы на время отойти от журналистики, от суеты этой профессии, написать дома, в одиночестве, книгу. Но о чём? До него и так много написано, много сказано…

У Владимира Боброва началась депрессия. Он зашёл в тупик, из которого не видел выхода. Он знал, что выход где-то есть, но где – не видел, не чувствовал, не знал. Таким он и приехал сюда. Случайное совпадение: когда-то много лет назад, он мальчиком смотрел трансляции отсюда, из тирольской столицы зимних Игр 76-го года. Тогда он и «заболел» спортом. Он стал не только болельщиком, но и спортсменом. Он попробовал себя в командных видах спорта, но ему хотелось делать победу своими руками, добывать её самому, своим потом и кровью, не завися от чьей-то ошибки. И если допустил ошибку, то расплачиваться самому, не подводя других. Поэтому он ушёл в лыжный спорт. Занимался слаломом, прыжками с трамплина. Но потом его мать, увидев эти соревнования по телевизору, запретила ему рисковать. Он перешёл на лыжные гонки и биатлон. Появились серьёзные успехи, но тут встал вопрос о выборе профессии. Владимир писал стихи и собирался связать свою жизнь с литературной деятельностью. Карьера спортсмена недолгая, а профессию надо иметь на всю жизнь. Спортсмен и литератор боролись в нём. В конце концов, он решил стать спортивным журналистом. Оставил спорт и сосредоточился на учёбе. И ни разу не пожалел об этом. Всё шло замечательно вплоть до нынешнего года. Вплоть до творческого кризиса.

Но вот теперь, кажется, и он позади. Он понял это после сегодняшней бессонной ночи, когда с трёхдневной щетиной ходил из угла в угол по комнате. Потом в полной апатии Владимир прилёг на диван и прикрыл глаза рукой. Он лежал с закрытыми глазами, думая о том, что даже любимые горы и лыжи не могут ему помочь. Горы и лыжи… Лыжи и горы… Кажется, чего-то не хватало в этой картине. Горы и лыжи… и вдруг он подскочил, словно ужаленный. Люди! Вот кого не хватает – людей! Он целыми днями сидел в углу маленького кафе с маленькой чашечкой кофе, отгородившись газетой от всего мира.

К чёрту джентльменские условности, отныне он сам будет заговаривать и знакомиться с людьми. Только в общении его спасение. Безо всяких околичностей Владимир Бобров будет представляться литератором, ищущим сюжет. Главное – попасть на интересного собеседника, чтобы услышать какую-нибудь потрясающую историю. Ведь жизнь может подкинуть такой сюжет, который и не снился ни одному писателю. Лучше всего знакомиться со старичками и старушками, у них позади прожитая жизнь, Вторая мировая война, они могут рассказать немало любопытного. Особенно интересными бывают женские судьбы. А если из нескольких женских рассказов сделать один, то может получиться Великий Английский Роман. Любовь, война, страх за близких, становление личности… Да сколько можно почерпнуть разных нюансов и поворотов судьбы из женских историй! Особенно у тех старушек, которые помнят не только Вторую мировую, но и Первую. Ведь есть и такие. Тут вообще и смена эпох, и кладезь мудрости, и встречи с расставаниями.

Жаль только, что старушки, помнящие Первую мировую войну, редко посещают горнолыжные курорты…

Владимир так и не нашёл себе старушки в собеседницы. В австрийских Альпах встречались всё больше молодые, весёлые люди, которые приезжали отдыхать компаниями или парочками. Будь Владимир более общительным, как, например, его сестра Татьяна, он бы непременно сошёлся бы с ними. Но у него не было стадного чувства, а постоянное стремление к уединению и прирождённая скромность не пускали его в весёлые компании. Вот если бы Татьяна была здесь, она бы уже со всеми подружилась, всех со всеми перезнакомила и без комплексов садилась бы за любой столик. Она бы всем рассказала, что её брат – гениальный писатель, и если граждане хотят обессмертить свои жизненные перипетии, любовные драмы и амурные похождения, то пусть поспешат к нему, к Мэтру, пока он ещё здесь. К нему бы в очередь стояли…

Татьяны не было рядом. Владимир был один. А потому сам выбирал стратегию и тактику своего поведения. Выбрав одинокую фигурку вот этого молодого мужчины, он решился подойти, предварительно осведомившись, не ждёт ли он кого. Незнакомец ответил, что никого не ждёт и жестом показал, что можно сесть.

– Владимир Бобров, литератор, – представился Владимир своему собеседнику – безупречному в манерах молодому человеку. – Совмещаю здесь отдых с поиском сюжетов для будущих произведений. Я, знаете ли, взял себе в привычку приставать к людям, – улыбнулся он, – в надежде услышать что-нибудь достойное писательского пера. Согласитесь, сколько заслуживающего внимания случается в жизни и остаётся неузнанным.

– Вы говорите по-английски, – услышал он в ответ, – а имя и фамилия у вас русские. Вы из России?

– Мои предки из России. А я родился и вырос в Лондоне. Так что я, наверное, уже англичанин.

– Жаль. А то я думал, что встретил земляка. Я, правда, не из России – с Украины. Всё это бывший Советский Союз. Но вы, наверное, от родственников наслышаны о нашей стране. Они, наверное, вспоминают о своей жизни на родине.

– Нет, вы знаете, мы слишком далеки и географически и духовно от исторической родины. В нашей семье только дед помнит Россию, воспоминания у него не самые радужные, но особых подробностей не знаю – мы с ним почти не контактируем. У него сложный характер.

Незнакомец вежливо улыбнулся.

– Понимаю, – кивнул он. – Семейные дела. А я ещё не представился? Александр Беляев, предприниматель из Херсона. Это город на Днепре. А ваши предки где жили?

Владимир неуверенно двинул плечами.

– Вроде бы в Петербурге. Но у них было поместье, где-то на юге. Последнее время они жили там.

– Случайно, не в Херсонской губернии? Это был юг Российской империи.

Владимир опять пожал плечами.

– Не знаю, – беспомощно ответил он и впервые в жизни почувствовал себя неловко оттого, что никогда не интересовался историей своей семьи.

Разговор незаметно перешёл в другое русло. Беляев рассказывал о том, как живёт его страна после распада Советского Союза. Картина была мрачной, удручающей. Это обстоятельство, а также то, что Владимира ни в коей мере не интересовала политика, да и экономическое положение слаборазвитых стран тоже, наводило на него уныние. Он слушал лишь из вежливости. Когда он почувствовал, что едва сдерживает зевоту, Беляев перешёл на русский язык:

– По-русски-то вы хоть говорите?

– Да, конечно, – ответил Владимир на русском языке. А далее на чистейшем русском стал болтать о каких-то пустяках, обо всякой ерунде, лишь бы не возвращаться к политике. Он уже понял, что Беляев ничего интересного ему не скажет, а значит, пора прощаться, чтобы не тратить время даром. Только вот никак ему не приходило на ум, чем же закончить разговор, как подвести его к финалу.

– Я рад, что вы знаете язык, – сказал Беляев и задумался. – Знаете, Владимир, а ведь я смогу вам помочь. Я дам вам маленькую зацепку для сюжета, а вы уж используйте её, как сумеете. Если, конечно, вас это заинтересует.

Владимир приготовился слушать, но как-то больше из вежливости.

– Я ведь не всегда был «купи-продай». Моя основная специальность – археолог. Но нашей нынешней Украине не нужны археологи, и не только они… Пришлось переквалифицироваться в торгаши. Купеческое сословие у нас нынче одно из немногих, кто может выжить. Да и то не все. Таких, как я, которые в Альпы ездят – единицы, большинство – прозябает… Извините, я отвлёкся. Так вот, я – археолог. У нас на Херсонщине много скифских курганов, в том числе и самый большой в мире скифский курган Огуз. Он находится в 3 километрах от села Нижние Серогозы. В конце ХIХ века, до начала раскопок Огуз достигал 24 метра в высоту, более 120 метров в диаметре, а по окружности – 380 метров. Окружал его высокий насыпной вал, а между курганом и валом был ров глубиной до 5 метров, – Александр Беляев говорил так, словно находился на научной конференции и слушала его многочисленная аудитория, состоящая из почтенных профессоров и седовласых академиков. На самом деле перед ним сидел один Владимир Бобров, ещё не решивший, нужны ли ему эти сведения. Но Беляеву очень нравилось рассказывать о том, что он знал, вспоминать об оставленной им любимой профессии и, забыв о маленьком альпийском кафе, о том, что он ныне предприниматель, он вдохновенно говорил и говорил, блестя глазами, находясь далеко отсюда, в степном таврийском селении:

– Огуз – это царский скифский курган, самый большой по объёму насыпного грунта. Это усыпальница одного из самых могучих царей Скифии. Имя его неизвестно. Датировано IV веком до нашей эры. Первый этап раскопок производился в 1891-94 годах археологом Веселовским. Экспедиция проложила траншею шириной 21 метр, прорезавшую курган с юга на север. Оказалось, что склеп неоднократно ограблен ещё в древние времена. Нашли много ценных вещей, но, как потом оказалось, это была лишь микроскопическая доля Огуза. Веселовский окончил работы и уехал.

Осенью 1901 года дождями подмыло одну из стен раскопок, она обвалилась, и взору изумлённых граждан предстало невиданное изобилие золотых античных вещей. Крестьяне бросились их собирать; весть об этом разнеслась далеко, начались массовые грабежи кургана. Власти не принимали мер. Археологическая комиссия обратилась к Таврическому губернатору с просьбой установить охрану и конфисковать награбленное. Весной 1902 года прибыл археолог Рот. Часть украденного скупили, но большинство сокровищ ушли в неизвестном направлении. Денег на раскопки Рот не получил, но ему удалось проложить одну траншею в юго-западной части кургана. Здесь нашли ещё одну могилу, разграбленную ещё в древности. Те давние грабители из этой могилы пробили ход к центральной и ограбили её. Рот нашёл в грабительском ходу сотни массивных изделий из золота и серебра.

В 1979-81 годах раскопками занималась Таврическая экспедиция Института археологии Академии наук Украины под руководством Болтрика. Полностью раскопали насыпь. Выявили ритуальную дорожку, ведущую к каменному склепу центральной могилы. В северной части нашли ещё одну могилу. Нашли очень много ценных вещей – и с точки зрения исторической, и с точки зрения их стоимости. Во время раскопок один из наёмных рабочих похитил часть экспонатов и продал. Покупателя арестовали за пределами Украины. Оба были осуждены. Но все ли сокровища вернули? Опять могли исчезнуть ценные экспонаты.

После окончания раскопок решено было восстановить насыпь в первозданном виде. Бульдозеры работали несколько месяцев, но курган был восстановлен лишь наполовину. Болтрик подсчитал, что при возведении кургана в IV веке до н. э. люди отработали 100 тысяч человеко-дней.

Вы заметили, Владимир, – продолжал он, – что я не рассказывал о тех находках, которые были найдены на раскопках? Я сделал это умышленно. Сокровища кургана Огуз хранятся в Эрмитаже и Киево-Печерской лавре. Вы их там можете увидеть. О них написаны тома, вы всё можете прочитать. Есть множество иллюстрированных каталогов, фотоальбомов… Все найденные сокровища описаны, изучены, сфотографированы, известны всему миру. Но меня как учёного интересуют сокровища, которые не были найдены, то есть те, которые были похищены во время многочисленных грабежей кургана. Вот это я и предлагаю вам, писателю, – исчезнувшие сокровища царского скифского кургана Огуз.

Беляев попал в самую точку. Владимир понял, что нашёл именно то, что искал. Он будет писать об этом. Это его тема.

– Мы не знаем, – продолжал Беляев, – кто грабил могилы, куда всё это ушло и главное – что именно было украдено. В связи с этим я дам вам ещё одну сюжетную нить. В 1971 году возле города Марганец Никопольского района Днепропетровской области производились раскопки царского скифского кургана, который получил название «Толстая могила». Руководил работами Борис Мозолевский, археолог и поэт. Там оказалось две гробницы, в которых были женщина и ребёнок, 4 слуг, 7 коней в богатой сбруе. Центральная могила была разграблена. Среди оставшихся вещей: оружие, посуда, 600 золотых украшений. И среди них была пектораль – большой круглый золотой нагрудник с высокохудожественным изображением сцен борьбы животных и сюжетов из жизни людей. Эта пектораль оказалась уникальной находкой, впервые в мировой истории найденной в скифских курганах. Она поистине бесценна. Курган Толстая Могила датируется IV веком до н. э. – так же, как и Огуз. По времени они совпадают, а значит, вполне вероятно, что в Огузе тоже могла быть пектораль, а может, и не одна. Ведь в Огузе более богатое захоронение. Поиски исчезнувшей пекторали – возьмётесь ли вы писать об этом? Может, её там и не было, но для вас как для писателя тут непочатый край работы.

– Я могу ответить однозначно, – твёрдо сказал Владимир, – я буду писать об этом. Но мне нужно время, надо всё обдумать.

Он чувствовал, что в голове уже закрутились некие винтики. Ему надо было остаться одному, чтобы хорошенько всё обдумать.

Боясь быть поспешным и казаться неучтивым, он ещё некоторое время посидел за столиком, а потом, извинившись, встал:

– Мне нужно идти. Я должен позвонить в Лондон.

– Подружке?

– Сестрёнке!

Владимир быстрым шагом шёл в гостиницу. Всё то, что он только что узнал от случайного собеседника, переполняло его, и он, словно боясь расплескать чашу по дороге, торопился донести всё услышанное до бумаги, не забыв ни одну деталь.

«Богатейший материал! Здесь почва для любого романа: приключенческого, авантюрного, исторического, детективного, да и любовного тоже». Мозг уже работал, воображение показывало ему картинки будущего романа: раскопки кургана, сияющие драгоценности, положительные и отрицательные персонажи… Можно написать книгу о поисках сокровищ, о научной экспедиции в таврические степи, что-нибудь в стиле Жюля Верна; можно что-то приключенческо-авантюрное наподобие Дюма-отца или детектив – убийство ради сокровищ скифских курганов. Нет, лучше несколько убийств, а пектораль тем временем переходит из рук в руки, множа число жертв. Расследованием займётся английский журналист. А можно написать большой исторический роман о тех событиях, которые происходили в IV веке до н. э. Об образе жизни скифов, о скифских войнах, о великой любви скифского царя к прекрасной скифянке…

Владимир почти физически ощутил непреодолимое желание немедленно сесть за письменный стол и начать работать. В пальцах как будто появился зуд, они просили дела, они уже хотели действовать. Настоящая, полноценная работа будет, конечно же, только после того, как он засядет за книги по истории скифов, после того, как он досконально изучит всё, что известно науке о скифах. А пока надо успеть запечатлеть те мысли, ассоциации, образы, которые возникли у него, чтобы не потерять их в текучке дней и событий, пока не утратили они свою свежесть. Да, Владимир обязательно сегодня, сейчас засядет за рукопись, но прежде надо позвонить Тане. Со времени отъезда из Лондона он не давал о себе знать и ничего не знал о ней. Причиной была депрессия, а теперь, когда жизнь осветилась волшебным светом, когда он увидел перспективу для своего творчества, когда его распирало от эмоций, он должен поговорить с сестрой, поделиться своими замыслами и помыслами, услышать её мнение.

Сестра занимала особое положение в жизни Владимира. Когда-то давно, много лет назад родители сообщили ему, что скоро подарят сестричку. Малыш поднял на них свои голубые глаза и серьёзно сказал:

– Не надо сестричку. Подарите мне лучше новую машинку.

И тогда отец и мать поняли, что мальчика, который до шести лет рос единственным ребёнком в семье, надо готовить к появлению нового члена семьи. Родители засели за книги. Они не потратили время даром. С тех пор, как в доме послышался голос новорождённой, Володя всегда был рядом. Он, старший брат, чувствовал на себе великую ответственность за жизнь маленькой девочки. А та, в свою очередь, едва научившись различать лица близких людей, отдавала предпочтение ему – ведь дети всегда тянутся к детям. Только у него хватало времени и терпения сидеть около малышки и засовывать ей в рот ложку с кашей или супом. И когда Таня делала первые шаги, она дала ручонку не папе, не маме, а брату. Соседские кумушки умильно смотрели вслед детям Бобровых и сокрушались, что их собственные дети так не могут. Подрастая, Таня и Володя всё больше чувствовали потребность друг в друге. И окружающие как само собой разумеющееся воспринимали то, что Таня сидит в спортзале во время тренировки брата или на стадионе, когда он со сверстниками играл в футбол. С разбитыми коленками и с плохими оценками она бежала к нему. Только вот любовные раны Таня шла зализывать к своей подруге Лидии. Ей неловко было посвящать брата в свои любовные коллизии. Но он всё равно знал, что она всегда остаётся одна, хотя и не затрагивал эту тему.

Став людьми одной профессии, брат и сестра ещё больше сблизились. У них появилось гораздо больше общих тем для разговоров. И если Таня раньше беспрекословно слушалась брата, подчиняясь его авторитету, то теперь она начала яростно с ним спорить, отстаивая свою точку зрения, и частенько оказывалась права. Читая Танины материалы, Владимир иногда ловил себя на мысли, что он так бы не смог написать. Значит, Таня как журналистка стала сильнее его?

– Ты сам виноват – ты ограничил себя рамками спорта, и эти рамки не дают тебе расти дальше, – говорила ему Таня.

Он слушал её и иногда в её словах чувствовал мудрость опытной пожившей женщины. И видел возле себя уже не младшую сестрёнку, нуждающуюся в его заботе и опеке, а более опытного коллегу. Они делились написанным, иногда соглашались, иногда спорили, но не скрывали друг от друга того, что считали существенным, обсуждали свои проблемы, советовались, обменивались мнениями. И вот сейчас она нужна Владимиру. Он должен ей рассказать о золоте скифов, о том, что буде писать.

В гостиничном номере Владимир торопливо набирал знакомые цифры и больше всего боялся, что не застанет Татьяну дома. Но вот уже послышался родной голосок:

– Да, я слушаю. Володя! Наконец-то! Разве можно так надолго исчезать! Рассказывай, где ты и как ты.

И Владимир начал взахлёб рассказывать о случайном собеседнике в альпийском горном кафе, о скифских курганах, о сокровищах этих курганов и о своём будущем романе.

– Я буду писать о таинственной скифской пекторали, похищенной из царского скифского кургана. Её ищут археологи всего мира. Можно перемежать сцены античности и современности.

Владимир испытывал необыкновенный душевный подъём. Он чувствовал, что поймал журавля в небе, да что там журавля – жар-птицу, и уже никуда не отпустит её. Он говорил и говорил, зная, что Таня слушает его не только как сестра, а и как профессиональный литератор. Ему нужно было её одобрение.

– Володя, это замечательно! Я рада за тебя. Но это только первые устные наброски, а впереди предстоит долгая, трудоёмкая работа.

– Да, я понимаю. И я готов, засучив рукава, работать день и ночь. Игра стоит свеч. А теперь рассказывай, как ты жила эти три недели, что у тебя нового?

– Наконец-то ты заинтересовался и мной! А то я думала, что ты целый вечер будешь рассказывать мне о своих скифах и даже не спросишь обо мне. – Таня сделала паузу. – У меня действительно есть новости. У меня сейчас живёт девушка. Её зовут Кэт, она абсолютно слепа. Её надо показать специалисту, чтобы поставить диагноз, а потом сделать операцию. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть ей зрение.

– А почему эта девушка живёт у тебя? Откуда она? Где её родственники?

– Она мне сказала, что у неё нет ни дома, ни родственников. Вернее, она сказала, что они, родственники, её предали. Ей негде жить.

– Как ты с ней познакомилась? И, наверное, всё же надо искать родственников, – Владимиру явно не нравилась эта история. – А если тебя обвинят в похищении?

– Я встретила Кэт на улице. Она позировала художнику. У него она и жила, но, сам понимаешь, это было не очень удобно, и она с радостью согласилась перейти ко мне, когда я ей это предложила.

Насчёт радости Таня преувеличила. Кэт восприняла предложение о переселении как ещё один нежданный и неизбежный поворот судьбы.

– Ты привела в дом неизвестного человека с улицы?

Владимир не знал, как отреагировать на этот поступок: поднять её на смех или строго отчитать. Но так как ни то, ни другое не было принято в их отношениях, он промолчал.

– Володя, ты не представляешь, что это за девушка! Она такая милая, нежная, трепетная! Она необыкновенная! Я ею просто очарована. Когда ты её увидишь, она обязательно тебе понравится. Она не может не понравиться.

Телефонная трубка немного помолчала, потом снова заговорила Таниным голосом:

– Я была бы счастлива, если бы она стала моей невесткой… А пока что надо её обследовать. Я хочу выяснить, кто у нас в стране лучший офтальмолог. Надо показать ему Кэт, а потом сделать операцию. Если этого не смогут в нашей стране, я выйду в Интернет. Я вложу все свои сбережения, а если их не хватит – обращусь в Красный Крест. Главное – прооперировать её, а послеоперационный уход мы обеспечим сами. Ты же знаешь – за стенкой живёт Лидия, она прекрасно выхаживает больных, у неё дома много медицинской литературы, она может делать уколы и ставить системы. Она согласилась нам помогать.

Владимир знал: если сестра что-нибудь задумает, то ничто в мире не заставит её отступить от своего плана.

– А если окажется, что этой девушке операция не поможет? Или если операция пройдёт неудачно – что тогда?

– В любом случае Кэт останется у меня, – твёрдо сказала Таня. – Я взяла её под свою опёку и ни за что не брошу.

Владимир не знал, как ему реагировать. С одной стороны, не очень-то ему всё это нравилось. Много непонятного для него. С другой стороны, ему импонировала позиция сестры, её твёрдость. К тому же, он не хотел её обижать.

– Хорошо, Танюша. Я пока не тороплюсь домой. Буду кататься на лыжах и обдумывать концепцию своего произведения. В лондонской суете это вряд ли удастся. Поэтому пока не буду покидать Альпы. Здесь чудесно! Я буду звонить и узнавать, как ваши дела. Передавай привет очаровательной таинственной незнакомке. – Владимир хотел сказать на прощание что-нибудь тёплое, как-то поддержать сестру в её стремлении помочь Кэт. – Я сегодня же куплю бутылку шампанского, настоящего, французского, из Шампани, и когда прелестная Кэт снимет повязку с глаз и увидит мир – мы поднимем бокалы за это!