После ужина, посидев за общим столом и понаблюдав, как тетки играют в мацзян, Цзюе-синь вернулся к себе в комнату. Цинь сидела у Шу-хуа. Зашел Цзюе-минь, позвал ее, и они вышли.

— Ты идешь сегодня в редакцию? — опросил Цзюе-минь.

— Пожалуй, лучше не стоит, — подумав, ответила девушка и, боясь, что Цзюе-минь неправильно поймет ее, пояснила: — Мама сегодня чем-то раздосадована, а я не могу найти предлога. Неудобно уходить. Ты и один можешь пойти, — попробовала она уговорить его. — Во всяком случае, ты можешь говорить от моего имени.

— Нет, мне тоже не хочется. Да сегодня ничего важного и не предвидится, только кое-какая корректура. Ничего не случится, если не пойду. Они за меня посмотрят, — негромко ответил Цзюе-минь. Они уже подошли к дверям его комнаты.

— А почему бы тебе не пойти? — ласково уговаривала его Цинь. — Я могла бы развлечься с Шу-хуа и Шу-чжэнь или побеседовать с Цзюе-синем. — Затем потише добавила: — Или ты боишься, что мне одной будет здесь скучно? — Она мягко улыбнулась: — Не бойся, в крайнем случае я могу почитать что-нибудь Шу-хуа.

Цзюе-минь молчал, по-видимому что-то обдумывая. Тем временем они зашли в комнату. Неожиданно он обратился к ней:

— Я хочу поговорить с тобой. Пройдемся по саду?

Цинь удивленно взглянула на него и улыбнулась:

— Хорошо. — Затем спросила участливо: — Что у тебя на сердце, брат?

— Ничего. Но нам в последнее время редко удается бывать вдвоем. Мне хочется просто погулять и поговорить с тобой, — чуть-чуть возбужденно ответил Цзюе-минь, бросая на Цинь взгляд, в котором одновременно были любовь, нежность и робость.

Цинь была тронута и, желая успокоить сомнения Цзюе-миня, ответила таким же, полным любви, взглядом и тихо произнесла:

— Я тоже хочу побыть вдвоем с тобой.

Они вошли в проход между флигелями и через заднюю калитку вышли в сад.

— Я сегодня очень беспокоилась за тебя, боялась, что тебе придется, пожалуй, вынести унижение, — улыбнулась Цинь, взглянув на Цзюе-миня и вспомнив события этого дня. — Не ожидала в тебе такой выдержки, — с некоторой гордостью добавила она. — Если бы ты знал, как я переживала!

— Я знал, видел это по твоему лицу, — улыбнулся в ответ Цзюе-минь. Радость одержанной победы вновь овладела им. — Я не боюсь. Они не посмели бы тронуть меня. Я же не сделал ничего дурного. Только… — улыбка его исчезла, и он задумался, — если бы тетя Чжан поддержала их, дело обернулось бы хуже. А мне не хотелось бы огорчать тебя.

— Не надо все время так заботиться обо мне. Если только ты чувствуешь себя правым, смело делай свое дело. Обо мне не думай. Как бы мать к тебе ни относилась — у меня в сердце всегда только ты, — нежно успокоила Цинь, с признательностью глядя на брата.

— Понимаю, — наградил ее ласковой улыбкой счастливый Цзюе-минь. Они уже миновали арку и теперь медленно шли по левой дорожке; взгляд Цзюе-миня скользнул по лицу сестры. — Только меня беспокоят твои дела, — продолжал он. — Я-то ничего не боюсь; разве того, что могу доставить тебе беспокойство.

— Ты? Мне? — Цинь добродушно рассмеялась. — Ну что ты! Не знаю, как бы я прожила эти годы, если бы не было тебя. Видишь, как хорошо мне сейчас?

Они вошли в грот. Девушка придвинулась к брату, он левой рукой сжал ее руку. Она не отняла руки и тихо позвала его:

— Цзюе-минь!

— А? Ты хотела что-то сказать? — тихо спросил он.

Цинь немного помедлила, прежде чем начать:

— Я кое-что не могу, решить. Видишь ли, я знаю, что мы должны оставаться в городе и делать свое дело. Но мне будет противно здесь жить. У меня что-то неспокойно на душе в последнее время. Наши отношения не вызывают у меня никаких сомнений, но то, как мы хотим оформить их, не оправдает надежд моей и твоей матери. Мама против уничтожения старых обычаев, она не одобрит твоего плана. Боюсь, что если мы останемся в этом городе, то когда-нибудь нам все-таки придется встретиться с препятствиями. Вот, например, если бы ты сегодня по-настоящему поссорился с мамой — в какое положение поставил бы ты меня? — В голосе ее слышалось огорчение.

Они вышли из грота и пошли по направлению к сливовым деревьям. Цзюе-минь не только не отпустил руки девушки, но сжал ее еще сильнее. Он смотрел на Цинь с любовью и жалостью: ее удрученное состояние растрогало и обеспокоило его. Он понимал ее — в его душе творилось то же самое, но сейчас ему казалось, что самое важное — успокоить и ободрить ее.

— Не стоит этого бояться, Цинь. Ты ведь так же решительна, как и я. Разве нам страшны какие-нибудь препятствия?

— Но из-за сегодняшних событий… — начала было Цинь, думая, что Цзюе-минь не понял ее, и желая вернуть его к действительности.

— Я прекрасно понял тебя, Цинь, — быстро перебил ее Цзюе-минь, — Я верю, что нашей любви никто не помешает. — Он так и не ответил прямо на ее вопрос: в его сердце происходила борьба.

Выйдя из сливовой рощи, они подошли к пруду, на зеркальной поверхности которого, как на картине, отражались беседка на середине озера и горбатый каменный мостик; зеленые ивы на противоположном берегу, казалось, дрожали. Улыбаясь, Цинь смотрела на Цзюе-миня, желая взглядом показать, что она верит его слову. Но в этом взгляде было все же что-то новое, — то ли печаль, то ли тоска. Ободренный любовью, жалостью и сочувствием к девушке, Цзюе-минь вновь сжал ее руку, которую раньше было выпустил, и придвинулся к Цинь.

— Пойдем в беседку, — негромко сказала Цинь, быстро отвернувшись и указывая на беседку в центре озера. Беседка тоже казалась окутанной зеленым туманом; зеленые листья ив, сливаясь с серыми тонами сумерек и придавая мостику и беседке темную окраску, постепенно скрадывали их очертания от взоров людей.

Цзюе-минь кивнул. Они вместе медленным шагом взошли на горбатый мостик и направились к беседке.

Цзюе-минь распахнул дверь: все окна в беседке были закрыты, и внутри было полутемно. Он подошел к одному из окон и распахнул створки. Снаружи в комнату упал луч света, но свет этот был неяркий, сумеречный. Стоя у окна, они чувствовали, что какая-то мягкая пелена ложится на их лица, приятно освежая их. Над озером висел вечер; от всех окружающих предметов легли густые тени; лениво колыхалась вода.

— Я думаю, что нам лучше как можно быстрее уехать отсюда. — Цинь стояла рядом с Цзюе-минем и произнесла эти слова шепотом. — Правда, мне трудно расстаться с мамой. Но и такая жизнь меня тревожит.

— Цинь! — ласково позвал Цзюе-минь. Он повернулся, и теперь они стояли лицом к лицу. Он жадно смотрел на ее лицо, но видел только большие, блестящие глаза. — Я тоже так думаю, — откровенно признался он. — Я думаю лишь о том, чтобы уехать куда-нибудь с тобой. Не могу видеть, что творится дома: вижу, что с каждым днем они опускаются все ниже. Этого я не могу вынести… Что касается нас с тобой, то мама давно уже готова принять тебя в нашу семью. Мама и Цзюе-синь вчера говорили об этом со мной. Но они считают, что абсолютно невозможно обойтись без соблюдения старых обрядов. Ведь стоило мне согласиться на их условия, и ты давно пришла бы к нам как моя жена… — Цинь молча смотрела на Цзюе-миня и внимательно слушала. Лицо ее медленно заливалось румянцем. А Цзюе-минь решительно продолжал: — Но чтобы ты в свадебном головном уборе и расшитой накидке восседала в роли невесты в свадебном паланкине? Чтобы я с цветами в волосах и красными лентами на груди отбивал бесчисленные поклоны? Нет, на это мы не пойдем! Допустим, что перенести это мы смогли бы. Но как мы встретимся после этого с друзьями из редакции, будем говорить о реформах, о социальном прогрессе, если сами склоним голову перед старыми обрядами?

Неожиданно Цинь тихим, страдальческим, слегка дрожащим голосом перебила его:

— Давай поскорее уедем в — Шанхай! — Ей чудилось, что над ее головой сгущаются черные тени.

— Не мучайся этим, Цинь, — успокаивающе произнес Цзюе-минь. Но неожиданно его охватило возбуждение. Он вытянул руки, крепко сжал ими руки девушки и, слегка притянув ее к себе, срывающимся голосом произнес: — Все эти дни я лишь мечтал о том, чтобы побыть с тобой вдвоем — вот так. Хотя бы четверть часа! Только так я чувствую, что ты — действительно моя.

Цинь чувствовала, что тень вдруг отдалилась. Чуть-чуть смущаясь, она набралась смелости и нежно призналась:

— В моем сердце только ты, Цзюе-минь. Я — твоя навсегда. Я желаю только одного — всегда быть и работать вместе с тобой.

— Тогда будем готовиться: когда-нибудь мы уедем отсюда. — В голосе Цзюе-миня слышалась радость. Он отпустил руки девушки, приблизился к ней и наклонился так, словно собирался запечатлеть свои слова на ее лбу. — Цинь, неужели ты забыла, что было в позапрошлом году? Тогда даже отец не смог переубедить меня. Чего же мне бояться их? — ободрял он Цинь. — Я верю, что мы разобьем любые препятствия, если только твердо будем стоять на своем.

— Верно, — воодушевилась Цинь, — верно. А все потому, что ты руководишь мной. Ты просто замечательный. Ты слишком добр ко мне. — Видя, что он стоит совсем рядом с ней, она сделала легкое движение, и его левая рука коснулась ее тела; девушка взяла ее и с чувством прошептала: — Смотри! Луна взошла.

Они снова пододвинулись к окну. Головы их были рядом; две пары глаз смотрели на пейзаж над водой. Левой рукой Цзюе-минь привлек девушку к себе; Цинь тихонько сжимала ее. Луна уже поднялась, но отсюда они не видели ее — они видели лишь мягкое сияние. По обеим сторонам от них, бросая густые тени, прятались в тишине холмики, строения, деревья. Огоньки ламп, словно редкие звезды, виднелись в глубине этих теней. В озере отражалось темное небо с нечеткими очертаниями холмиков и деревьев, испещренное сверкающими звездами.

— Трудно сказать, сколько раз мы еще увидим эти деревья, холмики, дома, — промолвила Цинь, указывая на картину, представлявшую перед ее взором, и словно грезя наяву. Затем она перевела взгляд на Цзюе-миня. Казалось’ она была сейчас необычайно счастлива, и только капелька грусти примешивалась к этому счастью.

Цзюе-минь еще крепче обнял ее за талию и нежно шепнул:

— Придет день — и мы расстанемся со всем этим, со всем, что здесь есть. Мы всегда будем вместе. Мы сможем делать то, что хотим. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, чтобы ты всегда улыбалась…

— Нет, наше дело важнее, чем я, — улыбаясь, перебила довольная и тронутая этими словами Цинь. — Ты должен в первую очередь думать о деле.

— А я как-раз в первую очередь хочу думать о тебе, — упорствовал Цзюе-минь, разыгрывая из себя упрямого, строптивого возлюбленного; но шепот этот для ушей девушки был лучше всякой музыки. — Разве ты не одно целое с нашим делом? — Помолчав, он добавил: — Ты ведь так много сделала. — Шепча ей на ухо эти похвалы, он с трудом удерживался от того, чтобы не поцеловать ее волосы.

— Не смей так хвалить меня. Кто-нибудь услышит, и надо мною будут смеяться, — ласково упрекнула его Цинь. Она помолчала и продолжала уже другим тоном: — Мне и в самом деле немного нужно для счастья. Когда я вместе с тобой — я уже счастлива… Я видела много людского горя за эти годы, но ты всегда приносил мне счастье. Помнишь, ты ведь очень редко видел меня печальной, — Эти слова, словно музыка, звучали в ушах Цзюе-миня, вызывая в нем какое-то необъяснимое ощущение. Он почувствовал, как радость наполнила его всего — до самой последней клеточки его тела.

— А почему же ты не говоришь, что дала мне ты? — радостно шепнул Цзюе-минь.

— Я? Тебе? — удивилась Цинь и подняла глаза на брата.

— Мужество, успокоение — вот что дала мне ты, — продолжал с восхищением Цзюе-минь. — Если бы не ты, я давно бежал бы отсюда, как Цзюе-хой. У меня давно бы лопнуло терпение. Подумай, как бы я смог оставаться в этом доме, если бы не было тебя! Я знаю, что я многим надоел, что они ненавидят меня. Но и я ненавижу их!.. — Незаметно для себя он уже говорил громко, в голосе его неожиданно раз-другой прозвучали отвращение и гнев, ворвавшись диссонансом в нежную мелодию, относящуюся к Цинь, и девушка взглянула на него чуть-чуть испуганно и удивленно.

— Не будем говорить сегодня о ненависти, Цзюе-минь, не будем вспоминать об этих делах, — мягко прервала она его. — Любовь сильнее ненависти, — сказала она, словно обращаясь к самой себе, и улыбнулась ему. — То, что у меня есть сегодня, все это результат твоих трудов. Без тебя я, наверное, была бы такой, как Шу-чжэнь, как другие девушки; без тебя я не знала бы Цунь-жэня и других, не могла бы принимать участия в нашем движении…

Цинь собиралась привести еще много примеров, но неожиданно Цзюе-минь перебил ее, слегка улыбаясь:

— Можно подумать, что ты пришла только для того, чтобы перечислять мои заслуги. — Его лицо находилось совсем близко от ее лица, и он, набравшись храбрости, прикоснулся губами к ее бархатистой щеке и запечатлел на ней поцелуй.

Он целовал ее впервые; и хотя поцеловал в щеку, Цинь тоже почувствовала (правда, с какой-то долей стыдливости) никогда ранее не испытанное возбуждение. Сердце ее учащенно забилось, щеки горели. Она не сделала (да и не подумала о том, чтобы сделать) попытки оттолкнуть его. Но в первое мгновение она не могла вымолвить ни слова, а лишь молча смотрела на воду. Но и там она видела только это, одухотворенное любовью дорогое лицо. Какая-то тень сорвалась с поверхности озера, взволновав воду, и с шумом улетела в заросли лилий у берега. Лицо растаяло, но затем возникло снова.

— Ты не сердишься на меня, Цинь? — шепнул на ухо девушке Цзюе-минь, видя, что она молчит; боясь, что она будет негодовать, он подавил свое возбуждение.

Цинь медленно повернула к нему голову. Ее большие глаза светились любовью; нежный и чистый взгляд этих глаз здесь, в темной беседке, у залитого лунным светом окна говорил больше, чем когда бы то ни было, наполняя Цзюе-миня радостью, близкой к самозабвению. Лаской и нежностью звучал ее голос, когда она ответила:

— Разве я могу сердиться на тебя? Ведь я давно отдала тебе свое сердце. — Ее лицо, почти касаясь его лица, своим нежным ароматом щекотало ему ноздри. Полумрак, окружавший их, пейзаж, словно вышедший из-под кисти художника, слабые звуки, раздававшиеся изредка в тишине, — все это мало-помалу окутывало двух молодых людей незаметным покрывалом любви — молодые сердца легко поддаются чувствам. Но даже сейчас чувства их были чисты, они понимали любовь как единение двух сердец в одно для служения великой, идеальной цели. Правда, сейчас их воображение настолько идеализировало эту цель, что она стала чем-то нереальным, неоформленным. Но зато они ощутимо чувствовали, как два сердца притягиваются друг к другу, сближаются, соединяются и, наконец, растворяясь, сливаются в одно. Это чувство уносило их в небытие.

— Значит, ты не обиделась, что я поцеловал тебя? — дрожащим голосом спросил Цзюе-минь, стараясь подавить восторг, охвативший его душу.

— Я верю в твою любовь. Я верю тебе во всем. Я горжусь тобой и чувствую себя самой счастливой среди своих сверстников. Чего я могу еще желать, кроме как быть и работать вместе с тобой? — Чувство, которое она испытывала, вся сказочная, феерическая обстановка, которая окружала ее, придали ей смелости — и она, ничего не утаивая, полностью раскрыла перед ним свое сердце. Правда, за эти два года это случалось не раз, но только сейчас Цзюе-минь ощутил непередаваемую радость: как зачарованный, слушал он ее голос, казавшийся ему прекраснее любой музыки. — Цинь улыбнулась: — Я не представляла, что любовь такова, что она может так переменить человека. Я так благодарна тебе!

— Благодарна мне? — запротестовал Цзюе-минь, расплываясь, однако, в счастливейшей улыбке. — Это я должен благодарить тебя. Ты заставила меня во многом измениться. Откуда бы взялась у меня смелость, если бы не было твоей любви? Ты для меня — все. Когда я вижу тебя, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

Говоря это, он медленно поднял руки, осторожно положил их на плечи девушки, смотря прямо ей в глаза. Ее улыбка влекла к себе. Он чуть-чуть нагнул голову (так как был повыше ее), и его губы прижались к ее губам. Последовал короткий поцелуй, но губы девушки тут же сомкнулись, и она быстро отпрянула.

— Не надо так, Цзюе-минь, — словно очнулась Цинь, — нас ведь могут увидеть.

Цзюе-минь испуганно опустил руки и непонимающе смотрел на девушку.

Она тоже смотрела на него. Приложив руку к губам, все еще несколько возбужденная, она сказала:

— Я не обижаюсь на тебя. Но если бы нас увидели, мне бы не оправдаться. — Цзюе-минь сконфуженно глядел на нее, не произнося ни слова. На лице Цинь появилась улыбка. Снова приблизившись к Цзюе-миню, она мягко упрекнула его: — Ведь ты все делаешь так обдуманно. Почему же ты сегодня неосторожен?

— Никто не видел, — оправдывался Цзюе-минь, несколько придя в себя. Теперь ему было ясно, чего она от него хотела.

— Вот кто видел, — тихо рассмеялась Цинь, указывая на лунный луч, пробивавшийся к ним через другое закрытое окно. Цзюе-минь улыбнулся и хотел что-то сказать, но Цинь опередила его. — Пойдем отсюда, — тихо позвала она, беря его за руку, — а то как бы, правда, не увидели!

Цзюе-минь не возражал, и они вышли, держась за руки, предварительно захлопнув окно.

— Что ты сейчас чувствуешь, Цзюе-минь? — шутливо спросила Цинь, с любовью глядя на него.

— У меня сейчас на сердце радостно, как никогда.

— Тогда ты все-таки сходи в редакцию. Ты, кажется, сказал, что тебе нужно взять корректуру брошюры? — мягко напомнила Цинь. Вдруг она заметила, что из гущи сливовых деревьев прямо на них движется огонек. — Посмотри, — указала она в ту сторону, — вот и действительно кто-то пришел. Это, должно быть, Шу-хуа ищет нас.

Среди деревьев огонек уже не был виден: теперь он показался на берегу озера. Появились три тени; лиц пока еще не было видно, но в одной из троих можно было угадать Шу-хуа. Цзюе-миню не было неприятно, что она помешала им; он даже обрадовался.

— Действительно, Шу-хуа. А она — не трусиха. Пойдем ей навстречу. — И они пошли в ту сторону.

Их тоже заметили. Раздался голос Шу-хуа:

— Цинь, Цзюе-минь! Мы вас ищем.

Они одновременно откликнулись. Теперь было видно, что с Шу-хуа пришли Шу-чжэнь и Цуй-хуань. Цуй-хуань несла в руке овальный фонарик из красной бумаги. Встреча произошла у мостика.

Шу — чжэнь схватила Цинь за руку и ласково прижалась к ней.

— Что же ты не сказала мне, что идешь в сад? — обиженным голосом спросила она.

— Мы с братом просто вышли побродить, а ты в это время ужинала, — с нежностью в голосе ответила Цинь и заботливо спросила: — Ну, как ты сегодня поела? Сыта?

— Полчашки съела. Больше не хочется, — негромко ответила Шу-чжэнь.

— Так мало? — удивилась Шу-хуа.

— Я теперь всегда ем столько. Если съем больше, то очень тяжело на сердце становится.

— Сестра, не стоит тревожиться, — вмешался в их разговор Цзюе-минь, — Пусть мать тебя ругает, пусть себе ссорится с дядей Кэ-дином, пусть бранится с Си-эр — не принимай эти мелочи близко к сердцу. Тебе нужно подумать о своем здоровье, — горячо убеждал он сестру.

— Я знаю, — тихо ответила Шу-чжэнь, опустив голову; Цзюе-миню показалось, что она всхлипывает.

— Да что же это такое! Я, кажется, уже из себя выхожу! — зашумела, не выдержав, Шу-хуа. Затем, немного успокоившись, спросила Цинь: — А что, Цинь, если мы попросим тетю Чжан удочерить Шу-чжэнь? Пусть будет тебе сестрой! — На ее лице играло радостное возбуждение.

Хотя предложение прозвучало для Шу-чжэнь совершенно неожиданно, но тем не менее всколыхнуло ее застывшие чувства. Еще бы! Ведь об этом она только и мечтала. И Шу-чжэнь с трепетом ожидала, что ответит Цинь.

Цинь была в затруднении. Ей, конечно, следовало бы просто высмеять вздорную идею Шу-хуа. Но сейчас лицо ее говорило, что ей не до смеха: она глубоко сожалела о том, что фантазии Шу-хуа не суждено претвориться в действительность. Сколько раз она мечтала иметь сестру! А теперь Шу-хуа разбудила эту мечту. Не з силах решиться сразу на жестокий ответ, она молчала, прислонившись к перилам мостика.

— Невозможно! — покачал головой Цзюе-минь. — Думаешь, тетя Шэнь согласится? Да и тетя Чжан не захочет наживать себе неприятности. — Сказано было слишком ясно. Цзюе-минь понимал, что от фактов не уйдешь, но он яе учел того, что своими словами он убивает надежды двух человек.

Шу-хуа закусила губу и молчала, словно злясь на кого-то. Цинь, заметив, что Шу-чжэнь вся дрожит, притянула ее к себе.

— Не надо, сестренка, — ласково успокаивала она девушку; она прониклась жалостью к Шу-чжэнь, которая чуть слышно плакала, стараясь скрыть слезы. Цинь не могла больше бередить ей сердце, ей оставалось лишь сказать несколько, ничего не значащих слов утешения:

— Не переживай так, Шу-чжэнь. Мы что-нибудь придумаем, обязательно придумаем.

Шу-чжэнь все еще прижималась к груди Цинь; от этих слов ей не стало легче. Но через минуту она уже подняла голову и довольно спокойно ответила:

— Я понимаю, — Затем порывисто схватила сестру за руку. — Цинь, — умоляюще просила она, — не ходи сегодня домой. Ну, согласись! Оставайся у нас, мне будет легче.

— Хорошо. — Цинь была тронута.

— Барышня, я тоже хочу поговорить с вами, — вдруг раздался звонкий голос Цуй-хуань; фонарик она все еще держала в руке.

— Что у тебя? — удивилась Цинь, догадываясь, однако, по голосу Цуй-хуань, что она хочет сообщить ей что-то приятное.

— Дайте мне сказать, — вмешалась Шу-хуа, обрадованная тем, что Цинь остается, прислушиваясь к ее разговору с Цуй-хуань. — Знаешь, Цинь, мы с Ци-ся и Цуй-хуань давно уже договорились когда-нибудь пригласить тебя на ночной пикник. Собственно, мы договорились сделать это в день праздника лета, но ты тогда ушла. Потом не было подходящего случая. Сегодня ты здесь, вот они и решили пригласить тебя на сегодняшний вечер и попросили меня переговорить с тобой. Очень кстати, что ты не уходишь домой: мы сейчас пошлем Цу-хуань приготовить угощение.

Цинь хотела было отказаться, но теперь заговорила Цуй-хуань:

— Барышня Цинь! Шу-хуа уже согласилась, а вы удостоите нас своим посещением? Конечно, у нас, служанок, угощение не из первоклассных, но я знаю, что вы, барышня, всегда нас уважали. Вот мы и рискнули пригласить вас на наш пикник.

Цинь рассмеялась.

— Хорошо, — согласилась она, — только не надо так много слов. Разве я вправе отказаться, если вы так приглашаете? — Подняв голову, она увидела прямо перед собой ясный, чистый лунный диск, в свете которого, казалось, растаяла мгла, лежавшая у ней на сердце. Но, тут же опустив голову, она взглянула на Цзюе-миня и тихо напомнила ему: — Ты все же сходи в редакцию. Не знаю только, не поздно ли уже. Я не хочу, чтобы говорили, что ты пренебрегаешь работой. — Цзюе-минь молчал, и она добавила: — Видишь, они приглашают меня на пикник, мне здесь не будет скучно.

Счастливая улыбка скользнула по лицу Цзюе-миня.

— Я иду, — тихо ответил он и затем громко, обращаясь ко всем четверым, добавил: — Ну, вы повеселитесь здесь, а я пойду вперед. — И быстро ушел.

Шу-хуа и служанки не слышали, что сказала ему Цинь, и поэтому не поняли, почему он ушел один.