Паланкины Цзюе-синя и госпожи Чжоу остановились у большой гостиной дома Чжоу. Цзюе-синь и госпожа вышли и быстро прошли в дом.

Юнь, которая только что вышла из комнаты, завидев их, быстро спустилась по ступенькам и направилась к ним. Подойдя, она поприветствовала их и дрогнувшим голосом сказала:

— Мэю очень плохо… — Она всхлипнула и умолкла, не в силах продолжать.

— Не печалься, Юнь, — пытался успокоить ее Цзюе-синь. — Как он сейчас?

— Не могу сказать. Сейчас ему дают лекарство. На него просто страшно смотреть. Жена его все время плачет. Мне страшно было смотреть, поэтому я и убежала, — прерывающимся голосом рассказывала Юнь, вытирая глаза.

Цзюе-синь и госпожа Чжоу молча последовали за Юнь в комнату Мэя.

Там горели все свечи и лампы, но атмосфера была отнюдь не праздничная. Чжоу Бо-тао стоял у письменного стола, спиной к окну. Старая госпожа Чжоу сидела в плетеном кресле. Остальные — госпожа Чэнь, госпожа Сюй, Ян-сао, Фэн-сао и другие — стояли у кровати. Поздоровавшись со всеми, госпожа Чжоу и Цзюе-синь, не теряя времени на обычные любезности, быстро подошли к кровати больного.

На высоко взбитой подушке покоилось худое лицо Мэя, белое как полотно; глаза безжизненно смотрели в пространство, словно ничего не видя перед собой; сквозь полуоткрытый рот вырывалось хрипение. Его жена, склонившись и вытирая одной рукой слезы, в другой держала ложечку с микстурой, осторожно вливая лекарство в рот мужу. Мэй с трудом глотнул раз, другой. Затем голова его слегка качнулась, веки устало опустились.

— Ну, выпей еще несколько глотков, — негромко уговаривала его жена, поднося чашку, — еще полчашки осталось.

Мэй снова открыл глаза, взглянул на жену и с усилием прошептал:

— Не буду… тяжело мне…

— Потерпи еще немного. Выпьешь лекарство — полегче станет, — мягко успокаивала жена, подавляя страдание. — Ну, еще два глоточка, ладно?

— Ну, ладно, еще два, — нежно ответил Мэй, пытаясь улыбнуться жене. Она влила ему в рот ложечку микстуры. Он проглотил, но тут же сжал руку жены и не отпускал, не сводя глаз с жены. — Я виноват перед тобой, — шептал он, — я загубил твою жизнь. Ты ненавидишь меня, да? Но я не хочу уходить от тебя… — Слезы затуманили ему глаза.

— Не надо так мучиться. Если не хочешь пить лекарство, тогда закрой глаза и усни. И больше не говори, а то ты заставляешь меня плакать. — Сначала молодая женщина еще пыталась успокаивать его, сдерживая слезы, а затем расплакалась и отвернулась в сторону, не желая, чтобы он видел ее слезы. Когда она передавала чашку с лекарством Фэн-сао, он все еще сжимал ее руку, державшую ложечку.

Он несколько раз моргнул, и слезы медленно потекли по щекам.

— Для меня все кончено, — произнес он. — Я думаю только о том, что виноват перед тобой. В такие молодые годы оставить тебя вдовой. Я даже не оставил тебе наследника. У тебя никого не будет… Правда, Юнь добрая; она будет хорошо к тебе относиться. А тебе тоже нужно немного исправить характер — тогда я буду спокоен. — Увидав заплаканное лицо жены, он стал говорить тише и всхлипнул: на душе у него было очень тяжело. Как хочется жить! Он больше не мог видеть страданий жены и с трудом закрыл глаза, но тут же почувствовал, что сердце его страшно забилось, и снова открыл их. Он еще крепче сжал руку жены. Услышав рядом чей-то шепот, он обернулся и, заметив скорбное лицо Цзюе-синя, почувствовал благодарность. — Цзюе-синь! — вырвалось у него. Он еще услышал ответ Цзюе-синя, но силы уже оставили его. В горле что-то заклокотало, и он выплюнул большой сгусток крови, брызгая во все стороны: на одеяло, на руку и на рукав жены, себе на лоб и на щеки. Все испуганно уставились на него. Он потерял сознание.

Жена, не обращая внимания на то, что забрызгана кровью, была готова броситься на грудь мужу. Она жалобно звала его. Остальные столпились вокруг кровати и тоже, со слезами на глазах, звали его. Подошли Чжоу Бо-тао и старая госпожа Чжоу. Наконец, Мэй открыл глаза и обвел всех безжизненным взглядом. Зрачки, казалось, уже не могли больше двигаться. Он шевельнул губами — снова пошла кровь. Затем выпустил руку жены и навсегда закрыл глаза.

В комнате поднялся плач. Горше всех плакала жена. Став коленями на скамеечку перед кроватью, она схватила холодную руку мужа и жалобно рыдала, прижавшись лбом к одеялу. Юнь, стоявшая рядом, поднесла платок к глазам. Старая госпожа Чжоу плакала в своем кресле, но госпожа Чжоу вскоре успокоила ее. Захлебывалась рыданьями госпожа Чэнь; плакала Фэн-сао, жалея свою барышню. Всхлипывала, стоя с поникшей головой, госпожа Сюй. Видя, что госпожа Чжоу прекратила плач и стала успокаивать старую госпожу Чжоу, она стала в свою очередь успокаивать госпожу Чэнь. Но все попытки оказались безуспешными — так велика была печаль госпожи Чэнь; к этому чувству примешивалась и ненависть к мужу. Только Чжоу Бо-тао одиноко стоял у стола, не сводя глаз с постели и под влиянием общего настроения не удержался от слез.

Со слезами на глазах Цзюе-синь наблюдал все это. Но он не плакал; он страдал молча, не имея сил излить свое горе. Слезы, казалось, бушевали у него в душе. И рана его тоже была в душе. Казалось, он наблюдал собственную гибель. Это умерла частичка его самого — так он погибал уже не первый раз. Раз, еще раз — он все терпел, считая, что это рок, и постепенно подпуская смерть все ближе к себе. Предчувствие не обманывало его, он давно уже предвидел такую развязку, но его натура, его отношение к жизни были так надломлены, что он даже не сделал попытки избежать этой развязки. Глядя на умирающего, который бессильно лежал на постели, он вспоминал прошлые потери и чувствовал, что это — последнее предупреждение. Плач женщин казался ему страшным предзнаменованием; для него он имел совершенно иной, особый смысл.

Плач постепенно стих; дольше всех рыдала жена. Чжоу Бо-тао с мокрым от недавних слез лицом шагал взад и вперед по комнате, не принимая участия в разговоре госпожи Чэнь, старой госпожи Чжоу, госпожи Чжоу и других, обсуждавших предстоящие похороны.

Началась суета; люди безостановочно входили и выходили; каждый делал свое дело. Чжоу-гуй был послан по родственникам с оповещением. Цзюе-синь руководил служанками, снимавшими полог, но старая госпожа Чжоу послала его за гробом. Он, не раздумывая, повиновался, словно это была его прямая обязанность. Выйдя, он не обратил внимания на багровое небо; до слуха его донеслось слово «пожар», но он даже не поинтересовался, где горит, и поспешно сел в паланкин.

Выбрав гроб, он снова вернулся в дом Чжоу. Всю дорогу он слышал, как носильщики толковали о пожаре, но несчастье в семье так занимало его мысли, что ему было не до этого. Как только его паланкин остановился у особняка Чжоу, он увидел подбегающего к нему Юань-чэна.

— Я вас давно жду, барин! — сообщил перепуганный слуга. — В торговых рядах сильный пожар. Нам недавно сообщили. Я поспешил сюда, а вы только что отправились за гробом.

Этот удар, словно громом поразил Цзюе-синя. Все смешалось в его голове. Он растерянно взглянул наверх: зарево занимало уже полнеба. В лицо ему пахнуло ветром. «Почему же пожар случился в этот день? Всё против меня! Это — конец!» — подумал он. Голова у него разламывалась, под ложечкой ныло.

— Ждите меня здесь, — приказал он носильщикам, — а я сейчас же отправлюсь в торговые ряды.

Когда он вошел в дом, госпожа Чжоу не дала ему раскрыть рта.

— Что делать, Цзюе-синь? — тревожно спрашивала она. — Торговые ряды горят! Ты пойдешь туда?

— Конечно, мама. Сейчас же отправлюсь. Мне больше, некогда заниматься Мэем, — с тревогой и болью тихо ответил Цзюе-синь. Затем, поговорив еще немного со старой госпожой Чжоу, он поспешно вышел, никем не провожаемый. Когда он проходил по внутреннему дворику, ему вдруг почудилось, что рядом с ним идет Мэй и что-то говорит ему. Волосы зашевелились у него на голове, и он в ужасе оглянулся по сторонам.

Он все время подгонял носильщиков, и они не бежали, а летели. В голове стояло одно слово — «пожар»; он видел только одно — зарево на небе. Ветер то и дело шевелил занавеси паланкина, забираясь внутрь. Дождя не предвиделось. Паланкин его несся прямо туда, где полыхало зарево. Люди бежали сзади, о чем-то переговариваясь. Цзюе-синь слышал, как передний носильщик пробормотал:

— И надо же было, чтоб как раз сегодня вечером подул ветер! Ведь как полыхает! Разве тут что спасешь? — Цзюе-синь еще больше встревожился; ему оставалось только молча молиться в надежде, что пожар не усилится.

Носильщики бежали по знакомой дороге. В обычное время по ночам эта улица была пустынной, а сейчас здесь было весьма оживленно. Множество людей, разговаривая, быстро шли в одном направлении. Паланкин постепенно приближался к месту пожара, и сердце Цзюе-синя билось все сильнее: он стремился как можно быстрее прибыть туда, но в то же время боялся увидеть там более ужасное, чем мог себе представить. Когда паланкин завернул за угол, Цзюе-синь уже мог, подняв голову, видеть пожар. Это была настоящая стена огня: языки пламени то и дело вырывались из бушующего моря огня, и искры, словно огненные птицы, носились тут и там. Эта картина убила все надежды Цзюе-синя; он страшно побледнел.

До него донесся шум голосов, хотя до горящего здания было еще три улицы. Зарево освещало прилегающую улицу, заполненную морем людских голов. Если бросить взгляд прямо — пламя казалось вечерней зарей, висевшей в небе, над темными крышами домов. Паланкин двигался все медленнее, носильщики стали сбиваться с ноги. Кто-то толкнул паланкин, сбоку кричали что-то оскорбительное.

— Паланкин не пройдет, поворачивайте назад, — приказал полицейский, загораживая дорогу.

— Но наш барин работает в конторе торговых рядов, — возразил передний носильщик.

— Смотри, сколько народу! А на улице вещи лежат. Разве вы пройдете? — твердил полицейский.

Поняв, что спорить бесполезно, Цзюе-синь приказал:

— Лао-ли, опустите паланкин. Я пойду пешком.

Носильщики послушно опустили паланкин посреди улицы; Цзюе-синь вышел и приказал отнести паланкин в сторону и ждать его, а сам поспешно направился к толпе.

Но протиснуться сквозь густую толпу оказалось нелегким делом. Сзади напирали, передние не могли двинуться вперед, а иногда даже подавались назад. Зажатый в толпе, Цзюе-синь выискивал каждую щель, чтобы пролезть вперед, расталкивая людей и не обращая внимания на колкие замечания и ругань, которые в изобилии сыпались на него со всех сторон. Ценой больших усилий ему, наконец, удалось пройти одну улицу; у него даже нижняя рубашка пропотела насквозь от таких усилий.

Огонь теперь был ближе; Цзюе-синю казалось, что зарево уже окружает его и что он слышит шипение огня и треск горящего дерева. Улицы были запружены народом и вещами. Встречалось много знакомых лиц. Приказчики лавок, наблюдая за спасенной утварью, с видимым удовольствием пересказывали любопытным весь ход происшествия. Зеваки ахали и вздыхали, показывая пальцами на огонь. Иные носились взад и вперед, разыскивая знакомых, другие с узлами и корзинами в руках, отчаянно выдирались из толпы.

— Что ж нет пожарных? — услышал Цзюе-синь чей-то сердитый голос. — Неужели так и будем смотреть, как все сгорит дотла?

— Давно приехали. Да разве без воды что-нибудь сделаешь? — отвечал кто-то, видимо более осведомленный.

— Нет воды, так надо лезть на крышу и ломать, чтобы не дать огню распространиться, — недовольно вставил третий.

— Легко сказать — лезть на крышу! Кому это своей жизни не жалко? Заставь тебя полезть, если получаешь несколько юаней в месяц, — ты бы полез? — снова ответил второй.

— Хорошо еще, что вокруг здания высокий брандмауэр — огонь дальше не пойдет. По-моему, они хотят запереть его внутри: сгорит до конца — и все. А то чего бы пожарным машинам стоять у дверей без движения? — все так же недовольно проговорил третий голос.

Эти слова, словно тяжелый кулак, ударили Цзюе-синя. Он застыл на месте и, подняв голову, глядел на огонь. Огненные птицы разлетелись уже на полнеба; языки пламени, ослепительно яркие, стремительно рвались вверх. Теперь даже море черных голов перед глазами тоже стало огненным. Огонь был везде: на земле, в воздухе, в сердцах людей. Цзюе-синь с стесненным сердцем продолжал продвигаться вперед. Но на этот раз он не выдержал, силы покинули его, и он застрял в толпе, будучи не в силах двинуться ни взад, ни вперед. Он уже ни на что не надеялся; в мозгу у него бушевал огонь, и он думал лишь о том, какая огромная, разрушительная сила в огне. Его то толкали вперед, то оттесняли назад; вначале он был на середине улицы, затем постепенно его отжали вправо. Он раскраснелся и весь обливался потом. Голова пылала, все тело горело.

Вдруг чья-то рука легла ему на плечо, но он не обратил внимания.

— Цзюе-синь! — раздался знакомый голос. Он повернул голову и увидел рядом с собой Цзюе-миня — красного и потного. — Давно пришел? — спросил Цзюе-минь.

Уклонившись от прямого ответа, Цзюе-синь испуганно и вместе с тем радостно в свою очередь спросил его:

— Как ты здесь очутился? Пришел посмотреть на пожар? — Он совсем забыл о существовании еженедельника.

— Пришел посмотреть, что с нашей редакцией, — прямо ответил Цзюе-минь. — Но как ни старался, внутрь пройти не удалось. — На лбу его пролегли две-три складки. Лицо было взволнованно.

— С вашей редакцией, — повторил Цзюе-синь, только теперь вспомнив, что говорил ему Кэ-мин.

— Теперь, конечно, все сгорело. Я уж тут больше часа, но так и не был внутри, — возбужденно ответил Цзюе-минь.

Цзюе-синь неожиданно вздохнул: «Один трудный вопрос, можно сказать, разрешен». — И спросил брата: — Ничего не успели спасти?

— Еще не знаю. Может быть, кто-нибудь был там, когда начался пожар. Я еще никого не видел. На улице столько народу, что знакомых найти не так легко. Никак не ожидал, что встречу тебя. — И спросил заботливо: — А ты? У тебя в конторе ничего важного не осталось? Вынес свои приходо-расходные книги?

Цзюе-синь нахмурился.

— Это-то унес, и ничего важного там не осталось: я всегда всё уношу с собой. Но дядя Кэ-ань дал мне на тысячу юаней акций, и я запер их в секретер. Забыл унести. Это неприятно…

— Чего же тут неприятного? Тебя винить здесь не за что. Вряд ли тебе придется платить, — поспешил высказать свое мнение Цзюе-минь, которому не по душе были чрезмерные опасения брата. — Да и акции теперь ничего не стоят.

Занятые разговором, они не заметили, что в толпе вдруг произошло какое-то движение и их оттерли в сторону.

— Ты еще не знаешь их характера. Да, ведь были еще вклады тети Ван и Чэнь итай. Представляешь, какой крик они поднимут? Я просто боюсь их, — с болью произнес Цзюе-синь, остановившись и глядя на огонь. Пламя бушевало с неослабевающей силой, и тысячи ярких искр фейерверком врезались в воздух и разлетались во все стороны. Поднялся невообразимый шум, началась суматоха.

— Вечно ты заботишься об их делах — и все на свою голову. Оставил бы лучше себе время на другие занятия, — сочувственно упрекнул его Цзюе-минь.

— Ты совсем не понимаешь моего положения. Ну, подумай, чем я могу заняться? — страдальчески пояснил Цзюе-синь. — Я не такой, как вы все, я не столь удачлив. — Он всегда считал, что у них разная судьба с Цзюе-минем только потому, что он остался старшим после смерти отца.

Цзюе-минь, естественно, не был согласен с братом в уже хотел было заспорить, как вдруг услышал, что впереди кто-то зовет его. Взглянув туда, он увидел треугольное лицо Чжан Хой-жу, который направлялся прямо к нему. Цзюе-минь радостно пошел навстречу другу.

— Когда ты пришел? — спросил Цзюе-минь. — Почему Хуань-жу нет?

— Я немного опоздал. Пришел прямо от своего портного, — взволнованно отвечал Чжан Хой-жу. — Хуань-жу я не видел. Только что встретил Чэнь-чи и Ван-юна. Они говорят, что Хуань-жу успел что-то унести. Когда начался пожар, они все были в редакции. Услышали про пожар, видят суматоха началась — тоже перепугались. Хорошо, что ничего важного в редакции не было. — На лице Хой-жу не было ни печали, ни озабоченности.

— Но ведь если редакция сгорела, все придется прекратить! — недовольно сказал Цзюе-минь.

— О чем ты беспокоишься? Что у нас — народу мало? Гарантирую: меньше чем через две недели все будет в порядке. Гранки не сгорели — даже на неделю не придется прекращать выпуск. У нас дома можно временно расположить канцелярию.

— Прекрасно. У тебя, оказывается, больше идей, чем у меня. А я уже было растерялся, — похвалил товарища довольный Цзюе-минь.

— Тогда пойдем поищем Чэнь-чи и других, — весело произнес Чжан Хой-жу. — Вместе отправимся к Фан Цзи-шуню обсудить положение. Они где-то впереди.

— Хорошо, мне тоже нечего делать, — с готовностью согласился Цзюе-минь. Обернувшись, он увидел, что Цзюе-синь все еще стоит позади него и улыбнулся: — Ты еще здесь, Цзюе-синь? Не собираешься домой?

— Сейчас пойду, — кивнул Цзюе-синь. — Вы идите.

— Что-то вид у тебя неважный. Да и в самом деле, какой смысл стоять здесь? Тебе ведь не пробраться вперед. Возвращайся лучше домой, отдохни, — заботливо посоветовал Цзюе-минь. — Ну, я пошел. Скоро буду дома. — И, не дожидаясь ответа Цзюе-синя, потянул Чжан Хой-жу за руку и стал проталкиваться вперед, в самую гущу толпы.

Цзюе-синь тупо смотрел ему вслед. Сначала он еще видел, как мелькала голова брата над другими, которые были пониже; затем впереди началась давка, три-четыре человека, с криком выбираясь из толпы, сбили Цзюе-синя с ног, а когда он поднялся, Цзюе-минь уже бесследно исчез.

Постояв немного и задыхаясь от какого-то гнетущего чувства, Цзюе-синь решил возвращаться домой. Обернувшись, он увидел, что сзади тоже полным-полно народу: виднелись только двигающиеся головы, да слышался какой-то неразборчивый гул — что-то происходило. Цзюе-синь растерялся и подавленный стоял на своем месте, не замечая ни толчеи, ни давки. Без каких-либо усилий с его стороны, он был мало-помалу продвинут вперед и, словно колеблемая волнами щепка, пронесен пол-улицы. Неожиданно у закрытых дверей какой-то лавки он увидел служителя конторы и, громко окликнув его по имени, поспешил к нему.

Тот, увидев Цзюе-синя, не дал ему раскрыть рта и начал изливать свои жалобы:

— Подумайте, господин Гао! Ведь все сгорело! Я только и успел вытащить, что чемодан да постель. Видели? Ну, прямо печка с закрытой дверцей. Сколько лет прожил, а такого пожара не видел. Да еще ветер поддувает. Огонь людей обогнал. Еще секунда — и я не выскочил бы. — В руке у него был небольшой чемоданчик, подмышкой — свернутые постельные принадлежности. Лицо его все еще выражало страх.