Где сейчас находится Пышта? Никому не угадать! Синий небосвод, редкие золотые звёзды с острыми лучами. И под ним красавица ракета, совсем готовая к полёту. Из кабины глядит сияющая удовольствием круглая физиономия Пышты.

Да, это Пышта, настоящий. А вот ракета — нарисованная. Она нарисована на декорации, на сцене клуба в районном центре Прудки. Декорация из холста. Когда Пышта высовывает голову сквозь прорезанный в холсте иллюминатор, то и небо и ракета ходят волнами.

Пышта видит перед собой неосвещённый пустой зал и кричит пустым скамьям:

— Ур-ра! Да здравствует космонавт «Я»! — Он включает скорость.

Ракета завыла, затрещала, звёзды ходуном заходили.

И вдруг мотор поперхнулся. Космонавт «Я» вспомнил, что надо потише: за сценой Майка разговаривает с заведующим клубом, а она не догадывается, что Пышта тут.

Космонавт «Я» слез со стула. Перед синим небосводом стоит стол, накрытый кумачом. На столе графин.

Пышта залезает на председательское место.

— Многоуважаемые товарищи! — говорит он пустому залу.

— Вагоноуважатые… — тоненько ответил зал.

— Эй, кто там? — спросил Пышта.

— Там-там-там… — ответил зал. Голос тоненький, но хрипловатый, словно ветра наглотавшийся.

Пышта приметил: в конце зала на двери шелохнулась занавеска.

— Воображала! — крикнул Пышта. — А ну, выходи!

В ответ разбойничий свист. Верно, тут затаился лихой парень.

— А мы будем тут выступать! — сообщает Пышта невидимке.

В ответ свист. Словно хлыстом резанули воздух.

— Разъякался! Космонавт «Я»! Воображала! — В Пышту летит сосновая шишка. Прямо в лоб!

— А вот я тебе как дам! — Разъярённый Пышта в один прыжок оказывается в тёмном зале.

— А ну поймай! — дразнится хриплый, как у галчонка, голос.

Топот, свист. Двое скачут по скамьям:

— А ну дай!..

— А вот и дам!..

Противник цепко хватает Пышту за ногу, и Пышта с грохотом валится вниз, и в темноте, на полу меж скамеек, они что есть силы тузят друг друга.

— А вот я тебе!..

— Сам сдавайся!..

Противник у Пышты увёртливый. Дерётся он странными приёмами: лягается коленками, кулаки не сжимает, а, наоборот, разжимает, чтоб царапаться.

— Ай, кусается! Чур, мне! — Пышта стал трясти укушенным пальцем.

— Не полезешь другой раз! — ответили сверху.

Пышта поднял голову. Его противник, в зелёных лыжных штанах, сидел на краю сцены под лампой, разглядывал Пышту острыми, как у лисёнка, глазами и заплетал косицу.

— О-о-ой, девчонка-а…

Она заплела косицу, но волосы выскользнули и встали торчком.

— А свистел кто? — спрашивает Пышта.

Она закусывает согнутый палец острыми зубами, и от лихого свиста вздрагивают окна. «Ну и девочка!» — восхищён Пышта.

— А я умею на руках ходить, — сообщает он.

Покачавшись немного, он прошёлся на руках.

Она презрительно пожала плечиком, и — рывок! Словно зелёная змейка метнулась! Её длинные ноги в лыжных штанах вытянулись вверх, и, крепенькая, как струнка, она прошлась на руках по сцене, кверху чинёными башмаками с заплатой. А встрёпанные жёсткие её косины торчали в стороны у самого пола.

— Ух ты… — уважительно произнёс Пышта. — Никогда не видал таких девчо… девчо… девочек.

— Не видал, так погляди! — Она с любопытством оглядела Пыштину поцарапанную щёку. — Ты дерёшься тоже ничего, — похвалила она, потирая локоть. — Меня зовут Анюта. А тебя как?

— Пышта, — ответил Пышта.

— Ой, имечко, ой, умру от смеха! — Она замотала косицами, а у Пышты нос стал красней, чем петушиный гребень.

— Если бы, если бы… если бы ты была мальчишкой, — сказал он, — я бы тебе все косы выдрал!

— Не выдрал бы! — живо ответила она. — Пышто, пышто, пышто, если б я была мальчишкой, у меня не было бы кос!

— Ну так я тебе их сейчас выдеру! — рассвирепел Пышта и бросился за Анютой.

Он на скамью, она со скамьи, он со скамьи, она на скамью… Хохоча, она дразнила Пышту и шипела, как гусыня: «Пшшшт, пшшшт…»

Вдруг она обхватила его рукой за шею, стащила вниз. Он стал брыкаться, но горячая маленькая ладонь накрыла ему рот:

— Тс-с, не высовывай головы…

Он услышал голоса. На сцену вышел заведующий клубом. Он улыбался. Лампочка отразилась на его серебряных зубах и послала в Пышту луч; словно маленьким прожектором, заведующий вылавливал нарушителей в тёмном зале, как пограничный береговой маяк в темном море.

Председатель улыбался Майке. Она вошла на сцену такая стремительная и радостная, словно только что порвала ленточку финиша в беге на тысячу метров. Туго стянутые волосы блестели, как шлем, и падали за спину чёрной волной.

— Красивая! — шепнула Анюта. — С лошадиным хвостом. Ваша?

— Наша. И ничуть не лошадиный…

— Вот вам сцена, вот вам зал, — говорил заведующий. — Клуб недавно отстроили. Есть где самим повеселиться и артистов принять.

— Мы не артисты, мы студенты, едем на уборку, а одновременно… — сказала Майка.

— Милости просим! — Серебряные зубы любезно блеснули. — Если песни споёте — хорошо, песня строить и жить помогает. Если проведёте научную лекцию — спасибо; если поможете лодырей с песочком протереть — ещё того лучше. Начало объявим в семь часов.

Анюта потянула Пышту за собой. Ползком добрались к двери за занавеской и вылезли наружу.

— Сейчас всех пригласим! — сказала Анюта.

— Я сам, ладно? У нас в посёлке я всегда бегаю приглашать на собрания.

— Ну, тогда посчитаемся! — И, тыкая пальцем то в себя, то в Пышту, Анюта затараторила: — Глубокоуважаемый вагоноуважатый, вагоноуважаемый глубокоуважатый…

— Так нечестно, это не считалка, а «Человек рассеянный»!

— У вас не считалка, а у нас считалка!

Вышло — приглашать Пыште. Они побежали вместе. Минули один дом, другой, третий…

— Почему ж мы не стучим ни в двери, ни в окна?

На бегу Анюта повернула к нему раскрасневшееся лицо:

— Ты что? Из старинного века вылез? Мы по радио приглашаем!

— Я сам буду по радио. Пышто у меня голос громкий!

Вбежали на крыльцо:

РАДИОУЗЕЛ. ВХОД ПОСТОРОННИМ ВОСПРЕЩЕН

Влетели в помещение. Просто комната. Ящики и батареи. Микрофон, как у Пышты в школьном радиоузле. Около микрофона женщина в платке, ничуть не похожая на дикторов, которые говорят по телевизору, но зато удивительно похожая на Анюту.

— Мама, мама! — закричала Анюта. — Приглашай всех в клуб в семь часов. Приехала бригада. Вот он — артист. У него голос громкий.

— Здравствуй, мальчик, — сказала Анютина мама и пригладила Анютины косицы и покрепче завязала на них бантики. — Ты артист?

— Не артист, — сказал Пышта. — Мы Непроходимимы.

Анютина мама улыбнулась; глаза у неё усталые и грустные.

— Давайте текст, ребята. Я передам.

— А я сам наизусть могу. У меня голос громкий, — сказал Пышта.

— Заведующий нам бумажку не давал, — сказала Анюта.

Тут в дверь постучали, и вошла Майка.

— Здравствуйте, — сказала Майка. — Заведующий клубом просит передать по радио объявление! — Майка протянула Анютиной маме бумагу. Заметила Пышту: — Ты что тут делаешь?

Острые, как у лисёнка, Анютины глаза — зырк, зырк на Пышту, на Майку, на маму.

— Пришёл по радио объявлять. Говорит — у него голос громкий, — объяснила Анютина мама.

Странно! Майка подводит Пышту к микрофону:

— Объявляй! — и подмигивает Анютиной маме.

Ну что ж, сейчас Пышта покажет, что он может говорить по радио не хуже, чем спортивный комментатор. И, победно взглянув на Анюту, Пышта начал:

— Внимание, внимание! Все многоуважа… — Память подсунула ему Анютину считалку, и он с ужасом услышал собственный голос: — Многоуважатые… — и замолк.

Тут не сотрёшь резинкой: слово не воробей, вылетит — не поймаешь! Он решил начать снова:

— Многоуважа… — и увидал Анюту. Она смотрела прямо ему в рот. — …тые вагоноуважаемые… — закончил он, слова сами спрыгнули с его языка.

Такого позора перенести он не смог, повернулся — и к двери. Выскочил на улицу и услышал, что из громкоговорителя на крыше вылетает Анютин голос и смех:

«Алло, перед вами выступал знаменитый артист Пышта!..»

Попадись она ему сейчас! Пышта мчался, а громкоговоритель потешался над ним и хохотал в три голоса, и Майкин смех был ему очень хорошо слышен. Распахнулось какое-то окно, высунулась женщина и закричала через улицу:

— Маруська-а, включай радио! Артисты приехали, смеху-то!..

Пышта бежал к автобусу. Но и там слышался заливчатый смех. На столбе был громкоговоритель, и под ним уже собрались люди и смеялись.

— Давай, давай, комик! Что ж замолчал?..

Голос Майки произнёс:

«Спасибо, Анна Ивановна, проучили моего братца, а то он всюду суёт нос».

И голос Анютиной мамы:

«Приходится ребят учить, хоть и жалко иной раз… Анюта, отойди, не мешай. Сейчас передам приглашение. Тише. Включаю микрофон…»

«А я его уже давно включила! И всё было слышно!» — Ликующий, озорной Анютин голос вылетел из громкоговорителя.

«Безобра…» — сказала Анютина мама.

Что-то щёлкнуло в чёрной глотке радио и замолкло. А люди возле столба шумели, удивлялись:

— Вот так происшествие! Ох и озорница её дочка! А Пышта? Где взяли такого чудака?..

Пышта тихохонько удалялся по улице, когда радио включилось и строгим голосом Анны Ивановны сообщило:

«Передаём объявление. Сегодня в клубе выступает агитбригада «Не проходите мимо!» Начало в семь часов. Внимание, повторяю…»

Анюта чуть не сшибла Пышту с ног. Она схватила его за руку:

— Ой, Пышта, как весело получилось!

Но Пышта сказал ей мрачно:

— Ты… ты… Ты плохой человек. Тебе весело, а товарищу пусть плохо, да? Это называется… Центропуп! Имей в виду, Центропупа никто никогда не пожалеет, не вспомнит, даже если он сквозь землю провалится. Это я точно знаю. Никто не погрустит: ни твоя родная мама, ни папа…

— Он и так не погрустит… — ответила Анюта тихо.

Пышта испугался: её словно подменили. Худенькая девочка смотрела на него твёрдо, между сдвинутыми бровями легла озабоченная морщинка.

— Не погрустит, не вспомнит… — Анюта повела головой. — Ему до нас с мамой и дела нет.

— Кому? — спросил Пышта, поражённый такой переменой.

— «Кому, кому»! Сам про отца говорил, а теперь «кому»? Отец не вспомнит. Отец у нас с бутылкой сдружился, понимаешь?

— С какой бутылкой? — не понял Пышта.

— Маленький, что ли? — спросила Анюта, в приоткрывшихся губах сердито блеснули остренькие клички. — Не знаешь, что от водки люди пьяные делаются? Пьяных не видал?

— Сколько раз видал. Качаются, песни поют…

— Если бы только песни пели… — Аня сжала худенькое лицо ладонями. — А то делаются, как нелюди. Своих не помнят. Где грязь, где чисто, не разбирают. Работать не работают — хоть сутки, хоть неделю. — Она подняла к Пыште испуганные глаза. — Он даже маму нашу… ударил. Он, как напьётся, себя не помнит. Мы с мамой считаем: при живом отце у нас отца нет… — Она вздохнула горестно, как старая-престарая старушка.

Пыште стало очень жаль её. Он осторожно взял её руку:

— Всё-таки не совсем он умер. Конечно, если он плохой…

Анюта выдернула руку:

— Эх ты, «плохой»! Да он знаешь какой хороший, когда трезвый! Он работник золотой. Он же тракторист! И на всяких машинах умеет: и на комбайне, и на бульдозере. А прошлый год его портрет возле Совета висел, на Доске передовиков. Ему сколько премий давали! Сказал… «плохой».

— Да я… — попытался оправдаться Пышта.

Но она не стала слушать:

— Плохим разве ордена дают? А у него орден за войну. Он сапёр был. Фашисты всюду мин понатыкали, чтоб наши люди взрывались, а мой папка первый входил в заминированные дома, в улицы, находил мины… Вытаскивал из них жала, как из ядовитых змей. Он настоящий подвиг во время войны сделал. Мост взорвал, и фашистские танки в реку ухнули!

Она замолчала и долго смотрела себе под ноги.

— А потом? — осторожно спросил Пышта.

— Он после войны ещё долго был хороший, — сказала Анюта. — Маме во всём помогал. Когда я родилась, он меня жалел. А потом сдружился с бутылкой, и, мама говорит, словно ледышку ему взамен души вложили… И всё равно ему, как мы с мамой теперь…

Анюта ещё секунду постояла тихая, придавленная тяжестью большой беды, но вдруг вскинула голову, косички торчком, выкрикнула задиристо:

— А если родному отцу дела нет, так другим что? Тебе что? Вырасту хоть бурьяном, хоть репьём, хоть срежь, хоть вытопчи — кому какое дело? — И злой огонёк загорелся в её зрачках.

А у Пышты сердце сжалось.

— Нет! Неправда! — крикнул он с гневом. Он твёрдо знал, что неправда, будто никому нет дела, если человек вырастет бурьяном — хоть срежь, хоть вытопчи.

— Что… неправда? — Анюта взглянула ему в глаза. Ей нужно было поскорей услышать, что всем, всем, всем людям есть дело до неё.

Но Пышта не умел ей этого сказать.

— Вот и сам молчишь, — сказала Анюта. — А вчера я нечаянно у Шныринской бабки корзину толкнула и моркву рассыпала. Я стала собирать, а она меня на всю улицу срамила: «Отец, кричала, никчёмный, и дочь никудышная!..» Ну и пусть.

— Ты очень, очень кудышная и кчёмная, — сказал Пышта. — Честное пионерское!

Тоненькая холодная рука её дрожала.

— Ты озябла?

— Нет… — Анюта быстрым языком слизнула слезу со щеки. И улыбнулась: — А ты не можешь пионерское слово давать! Ты ещё не пионер!

— А я всё равно буду, — упрямо ответил Пышта. — Как перейду в третий класс, так меня и примут.

— А я уже… — сказала Анюта.

Они шли рядом по улице. Смеркалось. У здания Совета горел фонарь. Разговаривал громкоговоритель:

«Сотни семейств отпраздновали новоселье… Горняки добыли сверх плана тысячи тонн железной руды… Животноводы перегоняют стада к местам зимовок…»

— Скоро зима, — сказала Анюта. — Скоро уже все тракторы вернутся с полей на усадьбу. И начнётся ремонт техники. К весне, к севу. Раньше мой папка… раньше о нём даже в газетах писали, по радио говорили. Он работал лучше всех…

«…Комсомольцы на станции Петровка предотвратили порчу картофеля и овощей. По их сигналу…» — сказало радио.

— Нескладно как получается, — сказала Анюта. — Хорошие люди растят, а плохие — гноят.

— И зачем вообще на свете плохие люди? — спросил Пышта.

— Не знаю… — Анюта задумалась. — Слушай, ты думаешь, я злая? Не, просто во мне колючек много. Они даже меня саму колют. А ты сразу говори. «Я колючек не боюсь, не боюсь!» Мне станет смешно, и они спрячутся.

— Ладно, — кивнул Пышта. — А может, сговориться ребятам Советского Союза и переколотить все бутылки с водкой? Только жалко апельсиновый напиток с пузырьками, они рядом стоят…

— Нет, водку тоже нельзя, она от простуды полезная, — сказала Анюта. — Пусть бы её в аптеках продавали каплями или в таблетках…

Засветились окна в домах, а они всё ходили.

— А ты куда идёшь? — спросил Пышта.

— А ты куда? — спросила Анюта.

— Я никуда. С тобой хожу. Просто так.

— И я с тобой хожу, просто так, — сказала Анюта.

— Приходи в клуб, — сказал Пышта. — Пышто я сегодня буду выступать. А то завтра мы уже уедем дальше…