Прощай, красавица

Чандлер Реймонд

Знаменитый роман Рэймонда Чандлера, чьи книги о частном сыщике Филипе Марлоу не только заложили основы жанра «крутого» детектива, но и стали современной классикой в самом широком смысле. На сюжеты Чандлера сняты несколько эталонных фильмов-нуар, и для многих образ Марлоу прочно ассоциируется с личностью Хамфри Богарта, несколько раз снимавшегося в этой роли. Но Богарт не был первым: еще до его «Долгого сна» были сделаны две экранизации романа «Прощай, любимая» – с Джорджем Сандерсом в 1942 году и с Диком Пауэллом в 1944-м; третья экранизация появилась уже в 1975 году, и в этом фильме Филипа Марлоу сыграл Роберт Митчем. Марлоу представляет собой новый тип детективного героя: он романтик, сентиментальный рыцарь, всегда сохраняющий свою индивидуальность и соблюдающий кодекс чести. Он не ищет приключений – они сами его находят. Как в тот мартовский день, когда он всего лишь напомнил одному верзиле, что за выпивку надо платить. Их пути еще пересекутся – ведь оба ищут одну и ту же красотку…

 

Raymond Chandler

FAREWELL, MY LOVELY

Copyright © 1940 by Raymond Chandler

Copyright renewed 1967 by Mrs Helga Greene

This edition is published by arrangement with Ed Victor Ltd. and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Серия «Азбука-классика»

© Д. Вознякевич, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

 

1

Началось все на Сентрал-авеню, в одном из смешанных кварталов, заселенных пока что не только неграми. Я вышел из крохотной парикмахерской на три кресла – там, как полагали в одном бюро по трудоустройству, мог временно работать некий Димитриос Алейдис. Дело было не бог весть каким. Супруга изъявила готовность слегка раскошелиться, дабы вернуть мужа домой.

Я так его и не нашел, а миссис Алейдис так мне ничего и не заплатила.

Кончался март, день был теплым, я стоял возле парикмахерской, созерцая броскую вывеску на втором этаже игорно-питейного заведения, именуемого «Флориан». Вывеска привлекла внимание еще одного человека. Он таращился на грязные окна кафе с восторженностью иммигранта из Восточной Европы, наконец узревшего статую Свободы. Это был довольно крупный мужчина – правда, не выше шести футов пяти дюймов и не шире пивной цистерны. Стоял он футах в десяти от меня. Руки его свисали вдоль туловища, между огромных пальцев дымилась забытая сигара.

Стройные невозмутимые негры, проходя мимо, бросали в его сторону торопливые взгляды. На этого детину стоило посмотреть. Он был в ворсистой фетровой шляпе, сером спортивном пиджаке, застегнутом на белые пуговицы величиной с теннисный мяч, коричневой рубашке с желтым галстуком, отглаженных в стрелку брюках из серой фланели и туфлях крокодиловой кожи с белым рисунком. Из нагрудного кармана свисал платок, такой же ярко-желтый, как и галстук. Шляпу украшала парочка разноцветных перьев, хотя без них можно было бы и обойтись. Даже на Сентрал-авеню, где люди одеты не скромнее всех в мире, он выглядел так же неприметно, как тарантул на ломтике белого воздушного пирога.

На его бледном лице проступала щетина. Видимо, он быстро обрастал. Волосы вились, густые брови почти сходились над широким носом. Уши для человека такого роста были маленькими, почти изящными, глаза блестели, словно увлажнившиеся, что в общем-то характерно для серых глаз. Постояв, будто статуя, он наконец улыбнулся, неторопливо подошел к дверям, ведущим к лестнице на второй этаж, одним толчком распахнул их, бросил холодный, ничего не выражающий взгляд в одну сторону, в другую и вошел внутрь. Будь он поменьше ростом и поскромнее одет, я бы принял его за грабителя. Но не идти же на дело в подобном наряде, да еще при таком телосложении.

Двери закачались на петлях. Не успели они замереть, как опять с силой распахнулись. Что-то перелетело через тротуар и приземлилось между стоящими машинами. Упав на руки и колени, оно издало пронзительный жалобный вопль, словно загнанная в угол крыса, с трудом поднялось, надело шляпу и шагнуло на тротуар. Это был худощавый, узкоплечий коричневый парень в лиловом костюме с гвоздикой в петлице. Темные волосы его были прилизаны. С минуту он скулил, не закрывая рта. Прохожие без особого интереса поглядывали на него. Потом он поправил шляпу, прошмыгнул к стене и молча зашагал прочь косолапой походкой.

Наступила тишина. Движение на улице возобновилось. Я подошел к дверям и остановился перед ними. Теперь они замерли. Все это совершенно меня не касалось. Поэтому я приоткрыл их и заглянул.

Из темноты вынырнула ручища, на которой я мог бы усесться, и вцепилась мне в плечо, превращая его в кашу. Потом втянула меня внутрь и небрежно поставила на ступеньку лестницы. Передо мной оказалось только что виденное лицо. Глубокий мягкий голос негромко произнес:

– Что здесь нужно черномазым? Растолкуй-ка мне, дружище.

Было темно. Тихо. Сверху чуть слышно доносились голоса, но на лестнице были мы одни. Гигант торжествующе смотрел на меня и продолжал уродовать мое плечо.

– Мне тут попался один негритос. Так я его вышвырнул. Видел, как он вылетел?

Гигант выпустил меня. На перелом было не похоже, но рука онемела.

– Чего ж ты хочешь? – сказал я, потирая плечо. – Это негритянское кафе.

– Не болтай ерунды, приятель, – негромко, словно четверка тигров с набитым брюхом, промурлыкал гигант. – Здесь работала Вельма. Малышка Вельма.

И опять потянулся к моему плечу. Я хотел увернуться, но он оказался быстрым, как кошка. Железные пальцы снова принялись разжевывать мои мышцы.

– Угу, – сказал гигант. – Малышка Вельма. Целых восемь лет не виделся с ней. Говоришь, тут заведение для черномазых?

Я хрипло подтвердил.

Он втащил меня еще на две ступеньки. Я стал вырываться. Пистолета у меня не было. Оружие для поисков Димитриоса Алейдиса не требовалось. Да и вряд ли имело бы смысл хвататься за пистолет. Гигант, скорее всего, отнял бы его у меня и сожрал.

– Поднимись, посмотри сам, – сказал я, стараясь не выдавать голосом боли.

Гигант снова отпустил меня. Посмотрел с какой-то печалью в серых глазах.

– У меня хорошее настроение, – сказал он. – И я никому не позволю его портить. Пошли наверх, промочим глотку.

– Тебя не обслужат. Это негритянское кафе.

– Я не видел Вельмы восемь лет, – сказал он глубоким, печальным голосом. – Восемь долгих лет прошло с тех пор, как я простился с ней. И шесть лет не получал от нее писем. Но это ей придется объяснить. Работала она здесь. Красавица. Ну что, идем наверх?

– Ладно! – выкрикнул я. – Пошли. Только не тащи меня. Дай идти самому. Я здоров. Я взрослый. Сам хожу в туалет и все такое прочее. Не тащи.

– Малышка Вельма работала здесь, – с нежностью произнес гигант. Меня он не слушал.

Мы пошли наверх. Он позволил мне идти самому. Плечо у меня ныло. Затылок взмок.

 

2

Такие же двери, как внизу, отделяли верхнюю площадку лестницы от пространства за ними. Гигант небрежно распахнул их большим пальцем, и мы вошли в зал – длинное узкое помещение, не особенно чистое, не особенно светлое, не особенно веселое. В углу за игорным столом болтала и напевала группа негров. Справа у стены располагалась стойка. Остальная часть зала была занята маленькими круглыми столиками. За ними сидело несколько посетителей, мужчины и женщины, сплошь негры.

Пение у игорного стола внезапно оборвалось, свет над ними погас. Наступило молчание, тяжелое, как полузатопленная лодка. На нас уставились глаза, карие на лицах всевозможных оттенков, от серого до совершенно черного. Головы медленно поворачивались к нам, глаза сверкали в глухом, враждебном молчании людей иной расы.

У входа за стойкой сидел, привалясь к ней грудью, рослый, крепкий негр без пиджака, с розовыми нарукавными резинками и бело-розовыми подтяжками, скрещенными на широкой спине. Сразу было видно, что это вышибала. Он медленно опустил приподнятую ногу, неторопливо обернулся, провел по губам широким языком и воззрился на нас. Лицо его было обезображено, – казалось, по нему не лупили разве что ковшом экскаватора. Все в шрамах, шишках, вмятинах, швах. Этому лицу уже ничего не было страшно. Его уродовали всем, что только можно себе представить. Короткие курчавые негритянские волосы начинали седеть, одно ухо было без мочки.

Вышибала был грузным, плечистым. С крепкими, мощными ногами, слегка кривыми, что у негров бывает нечасто. Он еще раз облизнул губы, улыбнулся и направился в нашу сторону походкой человека, привыкшего давать волю кулакам. Гигант молча поджидал его.

Негр с розовыми нарукавными резинками уперся массивной коричневой пятерней гиганту в грудь. Пятерня походила на лопату. Гигант не шелохнулся. Вышибала одарил его любезной улыбкой:

– Белых не обслуживаем, браток. Только для цветных.

Гигант повел маленькими серыми печальными глазами, осматривая зал. Щеки его чуть порозовели.

– Негритянский шалман, – сердито буркнул он под нос. И, повысив голос, спросил вышибалу: – Где Вельма?

Вышибала не засмеялся в открытую. Вертя головой, он стал со всех сторон оглядывать гиганта, его коричневую рубашку и желтый галстук, грубый серый пиджак и белые пуговицы. Глянул на крокодиловые туфли и негромко хохотнул. Было похоже, что он потешается. Мне даже стало немного жаль его. Он снова негромко заговорил:

– Вельма, говоришь? Здесь тебе не будет никакой Вельмы, браток. Ни выпивки, ни девочек, ничего. Кроме отправки за дверь, белый, кроме отправки за дверь.

– Вельма работала здесь, – сказал гигант. Почти задумчиво, словно бродил в одиночку по лесу и собирал фиалки.

Я достал платок и снова вытер затылок.

Вышибала неожиданно расхохотался.

– Ну как же, – сказал он, бросив через плечо быстрый взгляд на публику. – Работала. Но больше не работает. Ушла на пенсию. Ха. Ха.

– Убери свою грязную лапу с моей рубашки, – сказал гигант.

Вышибала нахмурился. К подобному обращению он не привык. Убрав руку с рубашки, он сжал ее в кулак, напоминающий размером и цветом большой баклажан. Ему надо было думать о своей работе, репутации крутого парня, престиже. Думал он всего лишь секунду и оплошал. Резко вскинув локоть, он нанес гиганту короткий сильный удар в челюсть. По залу пронесся негромкий вздох.

Удар был хорош. С выносом плеча, с разворотом корпуса. Этот человек знал толк в таких делах. Но голова гиганта подалась всего лишь на дюйм. Не пытаясь блокировать удар, он принял его, слегка встряхнулся, негромко хмыкнул и схватил вышибалу за горло.

Вышибала попытался двинуть его коленом в пах. Гигант оторвал его от пола, повернул и чуть расставил ноги, скользнув по затертому линолеуму своими шикарными туфлями. Перегнув негра назад, он ухватил его правой рукой за пояс. Пояс лопнул, как надрезанная веревка. Гигант приложил свою огромную ладонь к спине вышибалы, приподнял его и швырнул. Вертясь, дергаясь и размахивая руками, вышибала полетел через весь зал. Трое негров отскочили в сторону. Опрокинув столик, вышибала шмякнулся о плинтус с таким грохотом, что, пожалуй, было слышно в Денвере. Ноги его дернулись. Потом он замер.

– Кое-кто, – произнес гигант, – плохо представляет, когда можно наглеть. – И обернулся ко мне: – Ладно. Пошли, пропустим по стаканчику.

Мы направились к стойке. Посетители, превратясь в безмолвные тени, бесшумно проносились через зал и по одному, по двое, по трое выскальзывали из дверей. Беззвучно, словно тени на траве. Двери даже не успевали качнуться.

Мы сели за стойку.

– Виски-сауэр, – сказал гигант. – Говори, чего тебе.

– То же самое, – сказал я.

Дожидаться нам не пришлось.

Гигант бесстрастно опрокинул в горло виски из толстого низкого стакана. И мрачно уставился на бармена – худощавого испуганного негра в белой куртке, ковылявшего так, словно у него болели ноги.

– Ну а ты знаешь, где Вельма?

– Вельма, говорите? – заскулил бармен. – В последнее время я ее тут не видел. Долго уже не видел, сэр.

– Давно ты здесь?

– Сейчас скажу.

Отложив полотенце, бармен наморщил лоб и стал загибать пальцы:

– Месяцев девять, пожалуй. Около года. Примерно…

– Шевели же мозгами, – сказал гигант.

Бармен захихикал, кадык его задергался, как обезглавленный цыпленок.

– И давно тут заведение для черномазых? – ворчливо спросил гигант.

– Что вы сказали?

Гигант сжал кулак, стакан почти скрылся в нем.

– Лет пять, не меньше, – сказал я. – Этот парень ничего не знает о белой женщине по имени Вельма. И никто здесь не знает.

Гигант посмотрел на меня так, словно я только что вылупился. Виски, похоже, не улучшил его настроения.

– А тебя кто просит соваться, черт возьми?

Я улыбнулся. Широко и дружелюбно.

– Мы же вместе пришли. Не помнишь?

Гигант ответил вялой, невразумительной белозубой усмешкой.

– Виски-сауэр, – приказал он бармену. – И пошевеливайся. Живей, живей.

Бармен засуетился, вращая белками глаз. Я повернулся спиной к стойке и оглядел зал. Теперь здесь не было никого, кроме бармена, гиганта и меня да еще вышибалы, треснувшегося о стену. Вышибала двигался еле-еле, словно с громадным трудом и болью. Тихо, как муха с оборванными крылышками, он полз за столиками вдоль плинтуса, внезапно постаревший, внезапно разуверившийся в себе. Я смотрел, как он ползет. Бармен поставил еще два виски-сауэр. Гигант бросил равнодушный взгляд на ползущего вышибалу и больше не обращал на него внимания.

– От прежнего заведения ничего не осталось, – пожаловался он. – Тут была небольшая эстрада, оркестр и уютные комнатки, куда ходили поразвлечься. Вельма пела. Рыженькая, красивая на загляденье. Мы собирались пожениться, только кто-то донес о том деле.

Я взял второй стакан. Мне это приключение уже стало надоедать.

– О каком деле?

– Где, по-твоему, я пропадал восемь лет?

– Ловил бабочек.

Гигант ткнул себя в грудь похожим на банан указательным пальцем:

– Отбывал срок. Мэллой моя фамилия. За силу меня прозвали Лось Мэллой. Я грабанул «Грейт Бенд банк». Сорок тысяч. Сам, в одиночку. Недурно, а?

– Теперь будешь их тратить?

Гигант бросил на меня колючий взгляд. Позади нас послышался какой-то шум. Вышибала уже поднялся на ноги и стоял, чуть пошатываясь. Он держался за ручку двери позади игорного стола. Потом открыл дверь и ввалился туда. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

– Что там такое? – спросил Лось Мэллой.

Глаза бармена забегали и с трудом остановились на двери, за которой скрылся вышибала.

– Т-там контора, сэр. Кабинет мистера Монтгомери. Хозяина.

– Может, он знает, – сказал гигант и проглотил свой виски одним глотком. – Только наглеть ему не стоит. Двое уже пытались.

Он неторопливо пошел к двери легким шагом, не опасаясь ничего на свете. Заслонил своей огромной спиной весь проем. Дверь оказалась заперта. Лось дернул ручку, сбоку отлетел кусок филенки. Потом вошел и прикрыл за собой дверь.

Наступила тишина. Я смотрел на бармена. Бармен – на меня. Взгляд его стал задумчивым. Он протер стойку, вздохнул и опустил правую руку.

Я подскочил и перехватил ее. Рука была тонкой, хрупкой. Не выпуская руки, я улыбнулся ему:

– Что там у тебя, малыш?

Бармен навалился на мою руку, облизнул губы и ничего не ответил. Лоснящееся лицо его посерело.

– Это крутой человек, – сказал я. – И легко выходит из себя. Так на него действует выпивка. Он разыскивает женщину, которую знал раньше. Здесь было заведение для белых. Улавливаешь?

Бармен облизнул губы.

– Он долго пропадал, – сказал я. – Восемь лет. И похоже, не представляет, как это долго, хотя, мне думается, они показались ему вечностью. Улавливаешь?

– Я думал, вы с ним заодно, – протянул бармен.

– Пришлось составить ему компанию. Он задал мне внизу один вопрос, а потом потащил сюда. Я вижу его впервые. Но с такими лучше не ссориться. Что там у тебя?

– Обрез, – сказал бармен.

– Тсс. Это противозаконно, – прошептал я. – Слушай, будем действовать вместе. Есть еще что?

– Пистолет, – ответил бармен. – В сигарной коробке. Пусти руку.

– Отлично, – сказал я. – А теперь отойди в сторону. Спокойней. Хвататься за оружие повременим.

– Еще чего, – ощерился бармен, пытаясь вырваться. – Еще…

Он не договорил. Глаза его закатились. Голова дернулась.

Из-за двери позади игорного стола раздался гулкий отрывистый звук. Можно было подумать, что хлопнула дверь. Но я так не думал. Бармен тоже.

Он замер. Челюсть его отвисла. Я прислушался. Больше ни звука. Я торопливо бросился к входу за стойку. Прислушивался я слишком долго.

Дверь со стуком распахнулась, Лось Мэллой неторопливо, спокойно шагнул вперед и замер в уверенной позе, с широкой усмешкой на бледном лице.

Армейский кольт сорок пятого калибра в его ручище казался детской игрушкой.

– Без фокусов, – лениво предупредил он. – Руки на стойку.

Бармен и я положили руки на стойку.

Лось Мэллой окинул взглядом зал и молча направился к нам, усмешка его была напряженной, застывшей. Даже в своем наряде он походил на человека, способного ограбить банк в одиночку.

– Подними лапы, черномазый, – негромко сказал он, подойдя к стойке.

Бармен задрал руки. Гигант подошел ко мне и старательно ощупал меня левой рукой. Дыхание гиганта обжигало мне шею. Потом я перестал его ощущать.

– Мистер Монтгомери тоже не знал, где Вельма, – сказал гигант. – И хотел объясниться со мной – при помощи этой штуки.

Он похлопал по пистолету твердой ладонью. Я неторопливо обернулся и взглянул на него.

– Да, – сказал гигант. – Ты меня опознаешь. Ты меня не забудешь, приятель. Только скажи ищейкам, что главное – это осторожность.

И поиграл пистолетом.

– Ну пока, хлюпики. Я пошел на трамвай. – И направился к лестнице.

– Ты не расплатился за выпивку, – сказал я.

Гигант остановился и пристально поглядел на меня:

– Может, ты и прав, но лучше не настаивай.

Потом вышел, и было слышно, как он затопал вниз по лестнице.

Бармен нагнулся. Я бросился за стойку и оттолкнул его. Под стойкой на полке лежал прикрытый полотенцем дробовик с укороченным стволом. А рядом коробка из-под сигар, в ней оказался автоматический пистолет тридцать восьмого калибра. Я забрал и пистолет, и обрез. Бармен прижался спиной к посудной полке.

Выйдя из-за стойки, я направился к распахнутой двери за игорным столом. Там был едва освещенный коридор в форме буквы Г. На полу валялся без сознания вышибала с ножом в руке. Я нагнулся, взял нож из вялой руки и швырнул на черную лестницу. Дышал вышибала прерывисто.

Переступив через него, я открыл дверь с черной облупленной надписью «Контора».

У окна, наполовину заколоченного досками, стоял небольшой обшарпанный стол. За столом сидел человек, торс его был совершенно прямой. Спинка стула доходила до основания шеи, сложенной пополам, словно платок или дверная петля. Голова была запрокинута так, что нос указывал на заколоченное окно.

Правый ящик стола был выдвинут. В нем лежала газета со следами смазки. Пистолет, наверное, появился оттуда. Возможно, при зарождении эта идея казалась удачной, но положение головы мистера Монтгомери доказывало ее порочность.

На столе стоял телефон. Я положил обрез и, прежде чем звонить в полицию, пошел и запер дверь.

Так я чувствовал себя в большей безопасности, и мистер Монтгомери, похоже, ничего не имел против.

Когда парни из патрульной машины затопали по лестнице, вышибала и бармен куда-то скрылись, оставив заведение на меня.

 

3

Дело это поручили Налти, узколицему брюзге с длинными желтыми пальцами; говоря со мной, он почти все время держал их сплетенными на колене. Это был прикрепленный к 77-му участку лейтенант сыскной полиции, беседовали мы с ним в голой комнатушке, у стен друг против друга стояли два маленьких столика, разойтись вдвоем между ними не удалось бы. На полу был грязно-бурый линолеум, в воздухе стоял запах сигарных окурков. Рубашка Налти была заношена до дыр, обшлага пиджака он завернул вовнутрь. Судя по его затрапезному виду, он был честен, но вряд ли пригоден для розысков Лося Мэллоя.

Налти зажег недокуренную сигару, швырнул спичку на пол, где их валялась уже целая куча, и недовольно произнес:

– Черномазые. Опять убийство черномазого. Я прослужил восемнадцать лет в этом управлении, черт бы его побрал, и вот чем занимаюсь. Ни снимка тебе в газете, ни статейки, ни хотя бы четырех строк в разделе объявлений.

Я промолчал. Налти взял мою визитную карточку, повторно ознакомился с ней и бросил на стол.

– Филип Марло. Частный детектив. Из этой публики, значит. Черт, вид у тебя довольно внушительный. Что ты делал все это время?

– Какое?

– Пока Мэллой свертывал шею тому негритосу?

– Находился в другой комнате, – ответил я. – Мэллой не предупредил меня, что намерен сломать кому-то шею.

– Смейся надо мной, – с горечью произнес Налти. – Ну смейся же. Надо мной все потешаются. Одним больше – не все ли равно? Бедный старина Налти. Каждый старается отпустить по его адресу парочку острот. Вечная мишень для насмешек.

– Смеяться ни над кем не собираюсь, – сказал я. – Говорю вам правду – я был в другой комнате.

– Ясно, ясно, – сказал Налти, выпуская струю вонючего сигарного дыма. – Я же был там и все видел. Пушку не носишь?

– На такой работе – нет.

– Какой «такой»?

– Я разыскивал парикмахера, который сбежал от жены. Она надеялась, что я уговорю его вернуться.

– Парикмахер негр?

– Нет, грек.

– Ладно, – сказал Налти и сплюнул в мусорную корзину. – Как вы встретились с этим Мэллоем?

– Я уже говорил. Оказался там я случайно. Он вышвырнул негра из дверей кафе, а я сдуру сунулся поглазеть, что происходит. И он втащил меня наверх.

– Подталкивал пистолетом в спину?

– Нет, оружия у него тогда не было. Во всяком случае, он его не вынимал. Этот пистолет, видимо, Лось отнял у Монтгомери. А наверх он меня просто внес. Иной раз я не прочь дать отдых ногам.

– Что-то не верится, – заявил Налти. – Так уж это легко – внести тебя наверх.

– К чему спорить? – сказал я. – Этого человека я видел, а вы – нет. Меня или вас он мог бы носить на часовой цепочке вместо брелока. Пока он не ушел, я и не знал, что там кто-то убит. Выстрел я слышал, но решил, что негр выстрелил с перепугу, а Мэллой отнял у него пистолет.

– А почему ты так решил? – спросил Налти почти учтиво. – Грабил банк он с пистолетом, не так ли?

– По одежде. Если б Мэллой собирался кого-то убить, то не стал бы так наряжаться. Он искал свою бывшую подружку по имени Вельма. Она работала во «Флориане», или как там называлось это заведение, пока не перешло к неграм. Там-то он и был арестован. Вы найдете его.

– Еще бы, – сказал Налти. – Такого детину, да еще так разодетого. Запросто.

– У него, наверное, есть другой костюм, – сказал я. – И машина, и укрытие, и деньги, и дружки. Но вы его найдете.

Налти опять сплюнул в мусорную корзину.

– Найду, – сказал он, – к тому времени, когда в третий раз вставлю себе зубы. Сколько человек заняты этим делом? Один. И знаешь почему? О таких делах в газетах – ни строчки. Как-то на Восемьдесят четвертой Восточной пятеро черных устроили поножовщину. Один был уже холодным. Вся мебель, стены и даже потолок в кровище. Я отправился туда, вижу – парень из «Кроникл», репортер, сходит с крыльца и садится в машину. Скривил рожу, говорит: «Негритосы, ну их к черту», плюхнулся на сиденье и укатил. В дом даже и не вошел.

– Может, Лось нарушил правила условного освобождения, – сказал я. – В таком случае вам дадут кого-то в помощь. Только берите его осторожно, а то он разделается и с двумя нарядами полиции. Уж тогда о вас напишут в газетах.

– И отстранят от этого дела, – фыркнул Налти.

На его столе зазвонил телефон. Потом он что-то записал в блокнот, и в его глазах появился легкий блеск, напоминающий отдаленный свет в пыльном коридоре.

– Ага, Мэллой у них значится. Звонили из архива. Имеются его пальчики, фото и прочее. Уже кое-что.

Он уставился в блокнот:

– Черт возьми, ну и экземпляр! Рост шесть футов пять с половиной дюймов, вес без галстука двести шестьдесят пять фунтов. Вот это парнище! Ну черт с ним. О его розыске объявят по радио. Видимо, после перечня угнанных автомобилей. И придется ждать, делать нечего.

Сигара его полетела в плевательницу.

– Попытайтесь найти эту Вельму, – посоветовал я. – Мэллой будет ее искать. Ведь с этого все и началось. Займитесь Вельмой.

– Займись сам, – сказал Налти. – Я уже лет двадцать не бывал в публичных домах.

Я поднялся, сказал: «Идет» – и направился к выходу.

– Эй, погоди, – сказал Налти. – Я пошутил. Ты ж очень занят, так ведь?

Я остановился у двери, повертел сигарету в пальцах и взглянул на него.

– Значит, у тебя найдется время поискать эту дамочку. Мысль неплохая. Может, и раскопаешь чего-нибудь. Работай в открытую, делов-то.

– С какой стати мне ее искать?

Налти с грустным видом развел своими желтыми руками. Улыбка его была хитрой, как сломанная мышеловка.

– У тебя возникали осложнения с нашими ребятами. Не отрицай. Я слышал. Впредь тебе не помешает иметь друга.

– И что мне это даст?

– Послушай, – настойчиво сказал Налти. – Я просто тихий человек. Но в этой конторе любой человек может сделать для тебя много полезного.

– Поработать из дружеских чувств – или вы что-то платите деньгами?

– Никаких денег, – сказал Налти и сморщил свой желтый унылый нос. – Но мне нужна небольшая помощь. С последней перетряски дела идут очень плохо. Я этого не забуду, друг. Никогда.

Я взглянул на часы:

– Ладно, если что надумаю, то сообщу вам. А когда придет фотография, опознаю ее. После того, как вы угостите меня обедом.

Мы обменялись рукопожатием, я прошел по грязному коридору и спустился по ступеням к своей машине.

С тех пор как Лось Мэллой покинул «Флориан» с армейским кольтом в руке, прошло два часа. Я пообедал в аптеке-закусочной, купил пинту бурбона, поехал на восток к Сентрал-авеню, а там свернул на север. Догадки мои были зыбкими, как марево над тротуаром.

Взялся я за это дело лишь из любопытства. Но честно говоря, у меня вот уже месяц не было никакой работы. Даже бесплатная работа – хоть какое-то разнообразие.

 

4

Кафе «Флориан», разумеется, было закрыто. Перед ним сидел в машине явный шпик и вполглаза читал газету. Я не мог понять, зачем это нужно. Лося Мэллоя там никто не знал. Вышибалу и бармена не нашли. Жители квартала утверждали, что знать их не знают.

Я медленно проехал мимо, остановил машину за углом, и перед моим взором оказался негритянский отель, стоящий наискось от «Флориана» на другой стороне улицы. Назывался он «Сан-Суси». Я вылез из машины, пересек улицу и вошел туда. Ковровая дорожка, по сторонам ее – два ряда пустых жестких стульев. В тусклой глубине виднелась конторка, за ней, прикрыв глаза и сложив перед собой пухлые коричневые руки, сидел лысый мужчина. Он дремал или притворялся дремлющим. На нем был галстук с широким концом, завязанный, по всей видимости, где-то в конце прошлого века. Булавку украшал зеленый камень чуть поменьше яблока. Большой отвислый подбородок спадал на галстук мягкими складками, холеные руки были спокойно сложены, на красном маникюре проступали сероватые полумесяцы.

Штампованная металлическая табличка у его локтя гласила: «Отель находится под охраной Международного объединения агентств».

Когда спокойный коричневый человек вопросительно глянул на меня одним глазом, я указал на табличку:

– Из ООО, с проверкой. Есть какие-нибудь неприятности?

ООО – это отдел охраны отелей, занимается он теми, кто подделывает чеки и удирает по черным лестницам, оставляя неоплаченные счета и набитые кирпичами чемоданы.

– Неприятности, братец, – ответил портье высоким, звучным голосом, – у нас только-только прекратились. – И, понизив голос на пять или шесть тонов, спросил: – Как, вы сказали, ваше имя?

– Марло. Филип Марло.

– Хорошее имя, братец. Ясное и веселое. Выглядите вы сегодня недурно. – Он снова понизил голос: – Только вы не из ООО. Я не видел никого оттуда уже много лет. – И, разведя руками, лениво указал на табличку: – Куплена с рук, братец. Просто для виду.

– Ладно, – сказал я, облокотился на стойку и стал вертеть полудолларовую монету на голой исцарапанной поверхности. – Слышал, что произошло во «Флориане» сегодня утром?

– Не помню, братец, может, и слышал. – Но теперь он открыл оба глаза и неотрывно смотрел на блики вертящейся монеты.

– Прикончили хозяина, – сказал я. – Некоего Монтгомери. Сломали шею.

– Да упокоит Господь его душу, братец. – Голос понизился снова. – Вы полицейский?

– Частный сыщик по секретному делу. И я сразу же вижу, может ли человек хранить секреты.

Портье изучающе посмотрел на меня, потом опять прикрыл глаза и задумался. Снова неторопливо открыл их и уставился на вертящуюся монету. Оторвать взгляд от нее было выше его сил.

– Кто же это? – негромко спросил он. – Кто прикончил Сэма?

– Один бандит, только что из тюрьмы. Он разозлился, что кафе не для белых, как, видимо, было раньше. Может, ты помнишь?

Портье не ответил. Монета с легким звоном упала, подскочила и замерла.

– В долгу не останусь, – сказал я. – Могу прочесть тебе главу из Библии или поднести стаканчик. На выбор.

– Библию, братец, я читаю в кругу семьи. – Взгляд его был ясным, льстивым, неотрывным.

– Может, ты недавно пообедал, – сказал я.

– Обед, – сказал портье, – такая штука, без которой человек моей комплекции и характера старается обходиться. – Голос понизился. – Зайдите сюда.

Я зашел за стол, достал из кармана плоскую бутылку бурбона и поставил на полку. Затем вернулся на прежнее место. Портье нагнулся и стал пристально ее разглядывать. Вид у него был довольный.

– Братец, этим вы ничего не добьетесь, – сказал он. – Но я буду рад пропустить глоток за компанию с вами.

Открыв бутылку, портье поставил на стол два стаканчика и осторожно наполнил их до краев. Поднял один, старательно понюхал и, оттопырив мизинец, опрокинул в рот.

Распробовав виски, он подумал, кивнул и сказал:

– Эта штука из нужной бутылки, братец. Чем могу быть полезен? В этой округе нет ни единой трещинки на тротуаре, которой бы я не знал. Да, сэр, у хорошего человека и виски хороший.

И снова наполнил свой стаканчик.

– У Сэма приличное, тихое заведение, – сказал он. – Там за целый месяц никого не пырнули ножом.

– Как оно называлось лет шесть-восемь назад, когда было заведением для белых?

– Световые надписи стали дорого стоить, братец.

Я кивнул:

– Так и думал, что название осталось прежним. Если б оно изменилось, Мэллой, наверное, сказал бы об этом. А кто был владельцем кафе?

– Удивляете вы меня, братец. Этого несчастного грешника звали Флориан. Майк Флориан.

– И что же случилось с Майком Флорианом?

Негр учтиво развел своими коричневыми руками. Голос его был печальным и звучным.

– Умер он, братец. Господь прибрал его. Лет пять или шесть назад. Точно не помню. Беспорядочная жизнь, братец, и, как я слышал, испорченные пьянством почки. Нечестивый человек умирает как безрогий бык, братец, однако на небесах его ожидает милосердие. – И добавил обычным голосом: – Будь я проклят, если знаю почему.

– У него остался кто-нибудь из родных? Налей себе еще.

Портье заткнул бутылку пробкой и отодвинул.

– Двух мне хватит, братец, – до вечера. Спасибо. Ваша манера разговаривать льстит достоинству человека… Осталась вдова. По имени Джесси.

– Что сталось с ней?

– Искать знания – значит много спрашивать. Про вдову я не слышал. Загляните в телефонный справочник.

В темном углу вестибюля стояла переговорная кабина. Я вошел в нее и прикрыл дверь, чтобы зажечь свет. Заглянул в потрепанную книгу, прикрепленную цепочкой к полке. Фамилии Флориан там не оказалось. Я вернулся к столу:

– Не нашел.

Негр с сожалением наклонился, выложил на стол адресный справочник, придвинул ко мне и сомкнул глаза. Ему стало скучно. В адресной книге значилась Джесси Флориан. Жила она на Пятьдесят четвертой Западной улице, дом 1644. Мне стало любопытно, чем же я пользовался всю жизнь вместо мозгов.

Записав адрес на клочке бумаги, я отодвинул книгу. Негр вернул ее туда, откуда извлек, пожал мне на прощание руку, потом сложил руки на столе таким же образом, как до моего прихода. Глаза его медленно закрылись, и он, казалось, уснул.

Этот эпизод для него закончился. Подходя к двери, я обернулся. Глаза негра были закрыты, дышал он мягко и ровно, чуть причмокивая губами. Лысина его поблескивала.

Я вышел из отеля «Сан-Суси» и направился к своей машине. Все это казалось слишком простым. Чересчур уж простым.

 

5

Дом номер 1644 на Пятьдесят четвертой Западной улице оказался рассохшейся коричневой развалюхой, перед ним был иссохший коричневый газон. Ствол крепкой с виду пальмы украшало большое голое пятно. На веранде одиноко стояла деревянная качалка, ветерок постукивал прошлогодними несрезанными побегами пуансеттии о потрескавшуюся штукатурку стены. В боковом дворике раскачивалось на ржавой проволоке желтоватое белье.

Я проехал еще четверть квартала, поставил машину на другой стороне улицы и подошел к дому пешком.

Звонок не работал, и я постучал по раме застекленной двери. Послышалось неторопливое шарканье, дверь из дома на веранду отворилась, и передо мной в полумраке предстала неряшливая женщина с серым одутловатым лицом. Выйдя из двери, она высморкалась. Ее длинные редкие волосы были слишком безжизненными, чтобы выглядеть каштановыми, и не настолько чистыми, чтобы выглядеть седыми. На ней был накинут халат неопределенного цвета и покроя – тряпка, прикрывающая наготу. Большие голые ноги были обуты в старые мужские шлепанцы из коричневой кожи.

– Миссис Флориан? – спросил я. – Миссис Джесси Флориан?

– Угу. – Голос выбирался из горла, словно больной из постели.

– Вдова бывшего владельца кафе на Сентрал-авеню? Майка Флориана?

Женщина отбросила большим пальцем за ухо длинную прядь волос. В глазах ее вспыхнуло изумление. Еле ворочая языком, она спросила:

– Ч-что? О господи! Майк вот уж пять лет как умер. Кто вы?

Застекленная дверь оставалась по-прежнему запертой на крючок.

– Детектив, – ответил я. – Мне нужны кой-какие сведения.

Женщина глядела на меня долгую, томительную минуту. Потом отперла.

– Входите, раз так. Убраться я не успела, – проворчала она. – Из полиции, значит?

Я вошел и запер за собой дверь на крючок. В левом углу комнаты гудел большой красивый приемник. Единственная приличная вещь в доме. С виду совершенно новая. Все остальное было старьем: грязная мягкая мебель, деревянная качалка под пару той, что стояла на веранде; сквозь проем, ведущий в столовую, виднелся немытый стол; дверь на кухню была залапана грязными руками. Некогда яркие абажуры двух старых светильников теперь выглядели не ярче старых проституток.

Женщина уселась в качалку, сбросила с ног шлепанцы и уставилась на меня. Я сел на край кушетки и взглянул на приемник. Она это заметила. Напускная, жидкая, как китайский чаек, сердечность появилась в ее голосе и на лице.

– Единственное общество, какое у меня есть, – сказала женщина. Потом хихикнула. – Майк ничего больше не натворил? Полиция заглядывает ко мне не так уж часто.

В ее смехе слышалась пьяная нотка. Я откинулся назад, коснулся спиной чего-то твердого, сунул туда руку и вытащил пустую бутылку из-под джина. Женщина хихикнула снова.

– Я пошутила. Однако надеюсь, что там, где он теперь, полно дешевых блондинок. Здесь ему их вечно не хватало.

– Меня больше интересует рыжая, – сказал я.

– Были, наверное, и рыжие. – Мне показалось, что взгляд ее стал не таким уж рассеянным. – Я уж не помню. Какая-то определенная рыжая?

– Да, – сказал я. – По имени Вельма. Не знаю, какую фамилию она носила, но только не настоящую. Я разыскиваю ее по поручению родных. Ваше кафе на Сентрал стало теперь негритянским, хотя название не изменилось, и там, само собой, никто не слышал о ней. Поэтому я решил обратиться к вам.

– Что-то родственнички не очень спешили разыскать ее, – задумчиво произнесла женщина.

– Дело связано с деньгами. Правда, не бог весть какими. Насколько я понимаю, без Вельмы их не получить. Деньги обостряют память.

– И выпивка тоже, – сказала женщина. – Жарковато сегодня, а? Хотя что это я, вы же из полиции.

Хитрые глазки, настороженное лицо. Поза, говорящая о нежелании двинуться с места.

Я взял пустую бутылку и встряхнул. Потом отставил ее и полез в карман за бурбоном, который мы с негром в отеле едва пригубили. Поставил бутылку на колено. Женщина изумленно уставилась на нее. Потом подозрительность вскарабкалась на ее лицо, словно котенок, но не так игриво.

– Вы не из полиции, – сказала женщина. – Никакой фараон не купит такой выпивки. Как это понимать, мистер?

Она снова высморкалась в самый грязный платок, какой мне доводилось видеть. Взгляд ее был прикован к бутылке. Подозрительность боролась с жаждой, и жажда, как всегда, брала верх.

– Эта Вельма выступала в кафе, была певичкой. Вы что, не знали ее? Наверное, выбирались туда не так уж часто.

Глаза цвета морских водорослей неотрывно смотрели на бутылку. Обложенный язык выглядывал изо рта.

– Да, – вздохнула женщина, – вот это выпивка. Мне все равно, кто бы вы ни были. Только держите бутылку покрепче, мистер. Не уронить бы.

Она поднялась, вразвалку вышла из комнаты и вернулась с двумя массивными грязными стаканами.

– Разбавлять нечем. Будем пить чистое.

Я налил ей дозу, от которой сам полез бы на стену. Женщина жадно потянулась к стакану, проглотила виски, словно таблетку аспирина, и поглядела на бутылку. Я налил ей еще, потом себе, поменьше. Женщина взяла стакан и опять села в качалку. Глаза ее оживились.

– Приятель, эта штука безболезненно умирает во мне. Ей и невдомек, что с ней случилось. Так о чем мы говорили?

– О рыжей по имени Вельма, которая работала у вас на Сентрал-авеню.

– Угу. – Она снова опорожнила стакан. Я подошел и поставил бутылку возле нее. – Угу. Так кто же вы такой?

Я достал свою визитную карточку и протянул ей. Шевеля языком и губами, женщина прочла, что там написано, бросила ее на стол и поставила сверху пустой стакан.

– А, частный сыщик. Вы не сказали об этом. – Она с шутливым упреком погрозила мне пальцем. – Однако ваш виски говорит, что вы к тому же замечательный парень. Ну, за преступность. – Она налила себе третью порцию и выпила.

Я сел, достал сигарету и, вертя ее в пальцах, ждал. Эта женщина либо что-то знала, либо нет. Если знала, то могла сказать, могла и скрыть. Ничего не попишешь.

– Шустрая рыженькая красотка, – произнесла женщина неторопливо и глухо. – Да, помню ее. Пела и танцевала. Шикарные ножки, она любила их показывать. Потом куда-то исчезла. Откуда мне знать, где теперь вся эта шушера?

– Честно говоря, я не особенно рассчитывал, что вы это знаете, – ответил я. – Но приехать и справиться у вас, миссис Флориан, было все-таки нужно. Подливайте себе, я смотаюсь еще за одной, если потребуется.

– А сами не пьете, – внезапно сказала она.

Я взял свой стакан и медленно, чтобы ей показалось, будто там больше, чем на самом деле, осушил его.

– Где живет ее родня? – неожиданно спросила женщина.

– Не все ли равно?

– Ладно, – усмехнулась она. – Фараоны все одинаковы. Ладно, красавчик. Раз парень угощает меня выпивкой – значит свой в доску. – Она потянулась к бутылке и налила себе четвертую порцию. – Разводить с вами треп вроде бы и не стоило. Но когда человек мне нравится, я к нему всей душой.

И осклабилась. Она была миловидна, как корыто.

– Я кое-что вспомнила. Только не следите за мной, сидите на месте.

Она поднялась, чихнула так, что разлетелись полы халата, запахнулась и холодно поглядела на меня:

– Не подглядывайте, – и вышла из комнаты, задев плечом о косяк.

Прозвучали нетвердые шаги, удаляясь вглубь дома.

Стебли пуансеттии вяло постукивали о переднюю стену. В боковом дворике поскрипывала бельевая проволока. Названивая, проехал на велосипеде разносчик мороженого. Большой новый красивый приемник в углу шептал о танцах и любви трепетным, прерывистым голосом исполнительницы сентиментальных песенок.

В глубине дома вдруг раздался грохот. Похоже было, что опрокинулся стул и рухнул на пол слишком далеко выдвинутый ящик стола; послышались шорох, шарканье ног и невнятное бормотание. Потом я услышал, как неторопливо щелкнул замок и заскрипела, поднимаясь, крышка сундука. Снова шорох, потом стук ящика о пол. Я поднялся с кушетки, прокрался в столовую, а оттуда в небольшой коридор и заглянул в открытую дверь.

Женщина, пошатываясь, рылась в открытом сундуке и раздраженно отбрасывала со лба волосы. Более пьяная, чем ей казалось, она вдруг потеряла равновесие, ударясь при этом о сундук, закашлялась и засопела. Потом, встав на толстые колени, запустила в сундук обе руки.

Появились они оттуда, неуверенно сжимая что-то. Толстый пакет, стянутый полинявшей розовой лентой. Женщина медленно, неуклюже развязала ленту, вынула из пакета конверт, спрятала в левый угол сундука и снова завязала ленту непослушными пальцами.

Я бесшумно прошмыгнул назад и сел на кушетку. Хрипло дышавшая женщина вернулась и, пошатываясь, встала с пакетом в руке в дверях.

Она торжествующе усмехнулась и бросила пакет к моим ногам. Потом вразвалку подошла к качалке, села и потянулась за бутылкой.

Я поднял пакет и развязал ленту.

– Смотрите, – буркнула женщина. – Там фотографии тех, кто выступал в том кафе. Снимки для газет. Эта шушера попадает в газеты не только из полицейских протоколов. Вот и все, что мне осталось от муженька, – фотографии да его старое барахло.

Я просмотрел пачку глянцевых фотографий. Позирующие мужчины и женщины. Мужчины с острыми лисьими физиономиями, в жокейских костюмах или эксцентричных клоунских нарядах. Чечеточники и комики из второразрядных злачных мест. Большинству из них вряд ли доводилось выступать перед приличной публикой. Их можно было видеть по захолустным городкам в варьете, держащихся в рамках приличия, или в дешевых, непристойных, насколько это дозволялось законом, бурлесках, порой они переступали эту грань, тогда их номера заканчивались арестом и скандалом в полицейском суде, после чего они снова появлялись в своих программах, ухмыляющиеся, по-свински грязные, пропахшие застарелым потом. У женщин были стройные ноги, они демонстрировали их откровеннее, чем это понравилось бы Уильяму Хейсу. Лица их были примелькавшимися, как кошка в бухгалтерии. Блондинки, брюнетки, большие коровьи глаза с деревенской тупостью, маленькие острые глазки с неприкрытой алчностью. Кое у кого откровенно порочные лица. Кое у кого волосы могли быть рыжими, определить это по фотографиям невозможно. Я просмотрел их безо всякого интереса, сунул в пакет и опять перевязал лентой.

– Я не знаю тут никого. Зачем вы мне их показали?

Женщина, держа в нетвердой руке бутылку, с подозрением уставилась на меня:

– Вы же ищете Вельму?

– Среди них есть и она?

Тупая хитрость поиграла на ее лице, не нашла там ничего хорошего и куда-то исчезла.

– Вы не взяли у родственников фото?

– Нет.

Это насторожило ее. У каждой женщины есть фотографии, пусть хотя бы в коротком платьице и с бантиком в волосах.

– Что-то вы снова разонравились мне, – спокойно сказала она.

Я поднялся, держа в руке стакан, подошел и поставил его на край стола рядом с ее стаканом.

– Налейте и мне, пока вы не прикончили бутылку!

Женщина потянулась к стакану, а я повернулся и быстро прошел через квадратный проем в столовую, в коридор, в захламленную спальню с открытым сундуком и валявшимся на полу ящичком. Позади раздался крик. Я сунул руку в левый угол сундука, нащупал конверт и торопливо вынул его.

Когда я вернулся в гостиную, женщина уже поднялась из качалки, но успела сделать только два или три шага. В глазах у нее был странный блеск. Убийственный блеск.

– Сядьте, – с нарочитой угрозой произнес я. – Вы имеете дело не с простодушным растяпой вроде Лося Мэллоя.

Это был выстрел почти наугад, и цели он не достиг. Женщина два раза мигнула и попыталась подпереть нос верхней губой. Показалось несколько грязных, похожих на заячьи зубов.

– Лося? При чем тут Лось? – удивленно спросила она.

– Его выпустили из тюрьмы, – сказал я. – Он разгуливает с пистолетом сорок пятого калибра. Утром Лось убил на Сентрал-авеню негра, потому что тот не мог сказать ему, где Вельма. А теперь ищет стукача, заложившего его восемь лет назад.

Лицо женщины залила бледность. Она поднесла ко рту горлышко бутылки и забулькала. По подбородку потекла струйка виски.

– А фараоны ищут его, – сказала она и засмеялась. – Фараоны! Вот так!

Милая старушка. Мне нравилось сидеть с ней. Нравилось подпаивать ее для своих грязных целей. Я был отличным парнем. Я нравился сам себе. В моей работе можно столкнуться почти с чем угодно, но тут меня начинало поташнивать.

Я открыл конверт, который держал в руке, и достал глянцевую фотографию. Эта девица чем-то походила на остальных, но была не такой, гораздо симпатичнее. Выше талии на ней был костюм Пьеро. Взбитые волосы под конической белой шляпкой с черным помпоном были темного оттенка, значит могли оказаться и рыжими. Лицо было снято в профиль, единственный видимый глаз глядел игриво. Я бы не назвал это лицо очаровательным и неиспорченным, я не настолько разбираюсь в лицах, но смазливым оно было. К его обладательнице люди относились любезно, по крайней мере вполне любезно для того круга. И все-таки это было весьма заурядное лицо, смазливость его была стандартной. В любом квартале города такие лица встречаются десятками.

Ниже талии были главным образом ноги, притом весьма изящные. В нижнем правом углу снимка – подпись: «Навеки твоя – Вельма Валенто».

Я показал издали женщине фотографию. Женщина рванулась к ней, но не смогла дотянуться.

– Зачем было прятать ее? – спросил я.

Ответом было лишь тяжелое дыхание. Я сунул фотографию в конверт, а конверт в карман.

– Зачем было прятать ее? – снова спросил я. – Чем она отличается от остальных фотографий? Где эта девица?

– Умерла, – сказала женщина. – Хорошая была малышка, но умерла. Пошел отсюда, фараон.

Кустистые рыжеватые брови женщины зашевелились. Рука ее разжалась, бутылка упала на ковер и забулькала. Я нагнулся за ней. Женщина попыталась пнуть меня в лицо, но я увернулся.

– И все же это не объясняет, зачем вы ее прятали, – сказал я. – Когда она умерла? От чего?

– Я бедная больная старуха, – пробурчала женщина. – Отстань от меня, сукин сын.

Я стоял и глядел на нее, ничего не говоря, не зная, что сказать. Потом шагнул к ней и поставил плоскую, уже почти пустую бутылку на стол.

Женщина сидела, свесив голову. Приемник весело гудел в углу. По улице проехала машина. На окне зажужжала муха. После долгого молчания женщина зашевелила губами и, обращаясь к полу, извергла поток бессмысленных слов, из которых ничего не прояснилось. Потом засмеялась, откинула назад голову и распустила слюни. Потом ее правая рука потянулась к бутылке. Постукивая зубами о горлышко, женщина допила то, что в ней оставалось. Приподняла опустевшую бутылку, встряхнула и бросила в меня. Проскользив по ковру, бутылка улетела куда-то в угол и стукнулась о плинтус.

Женщина снова покосилась на меня, потом глаза ее закрылись, и она захрапела.

Возможно, она притворялась, но мне было все равно. Внезапно эта сцена опротивела мне до омерзения.

Я взял с кушетки шляпу, подошел к двери, отворил ее и шагнул на крыльцо. Приемник в углу продолжал гудеть, женщина негромко похрапывала в качалке. Я бросил на нее торопливый взгляд, потом прикрыл дверь, снова бесшумно отворил и опять взглянул на женщину.

Глаза ее были по-прежнему закрыты, но под веками что-то блеснуло.

Я спустился с крыльца и по растрескавшейся дорожке вышел на улицу.

В окне соседнего дома была поднята штора, узкое лицо жадно прижималось к стеклу, лицо старухи с седыми волосами и острым носом.

Любознательная старушка подглядывала за соседями. В каждом квартале есть хоть одна такая. Я помахал ей рукой. Штора опустилась.

Я сел в машину, подъехал к 77-му участку и поднялся на второй этаж в затхлый уютный кабинет лейтенанта Налти.

 

6

Налти после моего ухода, казалось, так и не шевельнулся. Он сидел на своем стуле в той же самой позе угрюмой терпеливости. Но в пепельнице прибавилось два сигарных окурка, а на полу стало больше горелых спичек.

Я сел за свободный столик. Налти взял фотографию, лежащую на его столе вниз изображением, и протянул мне. Это был полицейский снимок анфас и в профиль, с отпечатками пальцев внизу. Мэллой, снятый при сильном свете, казался совершенно безбровым.

– Он самый. – Я вернул фотографию.

– Мы связались с Орегонской тюрьмой, – сказал Налти. – Отбыл срок он почти полностью, ему немного скостили за хорошее поведение. Дела, похоже, идут на лад. Мы загнали его в угол. Ребята с патрульной машины порасспросили кондуктора в конце трамвайной линии на Седьмой стрит. Кондуктор упомянул об одном здоровяке, – видимо, это он самый. Сошел он на углу Третьей и Александрия-стрит. Теперь заберется в какой-нибудь старый дом, откуда съехали жильцы. Таких там много, от центра они теперь далеко, и жилье стоит дорого. Заберется, и мы его накроем. А ты чем занимался?

– Тот здоровяк был в шляпе с перьями и с теннисными мячами вместо пуговиц?

Налти нахмурился и сцепил пальцы на колене:

– Нет, в синем костюме. А может, в коричневом.

– Уверены, что не в саронге?

– Что? Ах да, шутка. Напомни в выходной, я посмеюсь.

– Это не Лось, – сказал я. – Он не стал бы ездить на трамвае. Деньги у него есть. Вспомните, как он был разряжен. И одежда явно шита на заказ, стандартные размеры ему не годятся.

– Ладно, смейтесь надо мной, – пробурчал Налти. – Чем ты занимался?

– Тем, чем следовало заняться вам. Кафе, именуемое «Флориан», так и называлось, когда было ночным заведением для белых. Я говорил с портье негритянского отеля, который знает этот район. Электрические вывески стоят дорого, поэтому негры, став там хозяевами, оставили старую. Прежнего владельца звали Майк Флориан. Он умер несколько лет назад, но вдова его жива. Проживает на Пятьдесят четвертой Западной, дом шестнадцать сорок четыре. Зовут ее Джесси Флориан. В телефонной книге она не значится, но есть в адресном справочнике.

– Ну и что мне – пойти к ней в гости? – спросил Налти.

– Я сходил вместо вас. Прихватив пинту бурбона. Миссис Флориан – очаровательная пожилая дама с лицом, напоминающим помойное ведро, и, если она мыла голову с тех пор, как переизбрали Кулиджа, я готов съесть свое запасное колесо, шину и прочее.

– Кончай свои шуточки, – сказал Налти.

– Я спросил у миссис Флориан о Вельме. Помните, мистер Налти, Лось Мэллой искал рыжую по имени Вельма? Я еще не утомил вас, мистер Налти?

– Чего ты злишься?

– Вам этого не понять. Миссис Флориан сказала, что не помнит Вельму. Домишко у нее очень ветхий. Новый в нем только приемник ценой долларов семьдесят-восемьдесят.

– К чему ты это все говоришь?

– Миссис Флориан – для меня просто Джесси – сказала, что покойный муж не оставил ей ничего, кроме своего барахла и фотографий, на которых запечатлены артисты оригинального жанра, время от времени выступавшие у них в заведении. Я угостил ее выпивкой, а она из тех девушек, что готовы сбить человека с ног, лишь бы дорваться до бутылки. После третьей или четвертой стопки она пошла в свою скромную спальню, все там расшвыряла и выудила со дна старого сундука связку фотографий. Но я подглядывал за ней, а она, не подозревая об этом, припрятала один снимок. Чуть погодя я прошмыгнул в спальню и забрал его.

Я полез в карман и выложил перед ним девицу в костюме Пьеро. Налти взял фотографию, поглядел, уголки губ у него дрогнули.

– Ничего, – сказал он. – Вполне. В прежнее время я бы от нее не отказался. Ха-ха! Вельма Валенто, а? Ну и что с этой куколкой?

– По словам миссис Флориан, умерла, но тогда непонятно, зачем было прятать снимок.

– Непонятно. Так зачем же?

– Миссис Флориан не поделилась со мной этой тайной. Под конец, когда я сообщил ей, что Лось на свободе, она, похоже, прониклась ко мне неприязнью. Кажется невероятным, правда?

– Давай дальше, – сказал Налти.

– Это все. Я изложил вам факты и представил вещественную улику. Если вы не знаете, что с ними делать, то я могу говорить хоть до завтра и все без толку.

– А что с ними делать? Тут ведь убийство негра. Сперва нужно Лося взять. Черт, он не виделся с этой девицей восемь лет, если только она не навещала его в тюрьме.

– Ладно, – сказал я. – Только не забывайте, что Лось ищет ее и что не остановится ни перед чем. Между прочим, сидел он за ограбление банка. Значит, тому, кто на него стукнул, полагалось вознаграждение. Кто его получил?

– Не знаю, – сказал Налти. – Может, удастся выяснить. А что?

– Лося кто-то выдал. Возможно, он знает кто. Не исключено, что будет искать и этого человека. – Я поднялся. – Ну, до свидания и желаю удачи.

– Оставляешь меня одного?

Я подошел к двери:

– Мне нужно домой, принять ванну, прополоскать горло и сделать маникюр.

– Ты не болен, а?

– Просто грязный, – сказал я. – Очень, очень грязный.

– Ну так чего спешить? Посиди минутку.

Налти откинулся на спинку стула и сунул большие пальцы в проймы жилета, отчего стал не более привлекательным, но более похожим на полицейского.

– Спешить незачем, – сказал я. – Совершенно незачем. Но я ничего больше не могу поделать. Вельма умерла, если миссис Флориан говорит правду, – а я пока что не вижу причин для лжи. Больше я не интересовался ничем.

– Ага, – отозвался Налти, по привычке недоверчиво.

– Тем более с Лосем Мэллоем у нас все ясно, и делу конец. Так что я отправляюсь домой и примусь зарабатывать на жизнь.

– С Мэллоем возможна промашка, – сказал Налти. – Этим типам иногда удается скрыться. Даже здоровенным типам. – Глаза его тоже выражали недоверчивость – насколько они вообще могли что-то выражать. – Много она тебе сунула?

– Что?

– Сколько эта старуха сунула тебе, чтобы ты отстал?

– От чего?

– От этого самого. – Он вынул пальцы из жилетных пройм и сложил руки на груди, сдвинув ладони. Улыбнулся.

– О господи! – сказал я и вышел из кабинета, оставив Налти с открытым ртом.

Дойдя до выхода, я вернулся, тихо приоткрыл дверь кабинета и заглянул. Налти сидел в той же позе, сведя вместе большие пальцы. Но уже не улыбался. Теперь он выглядел озабоченным. Рот его был по-прежнему открыт.

Он не шевельнулся и не поднял глаза. Непонятно было, слышал он мои шаги или нет. Я снова прикрыл дверь и ушел.

 

7

В том году на календаре был изображен Рембрандт, автопортрет, немного смазанный из-за плохо пригнанных клише. Художник держал выпачканную палитру на грязном большом пальце, голову его украшал шотландский берет, тоже не особенно чистый. В другой руке у него была кисть, словно он собирался немного поработать, если получит аванс. Лицо его было постаревшим, глубокомысленным, полным отвращения к жизни и опухшим от пьянства. Но в нем была этакая непоколебимая бодрость, которая мне нравилась, глаза сверкали, словно капли росы.

Примерно в половине пятого, когда я разглядывал его, сидя за столом у себя в кабинете, зазвонил телефон, я снял трубку и услышал голос, звучавший так, словно его обладатель был очень высокого мнения о себе. После моего ответа он манерно протянул:

– Вы Филип Марло, частный детектив?

– Точно.

– Э… вы хотите сказать «да». Мне рекомендовали вас как человека, умеющего держать язык за зубами. Я хотел бы, чтобы вы подъехали ко мне сегодня вечером в семь часов. Мы обсудим одно дело. Зовут меня Линдсей Марриотт, живу я в Монтемар-Виста, Кабрильо-стрит, сорок два двенадцать. Вы знаете, где это?

– Я знаю, где Монтемар-Виста, мистер Марриотт.

– Отлично. Только Кабрильо-стрит найти трудновато. Улицы здесь проложены любопытными, но путаными виражами. Я бы предложил вам подняться по лестнице, ведущей от кафе на тротуаре. В таком случае Кабрильо будет третьей по счету улицей, а мой дом – единственный в этом квартале. Значит, в семь?

– В чем суть работы, мистер Марриотт?

– Я предпочел бы не обсуждать это по телефону.

– Не могли бы вы как-то намекнуть? Монтемар-Виста – не ближний свет.

– Если мы не придем к соглашению, я охотно возмещу ваши убытки. Вы очень привередливы относительно сути работы?

– Пока все в рамках закона – нет.

Голос его стал ледяным.

– В противном случае я бы не стал вам звонить.

Гарвардский питомец. Отменно употребляет сослагательное наклонение. Мне захотелось послать его к черту, но мой банковский счет был на последнем издыхании. Придав голосу медоточивости, я сказал:

– Большое спасибо, что позвонили, мистер Марриотт. Я приеду.

Он повесил трубку. Мне показалось, что на лице мистера Рембрандта заиграла легкая усмешка. Я достал из тумбы стола бутылку и отпил глоток. Мистер Рембрандт тут же перестал усмехаться.

Луч солнца скользнул по краю стола и бесшумно упал на ковер. На бульваре зазвенел, переключаясь, светофор, прогрохотал мимо междугородний автобус, за стеной в конторе адвоката монотонно стучала машинка. Едва я успел набить трубку, как снова раздался телефонный звонок.

Звонил Налти. Рот его, казалось, был набит горячей картошкой.

– Ну, я вроде бы дал промашку, – сказал он, удостоверясь, что говорит со мной. – Упустил Мэллоя. Он наведывался к этой Флорианше.

Я так стиснул трубку, что едва не раздавил. Верхняя губа внезапно похолодела.

– Говорите дальше. Я думал, вы его выследили.

– Вышла ошибочка. Мэллой вообще там не появлялся. Нам позвонила с Пятьдесят четвертой Западной одна старушка, любительница подглядывать. К Флорианше приезжали двое. Первый поставил машину на противоположной стороне улицы и вел себя подозрительно. Тщательно оглядел дом, прежде чем войти. Пробыл там около часа. Рост шесть футов, темные волосы, среднего сложения. Вышел тихо.

– С запахом перегара, – добавил я.

– А, ясно. Значит, это был ты. Ну а второй – Лось. Тип в яркой одежде, громадный, как дом. Тоже приехал на машине, но старая дама с такого расстояния не разобрала номер. Говорит, что появился он через час после твоего ухода. Торопливо вошел и вышел минут через пять. Перед тем как сесть в машину, достал большой револьвер и прокрутил барабан. Потому, наверное, старая дама и позвонила. Правда, выстрелов в доме она не слышала.

– Ужасное, должно быть, разочарование, – сказал я.

– Ага. Шутка. Напомни в выходной, я посмеюсь. И старая дама тоже не прочь посмеяться. Ребята подъехали на патрульной машине, постучали, но никто не отозвался. Тогда они вошли, парадная дверь была не заперта. Трупов на полу не оказалось. В доме – ни души. Флорианша куда-то скрылась. Тогда они сунулись в соседний дом, побеседовали со старой дамой, та очень сокрушалась, что не видела, как ушла соседка. Патрульные доложили обстановку и поехали дальше. Через час, может, через полтора старая дама звонит и сообщает, что миссис Флориан снова дома. Я спрашиваю, какое это имеет значение, и она тут же вешает трубку.

Налти сделал паузу, чтобы перевести дыхание и выслушать мои комментарии. У меня их не оказалось. Тогда он ворчливо спросил:

– Что скажешь?

– Ничего особенного. Что Лось появится там, вполне следовало ожидать. Разумеется, он хорошо знает миссис Флориан. И естественно, задерживаться у нее он не стал. Боялся, что полицейские догадаются заявиться туда.

– Я вот думаю, – спокойно сказал Налти, – может, мне стоит поехать к ней, выяснить, куда она ходила.

– Хорошая мысль, – одобрил я. – Только надо, чтобы кто-нибудь поднял вас со стула.

– Что? Ах, опять шутка. Впрочем, теперь выяснять это не обязательно. Пожалуй, не поеду.

– Что ж, – сказал я. – Будем располагать тем, что есть.

Налти хохотнул:

– Мэллоя мы засекли. Теперь-то он действительно у нас в руках. Сейчас он едет на север, машину взял напрокат. Парень с бензоколонки опознал его по нашей радиосводке. Говорит, что все совпадает, только Мэллой переоделся в темный костюм. Мы подняли на ноги окружную полицию и полицию штата. Если он поедет на север, мы возьмем его на Вентура-лайн, а если свернет к Ридж-рут, ему придется остановиться в Кастаике оплатить проезд по шоссе. Если не остановится, оттуда позвонят на следующий пост, и дорогу заблокируют. Не хотелось бы, чтобы кто-то из полицейских нарвался на пулю. Хорошо задумано?

– Неплохо, – сказал я. – Если только это действительно Мэллой и если он поведет себя так, как вы рассчитываете.

Налти старательно откашлялся.

– Да. А чем занят ты – так, на всякий случай?

– Ничем. С какой стати мне чем-то заниматься?

– Ты неплохо поладил с миссис Флориан. Может, у нее окажутся еще какие-то соображения?

– Только прихватите с собой бутылку, – сказал я.

– Ты недурно побеседовал с ней. Может, стоит потратить на нее еще немного времени?

– По-моему, это дело полиции.

– Оно конечно. Только раз ты уж начал проворачивать идею насчет той девицы…

– Похоже, это пустой номер – если миссис Флориан не врет.

– Женщины постоянно врут – просто так, для практики, – угрюмо сказал Налти. – Ты не очень занят, а?

– У меня есть работа. Подвернулась после того, как мы расстались. Работа, за которую платят. Не обессудьте.

– Стало быть, не хочешь мне помочь?

– Не в этом дело. Просто нужно зарабатывать на жизнь.

– Ладно, приятель. Раз ты так относишься к этому, ладно.

– Да никак не отношусь, – чуть ли не закричал я. – Только у меня нет времени помогать вам или другим фараонам.

– Ну-ну, позлись, – сказал Налти и оборвал разговор.

Я стиснул умолкшую трубку и прорычал:

– В городе тысяча семьсот пятьдесят полицейских, и все хотят использовать меня на побегушках.

Бросив трубку, я опять приложился к бутылке.

Чуть погодя я спустился в вестибюль и купил вечернюю газету. Налти был прав по крайней мере в одном. Об убийстве Монтгомери в разделе «Объявлен розыск» пока не упоминалось.

Я вышел из здания с расчетом пообедать пораньше.

 

8

Когда я приехал в Монтемар-Виста, уже начинало смеркаться, но вода еще поблескивала в лучах заходящего солнца, вдали широкими ровными валами бился прибой. Между пенными гребнями волн летела, почти касаясь воды, стая пеликанов. Одинокая яхта направлялась в лодочную гавань Бэй-Сити. За ней расстилалась бескрайняя пурпурно-зеленая гладь океана.

Рядом с пляжем проходило шоссе, над ним высилась широкая бетонная арка, представляющая собой пешеходный мост. Бетонная лестница с толстыми оцинкованными перилами шла от арки вверх по склону горы прямо, как стрела. За аркой находилось кафе, о котором говорил мой клиент, изнутри оно было ярко освещено, но снаружи за столиками под полосатым тентом не было никого, кроме брюнетки в брюках; она курила, угрюмо глядя на море, перед ней стояла бутылка пива. Фокстерьер использовал один из железных стульев вместо столба. Когда я проезжал мимо в поисках стоянки, она рассеянно выговаривала ему.

От стоянки я вернулся пешком, прошел под аркой и стал подниматься по лестнице. Славная прогулка, если любишь одышку. До Кабрильо-стрит двести восемьдесят ступеней. Ветер присыпал их песком, перила были мокрыми и холодными, как брюхо жабы.

Когда я вышел наверх, вода уже потемнела, с океана дул бриз, чайка со сломанной лапкой кружилась, преодолевая его. Я сел на сырую, холодную верхнюю ступеньку, вытряхнул из туфель песок и стал ждать, чтобы пульс немного замедлился. Слегка отдышавшись, я отодрал от спины прилипшую рубашку и направился к освещенному дому, единственному вблизи лестницы.

Это был уютный небольшой дом, к парадной двери вела потускневшая от соленого воздуха винтовая лестница, над дверью висел фонарь, сделанный под каретный. Внизу, рядом с домом, находился гараж. Ворота его были раздвинуты, в тусклом свете виднелся похожий на линкор большой черный автомобиль с хромовыми завитушками, хвостом койота, привязанным к фигурке Ники Самофракийской на пробке радиатора, и выгравированными инициалами владельца на месте эмблемы фирмы. Руль находился справа. Судя по виду, автомобиль стоил дороже, чем дом.

Я поднялся по винтовой лестнице и, не обнаружив звонка, постучал молоточком в форме тигровой головы. Стук заглох в вечернем тумане. Шагов в доме не слышалось. Влажная от пота рубашка холодила мне спину, как лед. Дверь бесшумно отворилась, и передо мной предстал высокий блондин в белом фланелевом костюме и с фиолетовым шелковым шарфом на шее.

В петлице белого пиджака красовался василек, по сравнению с ним светло-голубые глаза блондина казались блеклыми. Фиолетовый шарф облегал шею свободно, поэтому было видно, что мой визави без галстука и что шея у него толстая, мягкая, как у сильной женщины. Черты его лица были крупноваты, но красивы; он был на дюйм выше меня. Белокурые волосы были уложены тремя уступами, так что прическа напоминала ступени лестницы и поэтому сразу мне не понравилась. Впрочем, она бы не понравилась мне в любом случае. И вообще, у него был вид человека, который носит костюм из белой фланели с фиолетовым шарфом и василек в петлице.

Блондин негромко откашлялся и взглянул через мое плечо на потемневшее море. Потом надменно произнес холодным тоном:

– Да?

– Семь часов, – сказал я. – Минута в минуту.

– Ах да. Постойте, ваша фамилия… – Он умолк и нахмурился, словно пытаясь вспомнить. Эффект был липовый, как родословная подержанного автомобиля.

Я помедлил минуту, потом сказал:

– Филип Марло. Та же самая, что была днем.

Блондин резко бросил на меня недовольный взгляд, словно сказанное мной требовало каких-то мер. Потом отступил назад и холодно произнес:

– Да-да. Совершенно верно. Входите, Марло. У моего слуги сегодня свободный вечер.

Дверь он распахнул кончиком пальца, словно брезговал делать это сам.

Я вошел и, проходя мимо него, ощутил запах духов. Блондин закрыл дверь. Мы оказались на низкой галерее с железными перилами, опоясывающей с трех сторон большую гостиную. С четвертой стороны находились большой камин и две двери. В камине потрескивал огонь. Вдоль галереи тянулись книжные полки и металлически поблескивали скульптуры на пьедесталах.

Мы спустились по трем ступеням. На полу был расстелен ковер, нога утопала в нем почти по щиколотку. Стоял раскрытый концертный рояль. На его углу высилась серебряная ваза с розой, под вазой лежала салфетка из светлого бархата. Было много изящной мебели, очень много напольных подушек и с золотыми кистями, и без. Славная комната, если в ней вести себя тихо. В теневом углу стоял покрытый камчатной тканью диван. В таких комнатах люди сидят, подобрав под себя ноги, потягивают абсент через кубик сахара, говорят высокими жеманными голосами, а иногда просто пищат. Заниматься там можно чем угодно, кроме работы.

Мистер Линдсей Марриотт присел к роялю, нагнулся, понюхал желтую розу, потом открыл французский эмалированный портсигар и закурил длинную коричневую сигарету с золотым ободком. Я сел в розовое кресло, надеясь, что не оставлю на нем следов. Закурил «Кэмел», выдохнул дым через нос и взглянул на скульптуру из черного блестящего металла. Она представляла собой замкнутую кривую с небольшой складкой внутри и двумя выступами снаружи. Марриотт заметил, что я разглядываю ее.

– Любопытная вещица, – небрежно бросил он. – Мое недавнее приобретение. «Дух зари» Асты Дайел.

– Мне показалось, что это «Две бородавки на заднице» Клопстейна, – сказал я.

Лицо мистера Марриотта скривилось, будто он проглотил пчелу. Сделав усилие, он согнал гримасу.

– У вас очень своеобразное чувство юмора.

– Да не особенно, – отозвался я. – Просто раскрепощенное.

– Да, – ледяным голосом произнес он. – Да… разумеется. Несомненно… Так вот, дело, ради которого я хотел вас видеть, собственно говоря, очень незначительное. Вряд ли стоило приглашать вас сюда. Сегодня ночью мне нужно встретиться с двумя людьми и передать им деньги. Я подумал, что и мне стоило бы взять кого-нибудь с собой. Вы носите пистолет?

– Иногда.

Я взглянул на ямочку его широкого мясистого подбородка. Туда можно было бы уложить шарик.

– Я не хочу, чтобы вы брали его. Ничего подобного не требуется. Это чисто деловая операция.

– Я почти никогда не стреляю. Шантаж?

Марриотт нахмурился:

– Разумеется, нет. Я не даю поводов для шантажа.

– Это случается и с безупречнейшими людьми. Я бы сказал, главным образом с ними.

Его рука с сигаретой дрогнула. В аквамариновых глазах появилось чуть задумчивое выражение, но губы улыбались. С такой улыбкой вручают шелковый шнурок для удавки.

Затянувшись и выпустив облачко дыма, Марриотт откинул голову назад. Плавные очертания его горла проступили четче. Глаза медленно опустились и уставились на меня.

– Встречусь я с этими людьми – как можно предположить – в безлюдном месте. Где именно – пока не знаю. Я жду звонка, подробности сообщат по телефону. Надо быть готовыми выехать немедленно. Это будет недалеко отсюда. Таковы условия.

– Вы давно об этом договаривались?

– Три или четыре дня назад.

– Долго же откладывали проблему телохранителя.

Марриотт задумался. Стряхнул с сигареты темный пепел.

– Это верно. Я никак не мог решиться. Мне было б лучше отправиться туда одному, хотя определенно этого сказано не было. С другой стороны, я не такой уж смельчак.

– Они, конечно, знают вас в лицо?

– Я… я не уверен. У меня при себе будет крупная сумма, и деньги это не мои. Я действую от лица своей приятельницы. И разумеется, ни в коем случае не могу допустить их пропажи.

Я погасил окурок, откинулся на спинку розового кресла и завертел большими пальцами.

– Сколько денег – и за что?

– Видите ли… – Улыбка теперь была довольно приятной, но все же мне она не нравилась. – Я не могу вдаваться в подробности.

– Просто хотите, чтобы я поехал с вами и подержал вашу шляпу?

Рука дрогнула снова, и пепел упал на манжету. Стряхнув его, Марриотт стал разглядывать это место.

– Боюсь, что мне не нравятся ваши манеры, – негодующе сказал он.

– Ими уже возмущались, – ответил я. – Но кажется, безрезультатно. Давайте разберемся с вашей проблемой. Вам нужен телохранитель, но у него не должно быть оружия. Вам нужен помощник, но он не должен знать, что ему делать. Вы хотите, чтобы я рисковал головой, не зная, для чего и зачем и как велик риск. Сколько вы предлагаете мне за все это?

– Я, собственно, еще не думал о размере вознаграждения, – густо покраснев, сказал Марриотт.

– А не пора ли подумать?

Он мягко подался вперед и улыбнулся, оскалив зубы:

– Что скажете о хорошем ударе по носу?

Я ухмыльнулся, встал, надел шляпу и зашагал по ковру к двери, но не слишком быстро.

– Предлагаю сто долларов, – резко прозвучал мне вслед его голос, – за несколько часов вашего времени. Если этого мало, скажите. Риска нет никакого. Мою приятельницу ограбили, отняли драгоценности – и я выкупаю их. Сядьте и не будьте таким обидчивым.

Я вернулся к розовому креслу и сел.

– Хорошо, – сказал я. – Рассказывайте.

Секунд десять мы глядели друг на друга.

– Вы слышали когда-нибудь о нефрите фэй-цзюй? – спросил Марриотт и снова закурил коричневую сигарету. – Он же – жадеит-империал.

– Нет.

– Это единственная драгоценная разновидность. В прочих нефритах ценится не столько материал, сколько работа. Фэй-цзюй драгоценен сам по себе. Все известные его запасы истощились сотни лет назад. Моей приятельнице принадлежит ожерелье тончайшей работы из шестидесяти бусин, каждая каратов по шесть. Стоит оно восемьдесят или девяносто тысяч долларов. Ожерелье чуть побольше является государственной собственностью Китая и оценивается в сто двадцать пять тысяч. Несколько дней назад мою приятельницу ограбили. Я был при этом, но ничего не мог поделать. Мы с ней были на вечеринке, потом заехали в Трокадеро, а оттуда возвращались домой. Какой-то автомобиль оцарапал крыло моей машины и притормозил; я подумал, что водитель намерен извиниться. Вместо извинения нас ограбили – быстро и очень ловко. Грабителей было трое или четверо, собственно, я видел только двоих, но уверен, что один сидел за рулем, и, кажется, мельком заметил четвертого сквозь заднее стекло. На моей приятельнице было это нефритовое ожерелье. Они взяли его, два перстня и браслет. Тот, кто походил на главаря, не спеша осмотрел вещи под лучом карманного фонарика. Потом вернул один перстень, сказав, что это даст нам представление, с какими людьми мы имеем дело, и посоветовал ждать звонка, не ставя в известность ни полицию, ни страховую компанию. Мы послушались их совета. Подобные истории, разумеется, происходят часто. Люди помалкивают и платят выкуп, иначе им больше не видать своих драгоценностей. Если они застрахованы на полную стоимость, то, может, и все равно, но, если драгоценности уникальные, предпочтительнее их выкупить.

Я кивнул:

– А такие ожерелья попадаются не каждый день.

Марриотт с мечтательным выражением лица провел пальцем по крышке рояля, словно прикосновение к гладкой поверхности доставляло ему наслаждение.

– Совершенно верно. Другого такого не найти. Ей ни в коем случае не стоило выезжать в этом ожерелье. Но она легкомысленная женщина. Другие вещи были тоже ценными, но ординарными.

– Угу. Сколько вы должны им выплатить?

– Восемь тысяч долларов. Это невероятно дешево. Однако если моя приятельница не сможет купить другого такого же, то и грабителям нелегко будет его сбыть. Оно, должно быть, известно ювелирам по всей стране.

– Эта ваша приятельница – у нее есть имя?

– Я предпочел бы пока не называть его.

– На чем вы условились?

Марриотт поглядел на меня своими светлыми глазами. Мне показалось, что он слегка испуган, но я знал его слишком мало. Может, дело было в похмелье. Рука, державшая темную сигарету, все время дрожала.

– Переговоры велись несколько дней по телефону, через меня. Все обговорено, кроме времени и места встречи. Состояться она должна сегодня ночью. Грабители сказали, что место будет выбрано неподалеку отсюда и я должен быть готов выехать немедленно. Видимо, чтобы нельзя было подготовить засаду. Я имею в виду полицию.

– Угу. Деньги помечены? Я полагаю, вы приготовили деньги, а не чек?

– Да, конечно. Двадцатидолларовые банкноты. А для чего их помечать?

– Чтобы потом в черном свете обнаружить метку. Причин никаких, кроме той, что полиции хотелось бы накрыть эту шайку. Меченые деньги могут вывести на какого-нибудь типа с уголовным прошлым.

Марриотт задумчиво нахмурился:

– Боюсь, я не представляю, что такое черный свет.

– Ультрафиолет. Специальные чернила мерцают от него в темноте. Я мог бы заняться этим.

– Боюсь, уже поздно, – лаконично ответил он.

– Да, и это одно из обстоятельств, которые беспокоят меня.

– Почему?

– Почему вы позвонили мне только сегодня? Почему выбрали именно меня? От кого вы обо мне слышали?

Марриотт засмеялся. Так мог бы смеяться мальчишка, не особенно юный.

– Что ж, должен признаться, я наобум выбрал вашу фамилию из телефонного справочника. Видите ли, я никого не собирался брать с собой. А сегодня подумал – почему бы и нет?

Я вынул помятую сигарету, закурил и уставился на него:

– Что же у вас за план?

Марриотт развел руками:

– Поехать, куда мне скажут, отдать деньги, получить ожерелье.

– Угу.

– Вам, кажется, очень нравится это выражение.

– Какое?

– Угу.

– Где буду находиться я – на заднем сиденье?

– Видимо, да. Автомобиль большой. Вы без труда сможете спрятаться сзади.

– Послушайте, – неторопливо произнес я. – Вы собираетесь ехать, спрятав меня на заднем сиденье, в то место, которое вам назовут по телефону. У вас будет восемь тысяч для выкупа ожерелья, стоящего в десять или двадцать раз дороже. Скорее всего, вы получите сверток, который вам не позволят раскрыть, – если вообще получите что-нибудь. Возможно также, что грабители просто возьмут деньги, пересчитают их где-нибудь в другом месте, а потом, если будут столь великодушны, отправят вам ожерелье по почте. Они вполне могут одурачить вас. И я, разумеется, никак не смогу им помешать. Это тертые парни. Бандиты. Они могут даже трахнуть вас по голове, не очень сильно, просто оглушить и скрыться.

– Честно говоря, я немного опасаюсь чего-то в этом роде, – спокойно сказал Марриотт, и в глазах его что-то промелькнуло. – Наверное, именно поэтому я и хочу, чтобы со мной был кто-нибудь.

– При ограблении они светили на вас фонариком?

Он покачал головой.

– Не важно. С тех пор у них был десяток возможностей рассмотреть вас. Может, они заранее разузнали о вас все. Грабители такие дела готовят заблаговременно – как дантист готовит зуб под коронку. Вы часто появляетесь с этой дамой?

– Ну… не так уж редко.

– Она замужем?

– Послушайте, – огрызнулся Марриотт, – может, не будем касаться этой дамы?

– Ладно, – ответил я. – Но чем больше я знаю, тем меньше совершу ошибок. Мне бы следовало отказаться от этой работы, Марриотт. Судите сами. Если эти люди намерены вести честную игру, я вам не понадоблюсь. Если нет – я ничего не смогу поделать.

– Мне нужно только ваше общество, – торопливо сказал он.

Я пожал плечами:

– Ладно – только я поведу машину и возьму деньги, а вы спрячетесь сзади. Мы почти одного роста. Если будут какие-то вопросы, мы просто-напросто скажем правду. Ничего от этого не потеряем.

Марриотт закусил губу:

– Нет.

– Я получаю сотню долларов ни за что. Если кому-то из нас достанется по башке, то пусть уж мне.

Марриотт нахмурился и покачал головой, однако после длительного раздумья лицо его прояснилось и на губах появилась улыбка.

– Согласен, – неторопливо произнес он. – Не думаю, чтобы это имело какое-то значение. Мы будем вместе. Хотите коньяка?

– Угу. И можете вручить мне мои сто долларов. Я люблю держать деньги в руках.

Марриотт направился к двери походкой танцора, верхняя часть его туловища почти не двигалась.

Не успел он отойти, как в маленькой нише на галерее зазвонил телефон. Однако это был не тот звонок, которого мы ждали. Разговор шел в слишком уж нежных тонах.

Вскоре Марриотт пританцевал обратно с бутылкой пятизвездного «Мартеля» и пятью хрустящими двадцатками. Вечер сразу же стал приятным – пока что.

 

9

В доме было очень тихо. Издали доносился шум не то прибоя, не то машин на шоссе, не то ветра в соснах. Конечно же, это далеко внизу плескался океан. Я сидел, прислушивался к его плеску и неторопливо, старательно размышлял.

В течение полутора часов телефон звонил четыре раза. Звонок, которого мы ждали, раздался в десять минут одиннадцатого. Марриотт говорил недолго, очень тихо, потом положил трубку и как-то робко поднялся. Лицо его вытянулось. Теперь на нем был уже темный костюм. Он молча вернулся в гостиную, налил себе коньяка, с какой-то жалкой улыбкой поглядел через него на свет, быстро взболтнул и вылил в горло.

– Ну, Марло, можно ехать. Готовы?

– Давно готов. Куда мы едем?

– Место называется Пуриссима-каньон.

– Впервые слышу.

– Сейчас принесу карту.

Марриотт принес карту, быстро развернул ее, склонился над ней, и свет замерцал в его белокурых волосах. Указал пальцем. Оказалось, это один из каньонов за бульваром, отходящим к городу от приморского шоссе севернее Бэй-Сити. Я очень смутно представлял, где это. Вроде бы в конце улицы Камино-де-ла-Коста.

– Езды туда от силы двенадцать минут, – торопливо сказал Марриотт. – Двинулись. В нашем распоряжении меньше получаса.

Он дал мне светлый плащ, превращавший меня в отличную мишень. Плащ пришелся как раз впору. Шляпу я надел свою. Под мышкой у меня был пистолет, но об этом я умолчал.

Пока я надевал плащ, Марриотт вертел в руках пухлый конверт из плотной бумаги с восемью тысячами долларов и, заметно нервничая, негромко говорил:

– Они сказали, что в дальнем конце этого каньона есть ровная площадка. Ее отделяет от дороги белый барьер, мимо него едва может протиснуться машина. Дорога грунтовая, ведет она вниз, в небольшую лощину, и там мы должны ждать с выключенными фарами. Домов поблизости нет.

– Мы?

– То есть я – теоретически.

– А-а.

Марриотт протянул мне конверт, я открыл его и заглянул внутрь. Там действительно были деньги, толстая пачка. Считать их я не стал, снова перехватил конверт резинкой и сунул во внутренний карман плаща. Он вдавился мне в ребра.

Мы пошли к выходу. Марриотт везде выключал свет. Потом он осторожно приоткрыл дверь и вгляделся в туманный воздух. Мы спустились по изогнутой, потемневшей от соли лестнице к гаражу.

Стоял легкий туман, как всегда здесь по вечерам. Мне пришлось на какое-то время включить стеклоочистители.

Большой иностранный автомобиль катился сам, но я на всякий случай держался за руль.

Минуты две мы петляли по горе, а потом выскочили прямо к кафе у бульвара. Теперь мне стало понятно, почему Марриотт рекомендовал подняться по лестнице. Я мог бы часами колесить по этим кривым, изогнутым улицам, не находя выхода, как червяк в жестянке.

По шоссе, заливая его светом фар, двумя встречными потоками неслись машины. К северу с ревом катили большие грузовики, убранные гирляндами зеленых и желтых огней. Мы ехали за ними минуты три, а потом возле большой заправочной станции свернули налево и принялись петлять вдоль холмов. Там было тихо, пустынно, ощущался запах водорослей и полыни. То тут, то там в темноте появлялось желтое окно, одинокое, как последний апельсин. Встречные машины заливали дорогу холодным белым светом и, рыча, скрывались в темноте. Клубы тумана застилали звезды.

Марриотт наклонился ко мне с темного заднего сиденья и сказал:

– Огни справа – это приморский клуб «Бельведер». Следующий каньон называется Лос-Пульгас, а за ним – Пуриссима. На вершине второго подъема свернем направо.

Голос был негромким, сдавленным.

Утвердительно хмыкнув, я сказал:

– Спрячьте голову. Возможно, за нами следят. Ваша машина бросается в глаза, как устрицы на пикнике в штате Айова. Этим ребятам может не понравиться, что нас двое.

У начала каньона мы спустились в низину, въехали на подъем, затем опять вниз и опять вверх. Над моим ухом послышался сдавленный голос Марриотта:

– Теперь направо. Будет дом с прямоугольной башенкой. Поворот за ним.

– Вы не помогали грабителям выбирать место, а?

– Да нет, – сказал Марриотт и невесело рассмеялся: – Просто я хорошо знаю эти каньоны.

Я свернул за домом с прямоугольной белой башенкой, выложенной сверху круглой черепицей. Фары на миг высветили табличку с названием улицы, там было написано «Камино-де-ла-Коста». Мы ехали по широкой авеню со столбами без фонарей и заросшими травой тротуарами. Пьянящая мечта какого-то торговца недвижимостью обернулась здесь горьким похмельем. Слышно было, как за тротуарами трещат цикады и ухают лягушки-быки. До того бесшумен был автомобиль Марриотта.

Один дом на квартал, потом один на два квартала, потом домов не стало совсем. Несколько окон в домах еще светилось, но похоже было, что люди там ложатся спать вместе с курами. Мощеная авеню внезапно перешла в грунтовую дорогу, при сухой погоде твердую, как бетон. Дорога сузилась и полого пошла вниз, по обочинам сплошной стеной тянулся кустарник. Справа висели в воздухе огни клуба «Бельведер», далеко впереди поблескивала вода. Воздух был напоен едким запахом водорослей. Поперек дороги замаячил белый барьер, и у меня над ухом послышался голос Марриотта:

– Здесь, пожалуй, не проехать. Слишком узко.

Я выключил бесшумный мотор, убавил свет и прислушался. Ни звука. Отрубив свет полностью, я вышел из машины. Цикады примолкли. Сперва тишина была настолько полной, что с шоссе внизу, за милю оттуда, доносился шорох автомобильных шин. Потом цикады одна за другой принялись трещать снова, и вскоре темнота заполнилась их стрекотом.

– Сидите на месте. Я схожу туда, посмотрю, – прошептал я в сторону заднего сиденья.

Положив ладонь на рукоятку пистолета под пиджаком, я пошел вперед. Дорога между кустами и барьером оказалась шире, чем представлялось издали. Кто-то вырубил кусты у обочины, и на земле были следы шин. Должно быть, в теплые вечера сюда приезжали ребята с девчонками. Я вышел за барьер. Дорога круто понижалась и резко сворачивала в сторону. За ней – темнота и отдаленный, неясный шум. И огни фар на шоссе. Я пошел дальше. Дорога обрывалась в пологой лощине, сплошь окруженной кустарником. Там никого не было. Другой дороги туда не вело. Я стоял в тишине и прислушивался.

Минута тянулась за минутой, я ждал какого-нибудь нового звука. Но ничего не слышалось. Очевидно, в лощине не было никого, кроме меня.

Я взглянул на огни приморского клуба. Человек с хорошим ночным биноклем, наверное, вполне мог бы следить за этим местом из верхнего окна. Он увидел бы, как подъехала и остановилась машина, заметил бы, кто вышел из нее, один человек приехал в ней или несколько. Из темной комнаты в хороший ночной бинокль можно увидеть гораздо больше, чем кажется возможным.

Я повернулся, собираясь уходить. Цикада под кустом затрещала так громко, что я чуть не подпрыгнул. Дошел до поворота, миновал белый барьер. Никого и ничего. Черный автомобиль тускло поблескивал в сером сумраке. Я подошел и ступил на подножку у водительской дверцы.

– Похоже, что проверка, – сказал я негромко, но так, чтобы Марриотт услышал. – Хотят посмотреть, выполните ли вы указания.

На заднем сиденье послышался какой-то шорох, но ответа не последовало. Я отвернулся к кустам, надеясь разглядеть что-нибудь за ними.

Кто-то нанес мне по затылку аккуратный, точный удар. Потом я думал, что, возможно, слышал свист дубинки. Видимо, всегда думаешь так – уже потом.

 

10

– Четыре минуты, – произнес голос. – Пять, возможно, шесть. Должно быть, они действовали быстро и бесшумно. Он даже не пикнул.

Открыв глаза, я увидел над собой холодную звезду. Я лежал на спине, меня мутило.

– Может, даже немного дольше, – произнес голос. – Возможно, целых восемь минут. Должно быть, они сидели в кустах, прямо возле машины. Этот тип сразу же струхнул. Небось ему посветили фонариком в лицо, и он потерял сознание от страха. Баба.

Голос умолк. Я приподнялся на колено. Боль пронзила меня от затылка до лодыжек.

– Потом один из них сел в машину, – снова послышался голос, – и стал ждать твоего возвращения. Другие опять спрятались. Видимо, они догадались, что ехать один он побоится. Или когда говорили по телефону, что-то в его голосе насторожило их.

Я одурело балансировал на четвереньках и прислушивался.

– Да, конечно, так и было, – произнес голос.

Это был мой голос. Приходя в сознание, я говорил сам с собой. Подсознательно пытался разобраться в случившемся.

– Заткнись, идиот, – сказал я и умолк.

Вдали урчали моторы, вблизи трещали цикады и раздавались характерные протяжные ии-ии-ии древесных лягушек. Мелькнула мысль, что теперь эти звуки уже никогда не покажутся мне приятными.

Я оторвал руку от земли, попытался стряхнуть с нее прилипший листок шалфея, потом вытер ее о плащ. Ничего себе работенка за сотню долларов. Полез во внутренний карман плаща. Конверта с деньгами, разумеется, не было. Полез в карман пиджака. Бумажник оказался на месте. Интересно, там ли еще моя сотня. Сомневаюсь. Слева под мышкой ощущалось что-то массивное. Пистолет в наплечной кобуре.

Любезное обхождение. Мне оставили пистолет. Любезное в особом смысле – все равно что зарезать человека, а потом закрыть ему глаза.

Я ощупал затылок. Шляпа была на месте. Не без труда я снял ее и ощупал голову. Добрая старая голова, я к ней привык. Теперь она стала немного побольше, немного помягче и более чем немного чувствительнее.

Но удар оказался не столь уж сильным. Спасла шляпа. Пользоваться головой я еще мог. На годик ее, наверное, хватит.

Я оперся правой рукой о землю, приподнял левую и взглянул на часы. Светящиеся стрелки, насколько я мог разобрать, показывали 10:56.

Звонок раздался в 10:08. Марриотт говорил около двух минут. Еще минуты через четыре мы вышли из дома. Время идет очень медленно, когда ты действительно чем-то занят. Я хочу сказать, что в считаные минуты можно сделать очень много. Разве это я хочу сказать? Да черт с ним, что бы я ни хотел сказать. Люди получше меня и те не собирались говорить столько. Ладно, я хочу сказать, что было примерно 10:15. Ехали сюда мы около двенадцати минут. 10:27. Я вышел, спустился в лощину, провел там самое большее восемь минут и вернулся, чтобы получить по башке. Минута ушла на то, чтобы упасть и стукнуться лицом о землю. При этом я ободрал себе подбородок. Он побаливал. Чувствовалось, что на нем содрана кожа. Поэтому я и догадался. Нет, видеть его я не мог. Незачем мне его видеть. Это мой подбородок, и я знаю, ободран он или нет. Может, вы хотите что-то сказать? Ладно, помолчите и не мешайте мне думать. Что с…

Часы показывали 10:56. Значит, я пробыл без сознания двадцать минут.

Двадцать минут сна. Хорошей дремоты. За это время я прозевал шайку и лишился восьми тысяч. Что же тут такого? За двадцать минут можно потопить корабль, сбить три-четыре самолета, провести две казни. Можно умереть, жениться, потерять работу, найти другую, выдернуть зуб, удалить гланды. За двадцать минут можно даже подняться утром с постели. Можно получить стакан воды в ночном клубе – как мне кажется.

Двадцать минут сна. Это долго. Особенно в холодную ночь под открытым небом. Меня начала пробирать дрожь. Я все еще стоял на коленях. От запаха шалфея меня замутило. Липкая трава, с которой пчелы собирают мед. Мед сладкий, очень сладкий. В желудке забурлило. Я стиснул зубы и едва удержал рвоту. На лбу выступил холодный пот, но дрожь все-таки не прекращалась. Я встал на одну ногу, потом на обе и, слегка пошатываясь, выпрямился. Чувствовал я себя будто ампутированная конечность.

Я медленно обернулся. Машины не было. Пустая грунтовая дорога тянулась вверх по отлогому склону к мощеной улице, к началу Камино-де-ла-Коста. Слева в темноте виднелся белый барьер. Над невысокой стеной кустов светилось тусклое зарево, должно быть огни Бэй-Сити. Правее и ближе – огни клуба «Бельведер».

Подойдя к тому месту, где стоял автомобиль, я достал тонкий фонарик и направил луч света на землю. Почва представляла собой красный суглинок, очень твердый в сухую погоду, но погода была не очень сухой. В воздухе висел легкий туман, и на поверхности осело достаточно влаги, чтобы разглядеть, где стояла машина. Я обнаружил очень слабые следы толстых десятислойных покрышек. Не сводя с них луча, я наклонился, и от боли у меня закружилась голова. Я отправился по этим следам. Футов десять они шли прямо, потом резко уходили влево. Но назад не сворачивали. Они шли к просвету с левой стороны белого барьера. Там я их потерял.

Я приблизился к барьеру и направил луч на кусты. Свежесломанные побеги. Я вышел на извилистую дорогу. Почва здесь была мягче. Опять следы толстых покрышек. Я спустился до поворота и оказался на краю окруженной кустарником лощины.

Машина была там, хромовые украшения и глянцевое покрытие поблескивали даже в темноте, красные хвостовые фонари засверкали под лучом фонарика. Внутри тихо, темно, все дверцы закрыты. Я подошел, скрипя зубами при каждом шаге. Открыл заднюю дверцу и направил внутрь луч фонарика. Пусто. И на переднем сиденье тоже. Зажигание выключено. Ключ висел на тонкой цепочке. Ни разорванных чехлов, ни поцарапанных стекол, ни крови, ни трупов. Все аккуратно и чисто. Я захлопнул дверцу и медленно обошел машину, ища хоть какие-то следы и не находя ничего.

Внезапный шум заставил меня замереть.

Над кромкой кустов рычал мотор. Я подскочил не больше чем на фут. Фонарик выпал. Пистолет сам собой оказался в руке. Свет фар поднялся к небу, потом опустился. Судя по шуму, машина была небольшой. Мотор гудел натужно, как всегда во влажном воздухе.

Свет фар опустился еще ниже и стал ярче. Машина ехала вниз по грунтовой дороге. Проехав две трети пути, остановилась. Вспыхнул фонарь, повернулся в сторону, на миг задержался и погас. Машина тронулась. Я вынул из кармана руку с пистолетом и присел за автомобилем Марриотта.

Небольшой двухместный автомобиль неопределенных очертаний и цвета скользнул в лощину и развернулся так, что свет фар пронизывал кусты насквозь. Я торопливо опустил голову. Автомобиль остановился. Мотор заглох. Фары погасли. Тишина. Потом распахнулась дверца, и легкая нога коснулась земли. Снова тишина. Даже цикады умолкли. Потом луч света прорезал темноту в нескольких дюймах над землей. Он двигался из стороны в сторону, и я не успел спрятать ноги. Луч замер на моих ступнях. Тишина. Луч поднялся и снова скользнул по капоту.

Послышался смех. Девичий. Напряженный, натянутый, как струна мандолины. Странно было слышать его в такой обстановке. Белый луч снова опустился под машину и замер на моих ступнях.

Раздался голос, пронзительный, но не очень:

– Эй вы, там! Выходите с поднятыми руками, и чтобы в них ничего не было. Иначе буду стрелять.

Я не двинулся.

Луч дрогнул, словно дрогнула рука, державшая фонарик, и опять медленно пополз по капоту. Голос снова резанул мне слух:

– Послушайте, незнакомец. Обе ваши ноги на виду. У меня десятизарядный автоматический пистолет. Я стреляю без промаха. Что скажете?

– Поднимите пистолет вверх – иначе вышибу его! – прорычал я. Голос мой напоминал треск отдираемых с курятника планок.

– Скажите, какой суровый джентльмен. – В голосе послышалась дрожь, приятная легкая дрожь. Потом он снова стал твердым. – Выхо́дите? Считаю до трех. Смотрите, какая у вас защита – двенадцать толстых цилиндров, может быть даже шестнадцать. Но вашим ногам достанется. А чтобы кости лодыжек зажили, требуются годы и годы. Иногда они так и не…

Я неторопливо встал и глянул в луч фонарика:

– Когда мне страшно, я тоже говорю без умолку.

– Не… не подходите. Кто вы?

Я вышел из машины и направился к девушке. Остановился в шести футах от стройной темной фигуры с фонариком. Луч фонарика не дрожал.

– Ни с места, – резко приказала девушка. – Кто вы?

– Где же ваш пистолет?

Она сунула его в луч света. Ствол глядел мне в живот. Это был крохотный пистолетик, похожий на малокалиберный кольт.

– Ах вот какой, – сказал я. – Это игрушка. И в нем не десять зарядов. Шесть. Это просто-напросто пугач, с ним только охотиться на бабочек. Стыдно лгать так беззастенчиво.

– Вы в своем уме?

– Я? Меня оглушил бандит. Возможно, я слегка тронулся.

– Это… это ваша машина?

– Нет.

– Кто вы?

– Что вы разглядывали со своим фонарем?

– Так-так. Отвечаете вопросом на вопрос. Чисто мужская манера. Разглядывала человека.

– У него не белокурые волнистые волосы?

– Сейчас нет, – негромко ответила девушка. – Возможно, и были… прежде.

Меня это потрясло. Такого я почему-то не ожидал.

– Я его не видел, – запинаясь проговорил я. – Спускался по следам шин с фонариком. Сильно ему досталось?

И шагнул к ней. Маленький пистолет уставился на меня, луч фонарика не дрогнул.

– Успокойтесь, – тихо сказала она. – Возьмите себя в руки. Ваш друг мертв.

С минуту я ничего не говорил. Потом выдавил:

– Что ж, давайте подойдем поглядим на него.

– Давайте постоим здесь не двигаясь, и вы расскажете мне, кто вы и что произошло.

Голос звучал твердо. Страха в нем не было.

– Меня зовут Филип Марло. Я детектив. Частный.

– Вот как – если это не ложь. Докажите.

– Я достану бумажник.

– Нет уж. Держите руки на месте. С доказательствами пока подождем. Так что у вас произошло?

– Может быть, он жив.

– Мертв, не сомневайтесь. У него проломлен череп. Рассказывайте, мистер. Побыстрее.

– Я же сказал, – возможно, он жив. Давайте посмотрим.

С этими словами я шагнул вперед.

– Еще один шаг, и я продырявлю вас! – резко сказала девушка.

Я сделал еще шаг. Луч фонарика дернулся. Видимо, она шагнула назад.

– Вы очень рискуете, мистер, – послышался ее негромкий голос. – Хорошо, идите вперед, я следом. У вас больной вид. Если бы не это…

– Вы бы меня застрелили. Я получил удар по голове. От этого у меня всякий раз под глазами появляются синяки.

– Милое чувство юмора – как у служителя морга, – чуть ли не простонала девушка.

Я отвернулся от света, и он тут же упал мне под ноги. Мы прошли мимо ее автомобиля, обычной маленькой машины, чистенькой, блестящей под звездами, видневшимися сквозь туман. Вышли на дорогу, миновали поворот. Шаги ее раздавались за моей спиной, фонарик освещал мне путь. Не было слышно ни звука, кроме наших шагов и ее дыхания. Своего я не слышал.

 

11

На середине склона я поглядел вправо и увидел ступню Марриотта. Девушка посветила туда. Тут я увидел тело полностью. По пути вниз я не заметил его, потому что шел согнувшись и вглядывался в следы шин под узким лучом фонарика.

– Дайте фонарик, – сказал я и протянул руку назад.

Девушка молча вложила его мне в ладонь. Я опустился на колено. Земля была влажной и холодной.

Марриотт лежал под кустами, на спине, в неестественной позе, всегда означающей одно и то же. Лицо его было неузнаваемо. Белокурые волосы слиплись и потемнели от крови, на них виднелась сероватая густая слизь, похожая на первобытный ил.

Девушка тяжело дышала за моей спиной, не произнося ни слова. Я посветил на лицо покойного. Череп размозжен. Одна рука откинута, пальцы скрючены. Плащ сбился за спину, словно, упав, покойник покатился по земле. Нога заброшена на ногу. В углу рта потек, черный, как машинное масло.

– Посветите мне, – сказал я девушке, отдавая фонарик. – Если вас не замутит.

Она молча взяла его и твердо, словно ветеран отдела расследований убийств, направила луч на покойника. Я снова взял свой тонкий фонарик и стал рыться в его карманах, стараясь не сдвинуть тело с места.

– Не следует этого делать, – сдавленно сказала девушка. – Не надо трогать его, пока не явится полиция.

– Правильно, – сказал я. – И ребятам с патрульной машины не положено трогать его до приезда экспертов, потом нужно ждать, пока врач произведет осмотр, фотографы сделают снимки, дактилоскопист снимет отпечатки пальцев. А знаете, сколько времени уйдет, чтобы добраться сюда? Около двух часов.

– Ладно, – сказала она. – Вы, наверное, всегда правы. Видно, такой уж вы человек. Должно быть, кто-то очень ненавидел его, раз так раскроил голову.

– Не думаю, что здесь личные причины, – проворчал я. – Кое-кому просто нравится раскраивать головы.

– То есть мне не надо даже догадываться, в чем тут дело, – язвительно сказала девушка.

Я принялся за обыск. В одном кармане брюк покойного обнаружил мелочь и бумажные деньги, в другом – кожаный футляр для ключей и перочинный нож. В левом заднем кармане лежал небольшой бумажник, там тоже деньги, страховая карточка, водительские права и две квитанции. В карманах пиджака – спички, золотой карандаш на зажиме, два тонких батистовых платка, чистых и белых как снег. Затем эмалированный портсигар, откуда покойник доставал сигареты с золотым ободком. Южноамериканские, из Монтевидео. А в другом внутреннем кармане – еще один портсигар, которого я раньше не видел. Шелковый, с обеих сторон вышиты драконы, очень тонкий каркас выполнен под черепаший панцирь. Нажав на защелку, я раскрыл портсигар и увидел под резиновой лентой три большие папиросы. На ощупь они казались старыми, сухими и неплотно набитыми.

– Он курил другие, – сказал я через плечо. – Это, видимо, для какой-нибудь подружки. Мне сдается, у него было немало подружек.

Девушка наклонилась, дыша мне в шею:

– Вы разве не знали его?

– Познакомился только сегодня вечером. Он нанял меня в качестве телохранителя.

– Ну и телохранитель!

На это я ничего не ответил.

– Извините, – почти шепотом сказала она. – Конечно, я не знаю всех обстоятельств. А папиросы не с марихуаной? Можно посмотреть?

Я протянул ей шелковый портсигар.

– У меня был знакомый, который курил марихуану, – сказала девушка. – После трех коктейлей и трех сигарет с травкой он уже не сознавал, где он и что с ним.

– Держите фонарик ровнее.

Послышался какой-то шорох. Потом снова ее голос:

– Прошу прощения.

Девушка вернула мне портсигар, и я сунул его обратно в карман Марриотту. Похоже, можно было ставить точку. Содержимое карманов свидетельствовало лишь о том, что в них не рылись.

Я поднялся и заглянул в свой бумажник. Пять двадцаток были на месте.

– Высокого полета птица, – сказал я. – Берет только большой куш.

Луч фонарика был направлен вниз. Я спрятал бумажник, убрал свой тонкий фонарик и внезапно рванулся к маленькому пистолету, который девушка держала в одной руке с фонариком. Пистолет оказался у меня, но фонарик упал на землю. Девушка торопливо отступила, я нагнулся и поднял его. Осветил на миг ей лицо, потом выключил.

– Применять силу было незачем, – сказала девушка, запустив руки в карманы длинного грубого плаща с расширенными плечами. – Я вовсе не думала, что его убили вы.

Мне нравилось холодное спокойствие ее голоса. Нравилась ее смелость. С минуту мы стояли в темноте лицом к лицу, не говоря ни слова. Мне были видны лишь кусты и зарево в небе.

Я осветил девушку фонариком, и она замигала. У нее было маленькое, приятное, живое лицо с большими глазами. Худощавое, безупречных, словно кремонская скрипка, очертаний. Очень милое лицо.

– У вас рыжие волосы, – сказал я. – Вы похожи на ирландку.

– И фамилия моя Риордан. Ну и что? Уберите свет. Волосы не рыжие, они каштановые.

Я убрал свет.

– А как вас зовут?

– Анна. Только не зовите меня Анни.

– Чего ради вы сюда заехали?

– Вечерами я иногда выезжаю покататься. Просто не сидится дома. Живу я одна. Отец с матерью скончались. Окрестности эти я изучила как свои пять пальцев. Проезжая, я заметила, что в лощине кто-то светит фонариком. Для парочек вроде бы слишком прохладно, и фонариков они не зажигают, так ведь?

– Я не зажигал. Вы очень рискуете, мисс Риордан.

– Кажется, я сказала вам то же самое. У меня был пистолет. Я не боялась. Закон не запрещает спускаться туда.

– Угу. Только есть еще закон самосохранения. Хотя сейчас не мне это говорить. Вот ваше оружие. Полагаю, разрешение на него у вас есть.

Я протянул ей пистолет рукояткой вперед, она взяла его и сунула в карман.

– Странно, до чего люди бывают любопытны, не правда ли? Я понемногу пишу. Для газет.

– Хорошо за это платят?

– Гроши. А что вы искали у него в карманах?

– Ничего конкретного. Я большой любитель шарить по карманам. Мы привезли восемь тысяч на выкуп ожерелья, снятого с одной дамы. Нас ограбили. Почему его убили, не знаю. На мой взгляд, затеять драку он был не способен. И никакой драки я не слышал. Когда на него напали, я был в лощине. Он остался наверху, в автомобиле. Мы должны были ехать в лощину, но проезд оказался слишком узким. И я спустился пешком, а грабители, должно быть, тем временем и прихватили его. Потом один из них спрятался в машине и подкараулил меня. Я, само собой, считал, что в машине мой подопечный.

– Но ведь из этого не следует, что вы безнадежно глупы, – сказала мисс Риордан.

– В этой затее с самого начала было что-то неладное. О чем я догадывался, но мне были нужны деньги. Теперь надо тащиться к фараонам и есть перед ними грязь. Вы не отвезете меня в Монтемар-Виста? Моя машина осталась там. Неподалеку от его дома.

– Отвезу, конечно. Но не лучше ли кому-то остаться возле него? Можете взять мою машину – или я могла бы съездить вызвать полицию?

Я взглянул на часы. Едва светящиеся стрелки показывали, что скоро полночь.

– Не нужно.

– Почему?

– Не знаю почему. Не хочу, и все. Буду действовать сам.

Мисс Риордан промолчала. Мы спустились с холма и сели в ее машину. Не включая света, девушка завела мотор, развернулась, поехала вверх по холму и притормозила у барьера. Отъехав, она включила фары.

У меня болела голова. Мы ехали молча. Когда поравнялись с первым домом, девушка сказала:

– Глоток виски пошел бы вам на пользу. Может, заедем ко мне? Оттуда можно позвонить в полицию. Полицейских все равно нужно вызывать из Западного Лос-Анджелеса. Здесь нет ничего, кроме пожарной охраны.

– Спускайтесь к берегу. Действовать я буду в одиночку.

– Но почему? Полиции я не боюсь. Мои показания могли бы помочь вам.

– В помощи я не нуждаюсь. Мне нужно подумать. Немного побыть одному.

– Я… ладно.

Издав горлом какой-то звук, она свернула на бульвар. Мы подъехали к заправочной станции на приморском шоссе и свернули налево, к Монтемар-Виста и кафе на бульваре. Оно было освещено, как первоклассный лайнер. Девушка подъехала к склону, я вылез и задержался у распахнутой дверцы.

Выудив из бумажника свою визитную карточку, я протянул ее мисс Риордан:

– Возможно, вам когда-нибудь понадобится помощь. Дайте знать. Только если это будет работа для мозгов, ко мне не обращайтесь.

Мисс Риордан постукала карточкой о руль и неторопливо сказала:

– Меня вы отыщете в телефонной книге Бэй-Сити, Двадцать пятая стрит, восемьсот девятнадцать. Приезжайте, приколите мне на грудь картонную медаль за невмешательство в чужие дела. Кажется, вы еще не оправились от удара по голове.

Она быстро развернула машину, и я смотрел, как хвостовые огни удаляются в темноту.

Пройдя мимо арки и кафе к стоянке, я сел в свою машину. Прямо напротив находился бар, и меня снова пробирала дрожь. Но я решил, что лучше преодолеть искушение, и двадцать минут спустя вошел в полицейское управление Западного Лос-Анджелеса, холодный, как лягушка, и зеленый, как оборотная сторона новенькой долларовой бумажки.

 

12

Прошло полтора часа. Тело было увезено, место происшествия обыскано, и я пересказал всю историю три или четыре раза. Мы сидели вчетвером в кабинете дневного дежурного. В здании было тихо, только пьяный, ждущий в камере утра, чтобы отправиться в суд, время от времени издавал клич австралийских аборигенов.

Резкий белый свет рефлектора падал на стол, где лежали вещи из карманов Линдсея Марриотта, как бы напоминая своей безжизненностью и сиротливостью об участи владельца. Напротив меня сидел лейтенант Рэнделл из центрального отдела расследования убийств Лос-Анджелеса – худощавый спокойный мужчина лет пятидесяти, с приглаженными седыми волосами, холодным взглядом и суховатыми манерами. На нем был темно-красный галстук в черную крапинку, и крапинки плясали у меня перед глазами. Позади него, развалясь, сидели двое здоровенных верзил, похожих на телохранителей: один глядел на одно мое ухо, другой – на другое.

Я повертел в руках сигарету, закурил, но вкус дыма мне не понравился. Тогда я стал смотреть, как она тлеет у меня между пальцами. Чувствовал я себя так, будто мне восемьдесят лет и я быстро сдаю.

– От повторений ваш рассказ кажется все нелепее, – холодно произнес Рэнделл. – Этот Марриотт, несомненно, вел переговоры о выкупе в течение нескольких дней, а потом за несколько часов до встречи звонит совершенно незнакомому человеку и берет с собой в качестве телохранителя.

– Телохранителя – не то слово, – сказал я. – Он даже не знал, что я вооружен. Просто за компанию.

– Где он слышал о вас?

– Сперва сказал, что от общего знакомого. Потом – что случайно наткнулся на мою фамилию в телефонном справочнике.

Рэнделл осторожно порылся среди вещей на столе и с таким видом, будто касался чего-то нечистого, вытащил белую карточку. Придвинул ее ко мне.

– У него была ваша визитная карточка.

Я поглядел на нее. Она лежала у Марриотта вместе с другими бумагами, которые я не потрудился просмотреть в Пуриссима-каньоне. Действительно, это была одна из моих карточек. К тому же она казалась слишком грязной для такого аккуратного человека, как Марриотт. В одном углу было какое-то круглое пятно.

– Да, – сказал я. – Я раздаю их при любой возможности. Естественно.

– Марриотт согласился, чтобы деньги находились у вас, – сказал Рэнделл. – Восемь тысяч долларов. Поразительная доверчивость.

Я затянулся сигаретой и выпустил дым к потолку. От света стало больно глазам. Заныл затылок.

– Восьми тысяч у меня нет, – сказал я. – К сожалению.

– Будь эти деньги у вас, вы сейчас находились бы далеко отсюда. Или как?

Теперь на лице Рэнделла была холодная усмешка, но она казалась наигранной.

– Ради восьми тысяч долларов я готов сделать многое, – сказал я. – Но если б я хотел убить человека дубинкой, то ударил бы его от силы два раза – по затылку.

Рэнделл легонько кивнул. Один из сыщиков за его спиной сплюнул в мусорную корзину.

– Это и странно. Похоже на дилетантскую работу, но грабители могли умышленно работать под дилетантов. Деньги принадлежали не Марриотту, так ведь?

– Не знаю. Мне показалось, что нет, но лишь показалось. Он не захотел сказать мне, что за женщина связана с этим делом.

– О Марриотте мы ничего не знаем – пока что, – неторопливо произнес Рэнделл. – Не исключено, что он сам хотел присвоить эти восемь тысяч.

– Как так?

Я не верил своим ушам. Вид у меня, наверное, был ошарашенный. На спокойном лице Рэнделла ничего не отразилось.

– Вы сосчитали деньги?

– Нет, конечно. Марриотт просто дал мне конверт с деньгами, и, похоже, немалыми. Сказал, что там восемь тысяч. Зачем ему было похищать их у меня, если они были у него в руках еще до встречи со мной?

Рэнделл глянул в потолок, уголки его губ опустились. Пожал плечами.

– Вернемся немного назад, – сказал он. – Марриотта с дамой кто-то ограбил, взял нефритовое ожерелье и еще кое-что, а потом предложил его выкупить, можно сказать, по дешевке, если это действительно ценная вещь. Вручать выкуп должен был Марриотт. Ехать на встречу он собирался один, и мы не знаем, настояла на этом другая сторона или этот вопрос не затрагивался. Обычно в таких делах грабители бывают очень предусмотрительны. Но потом Марриотт, очевидно, решил, что можно взять с собой вас. Оба вы понимали, что имеете дело с организованной бандой и что шутки с такими людьми плохи. Марриотт побаивался. Это вполне естественно. Ему захотелось поехать в компании с кем-то. Компанию составили вы. Но ведь вы для него совершенно незнакомый человек, всего лишь фамилия на карточке, взятой у неизвестного человека, которого он назвал общим знакомым. Однако Марриотт в последнюю минуту решает, что вы возьмете деньги и встретитесь с бандитами, а он будет отсиживаться в машине. Вы говорите, что это ваша идея, но, возможно, он надеялся, что вы ее предложите, и, если бы не предложили, подал бы ее сам.

– Сначала эта идея ему не понравилась, – сказал я.

Рэнделл снова пожал плечами:

– Сделал вид, что не понравилась, но сдался. Итак, наконец ему звонят, и вы отправляетесь к тому месту, которое он вам назвал. Все это исходит от Марриотта. Самому вам ничего не известно. Прибыв на место, вы никого не обнаруживаете. Нужно спуститься в лощину, но вам кажется, что большой машине там не протиснуться. Собственно говоря, так оно и есть, потому что слева она сильно поцарапана. Тогда вы идете в лощину пешком, никого и ничего не обнаруживаете, ждете несколько минут, потом возвращаетесь к машине, и кто-то оттуда бьет вас по затылку. Теперь предположим, что Марриотт хотел присвоить эти деньги, сделав из вас козла отпущения, – разве он действовал бы не именно так?

– Прекрасная версия, – сказал я. – Марриотт оглушил меня, взял деньги, потом раскаялся и, предварительно зарыв их где-то под кустом, раскроил себе череп.

Рэнделл посмотрел на меня безо всякого выражения.

– Разумеется, у него был сообщник. Он должен был оглушить вас обоих и скрыться с деньгами. Только этот сообщник перехитрил Марриотта и убил его. Убивать вас не было необходимости, потому что вы его не знали.

Я восторженно поглядел на Рэнделла и погасил окурок в деревянной пепельнице, у которой когда-то была стеклянная каемка.

– Эта версия соответствует фактам – по крайней мере, тем, что нам известны, – сказал Рэнделл. – Она не хуже любой другой версии, какую мы бы могли выдвинуть в настоящее время.

– Не соответствует только одному факту: ведь тот, кто ударил меня, сидел в машине. Значит, я должен был заподозрить Марриотта – и представить все в том же свете. Но он убит, и я не могу его подозревать.

– Соответствует вполне, – сказал Рэнделл. – Вы скрыли, что пистолет у вас при себе, но Марриотт мог разглядеть выпуклость у вас под мышкой или догадаться, что вы вооружены. В таком случае он решил бы оглушить вас, когда вы ничего не подозреваете. А вы не могли ждать нападения из машины.

– Ладно, – сказал я. – Ваша взяла. Это хорошая версия, если предположить, что деньги принадлежали не Марриотту, что он хотел их прикарманить и что у него был сообщник. Стало быть, план его заключался в том, что мы оба очнемся с шишками на голове, без денег, скажем «очень жаль», отправимся по домам и махнем на все рукой. И на этом конец? То есть Марриотт рассчитывал на такое окончание дела? И оно представлялось ему убедительным?

Рэнделл криво улыбнулся:

– Мне и самому не нравится эта версия. Я только проверял, как она звучит. Под факты подходит – насколько они нам известны, а их не так уж много.

– Мы знаем слишком мало, чтобы строить версии, – сказал я. – Почему не предположить, что Марриотт говорил правду и, возможно, узнал одного из грабителей?

– Вы говорите, что не слышали ни борьбы, ни крика?

– Не слышал. Но его могли схватить за горло. Или, может, он так перепугался, что не мог крикнуть. Возможно, грабители наблюдали из-за кустов и видели, что я пошел в лощину. Знаете, я отошел довольно далеко. Футов на сто с лишним. Они подошли к машине, заглянули в нее и увидели Марриотта. Сунули ему в лицо пистолет и заставили выйти из машины – тихо. Потом оглушили. Но что-то в его словах или поведении заставило их заподозрить, будто он кого-то узнал.

– В темноте?

– Да, – сказал я. – Некоторые голоса хорошо запоминаются. И даже в темноте человека можно узнать.

Рэнделл покачал головой:

– Если это организованная банда, они бы не стали убивать без веских причин.

Внезапно он умолк, глаза его вспыхнули. Губы медленно и очень плотно сжались. У него появилась новая идея.

– Угон.

– Кажется, это мысль, – кивнул я.

– И вот еще что, – сказал он. – Как вы добрались сюда?

– Приехал на своей машине.

– Где она была?

– В Монтемар-Виста, на стоянке возле кафе.

Рэнделл поглядел на меня очень задумчиво. Оба сидящих позади него сыщика смотрели на меня с подозрением. Пьяный в камере попытался запеть по-тирольски, но дал петуха, и это его обескуражило. Он расплакался.

– Я вышел на шоссе, – сказал я. – Остановил попутную машину. В ней была девушка. Она меня подвезла.

– Вот так девушка, – сказал Рэнделл. – Поздняя ночь, на дороге ни души, а она все-таки остановилась.

– Да. Некоторые девушки останавливаются. Мне она показалась очень славной, правда я с ней не познакомился.

Я упорно смотрел на полицейских, понимая, что они не верят мне и недоумевают, зачем я лгу.

– Машина небольшая, двухместный «шевроле», номера я не разглядел.

– Ха, он не разглядел номера, – сказал один сыщик и опять сплюнул в корзину.

Рэнделл подался вперед и пристально уставился на меня:

– Если вы скрываете что-то, надеясь разобраться с этим делом самостоятельно и сделать себе рекламу, то на вашем месте, Марло, я оставил бы эту мысль. Мне не все нравится в вашем рассказе, и я даю вам на размышление эту ночь. Возможно, завтра я допрошу вас под присягой. Пока что даю вам совет. Это убийство. Заниматься им должна полиция, и помощь нам не нужна, даже толковая. От вас требуются только факты. Понятно?

– Конечно. Я могу ехать домой? Самочувствие у меня неважное.

– Можете.

Взгляд Рэнделла был ледяным.

Я поднялся и в мертвой тишине направился к двери. Когда я сделал четыре шага, Рэнделл откашлялся и сказал:

– Минутку, еще одна маленькая деталь. Вы не заметили, какие сигареты курил Марриотт?

Я обернулся:

– Да, заметил. Коричневого цвета. Южноамериканские, из французского эмалированного портсигара.

Рэнделл склонился над столом, выбрал из разложенных вещей шелковый портсигар и придвинул к себе:

– Видели эту вещь?

– Конечно. Она только что была у меня перед глазами.

– Я имею в виду раньше, вечером.

– Кажется, видел. Она где-то валялась. А что?

– Вы не обыскивали труп?

– Ладно, сознаюсь, – сказал я. – Да, я обшарил его карманы. Этот портсигар был в одном из них. Прошу прощения. Профессиональное любопытство. Я ничего не тронул. В конце концов, это был мой клиент.

Рэнделл взял портсигар в обе руки и раскрыл. Заглянул внутрь. Там было пусто. Три папиросы исчезли.

Я крепко стиснул зубы и сохранил на лице усталую мину. Это было нелегко.

– Видели вы, чтобы он брал отсюда сигареты?

– Нет.

Рэнделл холодно кивнул:

– Портсигар, как видите, пуст. Однако лежал у него в кармане. Внутри сохранилось немного пыли. Я отправлю его на экспертизу. Не уверен, но, кажется, это марихуана.

– Если так, – сказал я, – то, наверное, Марриотт мог высадить за вечер косяк-другой. Ему нужно было взбодриться.

Рэнделл осторожно закрыл портсигар и отложил в сторону.

– Это все, – сказал он. – И не суйте носа не в свое дело.

Я вышел.

Туман рассеялся. Звезды сверкали ярко, словно искусственные хромированные звезды на небе из черного бархата. Ехал я быстро. Мне было необходимо выпить, а бары уже давно не работали.

 

13

Поднялся я в десять, выпил три чашки черного кофе, смочил холодной водой затылок и просмотрел две утренние газеты, брошенные на пол у двери в квартиру. Во втором разделе было сообщение о Лосе Мэллое, но фамилия Налти не упоминалась. О Линдсее Марриотте не было ничего, разве что, может, в разделе светской хроники.

Я оделся, съел два яйца всмятку, выпил четвертую чашку кофе и посмотрел в зеркало. Чернота под глазами еще не сошла. Когда я уже выходил в дверь, раздался телефонный звонок.

Звонил Налти. Голос его звучал недовольно.

– Марло?

– Да. Взяли его?

– Само собой. Взяли. – Брюзгливость исчезла из его голоса. – Как я и сказал, на Вентура-лайн. Вот была потеха! Рост шесть футов шесть дюймов, сложен как кессон для подводных работ, ехал во Фриско на международную выставку. На переднем сиденье машины пять кварт самогона, из шестой пил прямо за рулем при скорости миль этак в семьдесят. А там было только двое окружных полицейских с пистолетами и дубинками.

В наступившей паузе я припомнил несколько остроумных выражений, но ни одно в данную минуту не казалось забавным. Налти заговорил снова:

– Он, значит, поупражнялся с полицейскими и, когда они так устали, что прилегли отдохнуть, распахнул дверцу их машины, взял оттуда радио, швырнул в канаву, приложился к новой бутылке и лег отдохнуть сам. Потом ребята пришли в себя и минут десять колотили его по башке, прежде чем он заметил это. Когда он начал злиться, они нацепили ему наручники. Это оказалось нетрудно. Сейчас он сидит в холодной за вождение в нетрезвом виде, пьянство в машине, оскорбление полицейских при исполнении служебных обязанностей, два нокаута, умышленное повреждение государственного имущества, попытку бегства из-под стражи, нарушение порядка и остановку в неположенном месте. Весело, а?

– А шутка в чем? – спросил я. – Не затем же вы звоните, чтобы позлорадствовать.

– Это не Лось, – злобно сказал Налти. – Фамилия задержанного Стояновский, живет он в Хемете, работает кессонщиком в туннеле Сент-Джек, ехал со смены. У него жена и четверо детей. Вот небось она злится. Что предпринимаешь насчет Мэллоя?

– Ничего. У меня болит голова.

– Как только у тебя выдастся свободное время…

– Думаю, что не выдастся. Спасибо, что позвонили. Когда придет заключение экспертизы по поводу того негра?

– Нашел о чем беспокоиться, – фыркнул Налти и повесил трубку.

Я поехал на Голливудский бульвар, поставил машину на стоянке возле здания и поднялся на свой этаж. Распахнул дверь в маленькую приемную, которую не запирал на тот случай, если появится клиент и захочет подождать.

Мисс Анна Риордан оторвала взгляд от журнала и улыбнулась мне.

На ней был табачного цвета костюм, под ним свитер с высоким воротом. Волосы ее при дневном свете оказались золотисто-рыжеватыми, поверх них была шляпка, тулья казалась не выше стакана для виски, а в поля можно было б завернуть недельную стирку. Шляпку мисс Риордан носила под углом ровно в сорок пять градусов, так что край полей едва не касался плеча. Несмотря на это, вид у нее был элегантный. А может, благодаря этому.

Ей было лет двадцать восемь. Узковатый лоб, немного повыше, чем принято считать изящным, маленький пытливый нос, чуть длинноватая верхняя губа и более чем чуть широковатый рот. В серо-голубых глазах мерцали золотистые искры. Улыбка ее была приятной. Выглядела она как следует выспавшейся. Лицо было привлекательным. Красивым, однако не настолько, чтобы, отправляясь куда-нибудь с ней, иметь при себе кастет.

– Я не знала, когда у вас приемные часы, – сказала мисс Риордан, – и решила подождать. Насколько я понимаю, ваша секретарша сегодня не работает.

– У меня нет секретарши.

Я подошел к внутренней двери, отпер ее, потом включил в сеть звонок, выведенный к наружной.

– Прошу в мой частный мыслительный салон.

Мисс Риордан прошла мимо меня, распространяя запах очень сухого сандалового дерева, и остановилась, глядя на зеленые ящички картотеки, потертый рыжевато-красный коврик, довольно пыльную мебель и не особенно чистые шторы.

– Мне кажется, вам нужен кто-нибудь, чтобы отвечать на телефонные звонки, – сказала она. – И время от времени отправлять в чистку шторы.

– Будет время – отправлю. Садитесь. Ничего страшного, если упущу несколько мелких работ. И много связанной с ними беготни. Я экономлю деньги.

– Вижу, – с легкой иронией сказала она и осторожно поставила большую замшевую сумочку на угол покрытого стеклом стола. Откинулась назад и взяла из протянутой пачки сигарету. Я поднес ей огня и обжег себе палец картонной спичкой.

Мисс Риордан выдохнула струйку дыма и улыбнулась. Зубы красивые, отметил я, только чуть великоваты.

– Вы, очевидно, не ожидали увидеть меня так скоро. Как ваша голова?

– Плохо. Нет, не ожидал.

– Полицейские были с вами тактичны?

– В общем, как всегда.

– Я не оторвала вас от важных дел?

– Нет.

– И все-таки, кажется, вы не особенно рады меня видеть.

Я набил трубку, потянулся за спичками и принялся старательно ее раскуривать. Мисс Риордан посмотрела на меня с одобрением. Трубку курят солидные люди. А она была уже готова разочароваться во мне.

– Я постарался не вмешивать вас в эту историю, – сказал я. – Даже не знаю почему. Так или иначе, к этому делу я уже не имею отношения. Прошлой ночью я съел свою порцию грязи, напился и уснул с бутылкой. Теперь этим делом занимается полиция, и меня предупредили, чтобы я не совался.

– Вы не вмешивали меня в эту историю, – спокойно сказала мисс Риордан, – так как считали, что полиция не поверит, будто меня привело в ту лощину только праздное любопытство. Что за мной заподозрят какую-то вину и будут таскать меня, пока я не превращусь в развалину.

– Почему вы решили, что я так считал?

– Полицейские – порядочные люди, – непонятно к чему сказала она.

– Я слышал, что только на первых порах.

– О, вы сегодня циничны. – Она окинула кабинет небрежным, но зорким взглядом. – Вам хорошо здесь работается? В денежном смысле? То есть много ли вы зарабатываете – при такой мебели?

Я хмыкнул.

– Это означает, что мне нужно думать о своих делах и не задавать глупых вопросов?

– А если попытаться, получится?

– Теперь и вы задаете глупый вопрос. А все же почему вы умолчали обо мне в полиции? Потому что у меня рыжеватые волосы и красивая фигура?

Я промолчал.

– Подойдем с другой стороны, – бодро сказала мисс Риордан. – Хотите знать, кому принадлежало это нефритовое ожерелье?

Я почувствовал, что мое лицо деревенеет. Думал я напряженно, однако точно вспомнить не мог. И вдруг вспомнил. Об ожерелье я не говорил ей ни слова.

Я потянулся за спичками и снова разжег трубку.

– Не особенно, – сказал я. – А что?

– А то, что я знаю.

– Угу.

– Вы на удивление разговорчивы.

– Ладно, – проворчал я. – Вы приехали, чтобы сказать мне. Так говорите.

Голубые глаза мисс Риордан широко раскрылись, и мне на миг показалось, что повлажнели. Она закусила нижнюю губу и уставилась на стол. Потом пожала плечами и открыто улыбнулась:

– О, я знаю, что слишком любопытна. Но во мне есть кровь ищейки. Мой отец, Клиффорд Риордан, семь лет был начальником полиции Бэй-Сити.

– Кажется, припоминаю. Что сталось с ним?

– Его сместили, он этого не вынес. Шайка игроков, возглавляемая типом по прозвищу Лэрд Брюнет, протолкнула в мэры своего человека. После этого отца перевели заведовать архивом, а в Бэй-Сити архив меньше чулана. Отец уволился, года два ничем не занимался, а потом умер. Вскоре после него умерла мать. И вот уж два года я одна.

– Мне очень жаль, – сказал я.

Мисс Риордан загасила окурок. Следов помады на нем не было.

– Я говорю об этом к тому, что мне нетрудно ладить с полицейскими. И пожалуй, следовало бы сказать вам об этом вчера ночью. А сегодня утром я выяснила, кто занимается этим делом, и поехала к Рэнделлу. Сперва он немного разозлился на вас.

– Ничего, – сказал я. – Скажи я ему правду, он бы все равно не поверил. Теперь сделает мне выволочку, и только.

Она вроде бы обиделась. Я поднялся и открыл второе окно. Шум машин врывался с бульвара волнами, словно приступы рвоты. Я почувствовал себя отвратительно, достал из тумбы стола бутылку и плеснул себе виски.

Мисс Риордан неодобрительно посмотрела на меня. Я уже не выглядел солидным человеком. Однако не произнесла ни слова. Я выпил, убрал бутылку и сел.

– Мне вы не предложили, – холодно сказала она.

– Прошу прощения. Сейчас только одиннадцать или даже меньше. Мне казалось, вы не станете пить в такую рань.

В уголках глаз у нее появились морщинки.

– Это комплимент?

– В моем кругу – да.

Мисс Риордан задумалась. Для нее это ничего не значило. При повторном размышлении для меня тоже ничего не стало значить. Но от виски мне полегчало.

Она подалась вперед и неторопливо провела перчатками по настольному стеклу:

– Вы не хотели бы взять помощницу? Если бы вам это стоило лишь доброго слова время от времени?

– Нет.

Мисс Риордан кивнула:

– Я так и думала. Выложу, пожалуй, вам все свои сведения и отправлюсь домой.

Я промолчал и снова разжег трубку. Она придает человеку задумчивый вид, когда он не думает.

– Во-первых, мне пришло в голову, что такое нефритовое ожерелье представляет собой музейную ценность и должно быть хорошо известно, – сказала мисс Риордан.

Я держал спичку в руке, она не гасла, и огонь подбирался к пальцам. Потом осторожно задул ее и бросил в пепельницу.

– Я ничего не говорил вам о нефритовом ожерелье.

– Мне сказал лейтенант Рэнделл.

– Ему нужно бы пришить застежку на рот.

– Он знал моего отца. И я обещала никому не говорить.

– Сказали же мне.

– Вы уже знали, глупый.

Рука ее внезапно взлетела, словно поднимаясь ко рту, но замерла на полпути и медленно опустилась, глаза широко раскрылись. Это была хорошая игра, но мне было известно кое-что, портившее ее.

– Вы ведь знали? – Она торопливо выдыхала слова.

– Нет, я думал, что это бриллианты. Браслет, серьги, кулон, три кольца, одно из них еще с изумрудами.

– Не смешно, – сказала мисс Риордан. – Даже не забавно.

– Ожерелье из нефрита фэй-цзюй. Шестьдесят бусин, каждая каратов по шесть. Стоит восемьдесят тысяч.

– У вас такие милые карие глаза, – сказала она. – А вы считаете себя грубым.

– Итак, кому оно принадлежит, и как вы узнали об этом?

– Очень просто. Я решила, что лучший ювелир города должен это знать, отправилась в фирму Блока и спросила управляющего. Сказала, что я писательница и хочу написать о редких нефритах, – вам известен этот способ.

– И он поверил, потому что у вас рыжеватые волосы и красивая фигура?

Мисс Риордан залилась краской до самых волос.

– Так или иначе, он мне сказал. Это ожерелье является собственностью некой богатой дамы из Бэй-Сити, владелицы поместья в Каньоне. Ее зовут миссис Льюин Локридж Грейл. Муж у нее инвестиционный банкир или что-то в этом роде, очень богат, стоит около двадцати миллионов. Ему принадлежала радиостанция в Беверли-Хиллз, миссис Грейл работала там. Он женился на ней пять лет назад. Восхитительная блондинка. Мистер Грейл пожилой, желчный, он сидит дома и глотает каломель, а миссис Грейл тем временем ездит по разным местам и наслаждается жизнью.

– Управляющий Блока, – сказал я, – похоже, в курсе всех ее дел.

– О, все это я узнала не от него, глупый. Только об ожерелье. Остальное выведала у Гидди Герти Арбогаста.

Я снова полез в тумбу стола и достал бутылку.

– Вы не собираетесь превратиться в одного из этих пьяниц-детективов? – с беспокойством спросила мисс Риордан.

– Почему бы и нет? Они всегда справляются с порученными делами, притом без особого труда. Продолжайте.

– Гидди Герти – редактор отдела светской хроники в газете «Кроникл». Я знаю его несколько лет. Он весит двести фунтов и носит усики под Чаплина. На Грейлов у него специальный архив. Вот, полюбуйтесь.

Она полезла в сумочку и выложила на стол фотографию размером пять дюймов на три.

Это был портрет блондинки лет тридцати. Чтобы полюбоваться на нее, епископ мог бы высадить витражное стекло в соборе. На ней был костюм для прогулок, выглядевший черно-белым, и шляпка в тон к нему. Вид у нее был заносчивый, но не слишком. Самый придирчивый взгляд не смог бы обнаружить в ней ни единого изъяна.

Я налил себе виски и, глотая его, обжег горло.

– Уберите, – сказал я мисс Риордан. – Меня уже колотит.

– Зачем же, я взяла ее специально для вас. Вы, наверное, хотели бы повидаться с оригиналом?

Я снова поглядел на фотографию и сунул ее под пресс-папье:

– Что, если сегодня вечером в одиннадцать?

– Послушайте, мистер Марло, бросьте свои шутки. Я созвонилась с ней. Она примет вас. По делу.

– Для начала можно и так.

Мисс Риордан сделала раздраженный жест, я перестал дурачиться и снова напустил на себя испытанный хмурый вид.

– По какому поводу она меня примет?

– Из-за ожерелья, разумеется. Дело было вот как. Я позвонила ей, она долго не подходила к телефону, но в конце концов ответила. Тут я стала излагать ей версию, с которой явилась к тому славному человеку в конторе Блока, но миссис Грейл на нее не клюнула. Разговаривала она будто с похмелья. Сказала что-то насчет договоренности с ее секретаршей, но мне удалось удержать ее у телефона и спросить, правда ли у нее есть ожерелье из нефрита фэй-цзюй. Помедлив, она ответила «да». Я спросила, можно ли глянуть на него. Она поинтересовалась зачем. Я повторила все сначала и добилась большего успеха, чем в первый раз. Было слышно, как она зевнула и выругала кого-то за то, что ее позвали к телефону. Потом я сказала ей, что работаю у Филипа Марло. Она ответила: «Что с того?» Именно так и сказала.

– Невероятно. Однако многие светские дамы в наши дни разговаривают как бродяги.

– Кто их знает, – мягко отозвалась мисс Риордан, – возможно, многие из них и в самом деле бродяги. Тогда я спросила, есть ли у нее телефон без отводной трубки, и она спросила, какое мне до этого дело. Но самое странное, что она не прекратила разговор.

– Она беспокоилась о своем ожерелье и не знала, к чему вы клоните. А может быть, Рэнделл уже звонил ей.

Мисс Риордан покачала головой:

– Нет. Я потом позвонила ему, он понятия не имел, чье это ожерелье, пока не услышал от меня. Был удивлен, что я это разузнала.

– Он привыкнет к вам, – сказал я. – Видимо, придется привыкать. Что дальше?

– Тогда я сказала миссис Грейл: «Вам хотелось бы вернуть его, не так ли?» Напрямик, без обиняков. Я не знала, что еще можно сказать. Надо было чем-то слегка потрясти ее. Это сработало. Она тут же назвала мне другой номер. Я перезвонила и сказала, что хочу ее видеть. У нее это вызвало недоумение. Тогда пришлось рассказать всю историю. Миссис Грейл очень расстроилась. Она-то удивлялась, почему Марриотт не звонит ей. Видимо, решила, что он удрал с деньгами в Мексику или что-нибудь в этом роде. Словом, я встречаюсь с миссис Грейл в два часа. Тут уж я распишу вас ей, скажу, что вы очень милы и сдержанны, что с вашей помощью вполне можно вернуть ожерелье, если это осуществимо, и так далее. Она уже заинтересовалась.

Я глядел на мисс Риордан, ничего не говоря. Она, кажется, обиделась.

– В чем дело? Я допустила какую-то оплошность?

– Неужели вы не можете понять, что теперь этим делом занимается полиция и меня предупредили, чтобы я не совался?

– Миссис Грейл имеет полное право нанять вас.

– Для чего?

Мисс Риордан нервно щелкнула замком сумочки.

– О господи… такая женщина… с ее внешностью… как вы не понимаете… – Она прикусила губу и умолкла. – Что за человек был Марриотт?

– Я почти не знал его. Показался несколько жеманным. Мне он не особенно понравился.

– Был он привлекателен для женщин?

– Для одних – да. Другим бы захотелось плеваться.

– Что ж, миссис Грейл, видимо, находила его привлекательным. Появлялась с ним в обществе.

– Кто знает, может быть, она появляется в обществе с целой сотней мужчин. А вернуть ожерелье теперь будет почти невозможно.

– Почему?

Я встал, подошел к стене и сильно хлопнул по ней ладонью. Стук машинки за стеной на секунду стих, потом возобновился. Я поглядел из открытого окна на кофейню между нашим зданием и отелем «Мэншн-Хаус». Оттуда доносился сильный запах кофе. Вернувшись к столу, я убрал бутылку обратно в тумбу, закрыл дверцу и сел. В восьмой или девятый раз зажег трубку и пристально уставился поверх не особенно чистого стакана в серьезное и честное лицо мисс Риордан.

Это лицо не могло не нравиться. Все женщины почему-то красились в блондинок, но ей эти ухищрения были ни к чему. Я улыбнулся:

– Послушайте, Анни. Убийство Марриотта было грубой ошибкой. Грабители не могли совершить ничего подобного. Видимо, какой-то идиот, взятый для подстраховки, потерял голову. Марриотт сделал неосторожное движение, а этот подонок пристукнул его, притом так быстро, что ему не смогли помешать. Это организованная банда, получающая сведения о драгоценностях и о маршрутах женщин, которые их носят. Бандиты запрашивают умеренную цену и ведут, так сказать, честную игру. Но внезапное убийство никак не входило в их планы. Думаю, что убийца давно уже мертв и находится в глубинах Тихого океана с привязанным к ногам грузом, а ожерелье либо утоплено вместе с ним, либо грабители прознали о его подлинной стоимости и упрятали куда-нибудь, где оно пролежит долгое время – может быть, годы, – прежде чем его посмеют извлечь. Или же, если это крупная банда, оно может оказаться на краю света. Восемь тысяч – слишком низкая цена, если они знали подлинную стоимость этого нефрита. Но только продать его было бы трудно. Уверен я в одном – они не собирались никого убивать.

Анна Риордан слушала меня с восхищенным выражением, чуть приоткрыв рот, словно перед ней сидел далай-лама.

Когда я умолк, она медленно сомкнула губы и кивнула:

– Вы просто чудо. – Голос ее был негромким. – Хоть и слегка не в себе.

Поднявшись, она взяла со стола сумочку.

– Так поедете вы к миссис Грейл или нет?

– Рэнделл не может мне запретить – раз инициатива исходит от нее.

– Прекрасно. Я побываю еще в одном отделе светской хроники и, если удастся, раздобуду побольше сведений о Грейлах. И о ее романах с мужчинами. У нее должны быть романы, не так ли?

Обрамленное золотистыми волосами лицо было задумчивым.

– А у кого их нет? – фыркнул я.

– У меня не бывало. Право же.

Я зажал себе ладонью рот. Мисс Риордан негодующе взглянула на меня и устремилась к двери.

– Вы кое-что забыли, – сказал я.

Она остановилась, обернулась:

– Что же? – и окинула взглядом весь стол.

– Прекрасно знаете что.

Мисс Риордан вернулась к столу и с серьезным видом наклонилась ко мне:

– С какой стати им расправляться с убийцей Марриотта, если они избегают убийств?

– Потому что, – сказал я, – он, скорее всего, из тех, кто может попасться и заговорить, когда его лишат наркотика. А человека, привезшего выкуп, убивать они бы не стали.

– Почему вы уверены, что убийца – наркоман?

– Я не уверен. Просто предположил. Большинство подонков балуются наркотиками.

– А-а. – Мисс Риордан выпрямилась, улыбнулась и кивнула. – Должно быть, вы имеете в виду это. – И, быстро сунув руку в сумочку, выложила на стол небольшой бумажный пакет.

Я взял его, осторожно снял резиновую ленту и развернул. Там лежали три толстые папиросы. Я посмотрел на нее и ничего не сказал.

– Понимаю, брать их не следовало, – сказала она еле слышно. – Но я знала, что там марихуана. Обычно ее завертывают в самокрутки, но в Бэй-Сити с недавних пор прибегают к этому способу. Я уже видела несколько таких же. И решила, что будет нехорошо, если беднягу найдут мертвым с марихуаной в кармане.

– Тогда нужно было взять и портсигар, – невозмутимо сказал я. – В нем осталась пыль. И то, что он пуст, показалось подозрительным.

– Рядом были вы, и я не могла. Я… хотела вернуться и взять его. Но побоялась. Неприятностей у вас из-за этого не было?

– Нет, – солгал я. – С какой стати?

– Очень рада, – задумчиво сказала мисс Риордан.

– Почему вы их не выбросили?

Прижав сумочку к боку, она задумалась, ее нелепая широкополая шляпка еще больше сползла набок и закрыла один глаз.

– Наверное, потому, что я дочь полицейского, – сказала наконец Анна. – Улики не выбрасывают.

Улыбка ее была робкой, виноватой, щеки покраснели. Я пожал плечами.

– Что ж… – Слова ее повисли в воздухе, будто табачный дым в закрытой комнате. Рот остался полуоткрытым; я молчал. Краска на ее лице стала ярче. – Очень извиняюсь. Делать этого не следовало.

Я пропустил мимо ушей и эти слова.

Мисс Риордан бросилась к двери и вышла.

 

14

Я потрогал пальцем одну из папирос, потом аккуратно сложил их в ряд и откинулся на спинку стула. «Улики не выбрасывают». Стало быть, это улики. Свидетельствующие о чем? Что человек, стремящийся ко всему экзотичному, время от времени выкуривал косячок. С другой стороны, марихуану курят многие бандиты, а также многие музыканты, школьники и милые девушки, которые на все махнули рукой. Американский гашиш. Конопля неприхотлива, может расти где угодно. Высевать ее теперь запрещено законом. Много это значит в такой большой стране, как США.

Я сидел, покуривая трубку, и прислушивался к стуку машинки за стеной, щелканью светофора на Голливудском бульваре и весеннему шелесту в воздухе, напоминающему шорох бумажного мешка о бетонный тротуар.

Папиросы большие, а марихуана – лист грубый. Индийская конопля. Американский гашиш. Улика. Господи, ну и шляпки носят женщины! Голова у меня болела. Черт с ней.

Я достал перочинный нож, открыл маленькое острое лезвие, которым не чистил трубки, и взял одну папиросу. Полицейский эксперт разрезал бы ее вдоль и для начала разглядел содержимое под микроскопом. Там случайно могло оказаться что-то необычное. Маловероятно, но какого черта, ему-то платят оклад.

Я разрезал папиросу вдоль. Мундштук резался с трудом. Ничего, парень я крепкий и в конце концов справился с этим. Сопротивляться было бесполезно.

Из мундштука выпали блестящие кусочки тонкого скрученного картона. На них были какие-то буквы. Я выпрямился и попытался сложить их как нужно, но они скользили по столу. Я взял еще одну папиросу и заглянул в мундштук. Потом стал орудовать лезвием уже по-другому. Бумага была тонкой, прощупывались крошки того, что находилось под ней. Я осторожно откромсал мундштук и совсем уж осторожно надрезал его вдоль, ровно насколько требовалось. Вскрыл его, там была такая же карточка, на сей раз целая.

Я осторожно развернул ее. Чья-то визитная карточка. Оттенка слоновой кости, почти белая. На ней отпечатаны тонко выгравированные слова. В нижнем левом углу телефонный номер городка Стиллвуд-Хайтс. В нижнем правом: «Только по записи». Посередине крупнее, но тоже тонким шрифтом: «Жюль Амтор». И ниже чуть помельче: «Астральный консультант».

Я взял третью папиросу. На этот раз ухитрился извлечь карточку, не разрезая ничего. Точно такая же. Я всунул ее на место.

Бросив взгляд на часы, я положил трубку в пепельницу, потом пришлось еще раз взглянуть на циферблат, чтобы узнать, который час. Обе разрезанные папиросы с разрезанной карточкой я завернул в один листок бумаги, целую, с карточкой внутри, – в другой и запер оба свертка в ящик стола.

Передо мной лежала последняя карточка. Жюль Амтор, Астральный консультант, Только по записи, телефон в Стиллвуд-Хайтс, без адреса. Три одинаковые карточки оказались в мундштуках папирос с марихуаной, укрытых в портсигаре из китайского или японского шелка с каркасом под черепаший панцирь, такой портсигар может стоить от тридцати пяти до семидесяти пяти центов в любой восточной лавочке, где учтивый японец говорит шепелявя и от души смеется, услышав, что ладан «Аравийская луна» пахнет, как девицы в заднем салоне у Сэди из Сан-Франциско.

А портсигар этот оказался в кармане убитого, хотя у него имелся другой, отнюдь не грошовый, где лежали сигареты, которые он курил.

Должно быть, Марриотт забыл о нем. Сунул в карман и забыл. Возможно, портсигар вообще не его. Нашел в вестибюле отеля и забыл о нем. Забыл сдать. Жюль Амтор, психиатр-консультант.

Зазвонил телефон, я рассеянно ответил. В голосе из трубки слышалась холодная суровость полицейского, считающего, что в своем деле он крут. Рэнделл. Он не бранился. Тон его был сдержанным.

– Итак, вы не знаете, что за девушка подвозила вас прошлой ночью? Она высадила вас на бульваре, и вы приехали к нам. Блестящая ложь, Марло.

– Возможно, у вас есть дочь, и вам не понравилось бы, что газетные фотографы выскакивают из-за кустов и сверкают вспышками ей в лицо.

– Вы мне солгали.

– И притом с удовольствием.

Рэнделл помолчал, словно обдумывая что-то.

– Забудем об этом, – сказал он наконец. – Я видел ее. Она приехала ко мне и все рассказала. Между прочим, это дочь человека, которого я знал и уважал.

– Она рассказала все вам, – заметил я, – а вы ей.

– Я сказал ей очень мало, – холодно возразил Рэнделл. – По одной причине. И по той же самой причине звоню вам. Это расследование должно проводиться без шумихи. У нас есть возможность накрыть шайку охотников за драгоценностями, и мы это сделаем.

– Ага, значит, теперь это уже мафиозное убийство. Рад слышать.

– Кстати, в этом диковинном портсигаре с драконами оказалась пыль марихуаны. Вы точно не видели, чтобы Марриотт закуривал из него?

– Совершенно точно. При мне он курил только коричневые сигареты. Но он не все время находился при мне.

– Понятно. Что ж, у меня все. Помните, что́ я сказал вам прошлой ночью? Об этом деле и не думайте. От вас требуется только молчание. В противном случае…

Рэнделл сделал паузу. Я зевнул в трубку.

– Слышу, – резко сказал он. – Думаете, я не могу приструнить вас? Могу. Одно неосторожное действие – и вы окажетесь под замком как важный свидетель.

– Подразумевается, газеты этого дела не получат?

– Получат убийство, но не будут знать, что кроется за ним.

– И вы тоже.

– Я вас предупреждал уже дважды, – пригрозил он. – В третий раз не буду.

– Для человека, у которого есть преимущество, – заметил я, – вы говорите слишком много.

В ответ Рэнделл повесил трубку. Ладно, черт с ним, пускай себе возится.

Я прошелся по кабинету, чтобы успокоиться, налил себе немного виски, снова взглянул на часы, не разглядев, который час, и опять сел к столу.

Жюль Амтор, астральный консультант, консультации только по записи. Дать ему побольше времени и денег, и он займется чем угодно – от пресыщенного мужа до надоевших сверчков. Видимо, он специалист по расстроенным любовным делам, по женщинам, которые спят одни и недовольны этим, по бродяжничающим парням и девицам, не пишущим домой, по вопросам, продавать имущество теперь или придержать до будущего года, повредит это мне в глазах публики или представит меня более изобретательным? Случается, к нему обращаются и мужчины, большие, сильные парни, они львами рычат в своих конторах, а под одеждой у них холодный студень. Но главным образом женщины, толстые и с одышкой, худощавые и жгучие, старые, замученные сновидениями, и молодые, воображающие, что у них комплекс Электры, особы всевозможных габаритов, комплекций и возрастов, общее у них лишь одно – деньги. Мистер Жюль Амтор не ведет по четвергам бесплатного приема в окружной больнице. Ему подавай наличные. Богатые суки, которых не заставишь оплатить счет от молочника, рассчитываются с ним незамедлительно.

Шарлатан и трепло, чьи визитные карточки были спрятаны в папиросах с наркотиками, найденных в кармане убитого.

Этим делом стоило заняться. Я поднял трубку и назвал телефонистке номер телефона в Стиллвуд-Хайтс.

 

15

Ответил женский голос, сухой, хрипловатый, с иностранным акцентом:

– Алло.

– Можно поговорить с мистером Амтором?

– А, нет. Мне жаль. Я оч-чень извиняюсь. Амтор никогда не говорит по телефону. Я его секретарша. Что-то ему передать?

– Скажите ваш адрес. Мне нужно повидать его.

– А, вам нужна его профессиональная консультация. Он будет оч-чень рад. Когда желаете видеться с ним?

– Как можно быстрее. Сегодня.

– А, – с сожалением ответил голос, – это не может выйти. Возможно, будущая неделя. Я посмотрю журнал записи.

– Послушайте, – сказал я, – не надо журнала. Карандаш у вас есть?

– Ну конечно же, у меня есть карандаш. Я…

– Записывайте. Меня зовут Филип Марло. Адрес: Голливуд, Кауэнга-билдинг, шестьсот пятнадцать. Это на Голливудском бульваре, недалеко от Айвара. Номер телефона: Гленвью семьдесят пять тридцать семь.

Я продиктовал по буквам свою фамилию.

– Да, ми-истер Марло. Я записала.

– Мне нужно поговорить с мистером Амтором о человеке по фамилии Марриотт. – Я продиктовал по буквам и его фамилию. – Это очень важно. Вопрос жизни и смерти. Я хочу повидать его поскорей. По-ско-рей. Другими словами – быстро. Вы меня поняли?

– Говорите вы оч-чень странно, – произнес голос с акцентом.

– Нет. – Я схватил корпус телефона и потряс. – Чувствую я себя нормально. Я всегда говорю так. Это очень необычное дело. Мистер Амтор, вероятно, захочет повидаться со мной. Я частный детектив. Но обращаться в полицию, не повстречав его, не хочу.

– А-а. – Голос стал холодным, как обед в кафетерии. – Вы из полиция, нет?

– Послушайте, – сказал я. – Я из полиция нет. Я частный детектив. Неофициальный. Но дело это тем не менее очень важное. Вы позвоните мне, нет? У вас есть номер телефона, да?

– Си. У меня номер телефона есть. Мистер Марриотт – он болен?

– Не совсем, – сказал я. – Значит, вы его знаете?

– Нет. Вы сказали, вопрос жизни и смерти. Амтор, он вылечивает много людей.

– На сей раз он потерпел неудачу, – сказал я. – Буду ждать звонка.

Положив трубку, я полез за бутылкой. Чувствовал я себя так, словно меня пропустили через мясорубку. Прошло десять минут. Зазвонил телефон. В трубке послышался тот же голос:

– Амтор будет видеть вас в шесть часов.

– Прекрасно. Какой у вас адрес?

– Он пришлет машина.

– У меня есть своя. Скажите только…

– Он пришлет машина, – холодно произнес голос, и раздался щелчок.

Я взглянул на часы. Уже давно было пора обедать. От последнего глотка в желудке горело. Голода не ощущалось. Я закурил. У сигареты был какой-то свинцовый привкус. Я кивнул висящему на стене мистеру Рембрандту, взял шляпу и вышел. Когда подходил к лифту, меня поразила одна мысль. Безо всякой связи или причины, как упавший кирпич. Я прислонился к отделанной мрамором стене, повертел на голове шляпу и вдруг рассмеялся.

Девица, идущая от лифта к своему рабочему месту, обернулась и бросила на меня такой взгляд, от которого по спине у меня должны были побежать мурашки. Я помахал ей рукой, вернулся в кабинет и позвонил одному знакомому, работающему в справочном отделе юридической компании.

– Можете вы дать сведения о владельце дома только по адресу? – спросил я.

– Конечно. Какой адрес?

– Пятьдесят четвертая Западная улица, шестнадцать сорок четыре. Мне хотелось бы узнать что можно об условиях правовладения.

– Я перезвоню. Какой у вас номер?

Позвонил он через три минуты.

– Берите карандаш, – сказал он. – Дом записан на Джесси Пирс Флориан, вдову. Правовладение ограничено несколькими условиями.

– Так. Какими же?

– Не уплачена половина налогов, две задолженности десятилетней давности за ремонт улицы, одна за строительство коллектора ливневых вод, тоже десятилетняя, ничто из этого не является серьезным правонарушением, кроме того, ею выдана закладная в покрытие долга суммой две тысячи шестьсот долларов.

– Стало быть, дом может перейти в другие руки через десять минут после предупреждения?

– Не совсем так, но гораздо быстрее, чем просто заложенный дом. Тут нет ничего необычного, кроме цены. Она слишком высока для того района, разве что дом совершенно новый.

– Дом очень старый и в скверном состоянии, – сказал я. – На мой взгляд, он стоит не более полутора тысяч.

– Тогда это очень странно, потому что деньги получены владелицей всего четыре года назад.

– Ну, а кому принадлежит эта закладная? Какой-нибудь компании?

– Нет. Частному лицу. Некий мистер Марриотт, холостяк. Все?

Не помню, что я ответил, в каких выражениях поблагодарил его. Надеюсь, они прозвучали членораздельно. И продолжал сидеть, тупо уставясь на стену.

Внезапно в желудке у меня появилось прекрасное ощущение. Захотелось есть. Я спустился в кофейню «Мэншн-Хаус», поел, затем вывел машину со стоянки у здания.

Ехал я на юго-восток, к Пятьдесят четвертой Западной улице. На сей раз без бутылки.

 

16

Квартал выглядел так же, как и накануне. Улица была пуста, там стоял лишь грузовик для перевозки льда, на подъездных дорожках виднелись два «форда», тянулось за угол облачко пыли. Я медленно проехал мимо дома 1644, остановил машину и оглядел дома́ по обе стороны. Вернулся пешком назад, остановился и стал разглядывать стойкую пальму и крошечный высохший газон. Дом казался пустым, но, может быть, только казался. Такой уж был у него вид. Одинокая качалка на переднем крыльце стояла там же, где и накануне. На тротуаре валялась какая-то бумажка. Я подобрал ее, сунул в карман и увидел, как зашевелилась штора у соседки на ближайшем окне.

Опять любознательная старушка. Я зевнул и надвинул шляпу на лоб. Прижатый к стеклу острый нос почти сплющился. Над ним виднелись седые волосы и глаза, в которых с такого расстояния нельзя было ничего разглядеть. Я пошел по тротуару, глаза следили за мной. Свернув к ее дому, я поднялся на крыльцо и позвонил.

Дверь отворилась резко, словно пружиной. Хозяйка оказалась высокой старухой с кроличьим подбородком. Вблизи глаза ее были резкими, как отблески света на стоячей воде. Я снял шляпу:

– Вы та дама, что вызвала полицию к миссис Флориан?

Она холодно оглядела меня, не упустив ничего, может быть даже родинки на правой лопатке.

– Не скажу, что да, молодой человек, и не скажу, что нет. Кто вы такой?

Голос у нее был высокий, пронзительный, созданный для телефонного разговора по общей линии, остальных семь человек перекрикивать.

– Я детектив.

– О господи, почему же вы сразу не сказали? Что она еще натворила? Я ничего не видела, хотя не сводила глаз с дома ни на минуту. Даже в магазин не ходила, посылала Генри. Оттуда не доносилось ни звука.

Старушка втащила меня в дом. В коридоре пахло мебельным лаком. Там стояло много мебели темного дерева, когда-то считавшейся изящной. Хлам с инкрустированными панелями, с фестонами на углах. Мы прошли в гостиную, там повсюду, куда только можно воткнуть булавку, были пришпилены кружевные хлопчатобумажные салфетки.

– Скажите-ка, я не видела вас раньше? – спросила старушка, и в голос ее вкралась нотка подозрительности. – Ну конечно же, вы тот самый…

– Совершенно верно. И тем не менее я детектив. Кто такой Генри?

– А, цветной мальчишка на побегушках. Ну, что вам нужно, молодой человек?

Она разгладила белый с красным передник, уставилась на меня и для острастки несколько раз щелкнула оставшимися зубами.

– Полицейские, выйдя из дома миссис Флориан, не заходили сюда?

– Какие полицейские?

– В форме, – терпеливо сказал я.

– Да, зашли на минутку. Они ничего не узнали.

– Опишите мне рослого мужчину – того, что был с пистолетом и побудил вас позвонить.

Старушка описала его подробно и точно. Вне всякого сомнения, это был Мэллой.

– На какой машине он приезжал?

– На маленькой. Едва умещался в ней.

– Не можете больше сказать ничего? Этот человек – убийца!

Рот старушки широко раскрылся, но глаза сияли восторгом.

– Господи, молодой человек, с радостью бы сказала! Но я ничего не смыслю в машинах. Убийство, вот как? В этом городе люди ежеминутно подвергаются опасности. Двадцать два года назад, когда я только приехала сюда, мы почти не запирали дверей. А теперь, как я слышала, гангстеры, продажные полицейские и политиканы палят друг в друга из пулеметов. Это возмутительно, молодой человек, вот что я вам скажу.

– Несомненно. Что вы знаете о миссис Флориан?

Маленький рот скривился.

– Мы с ней почти не разговариваем. Она до поздней ночи крутит радио. Поет. Не общается ни с кем. – Старушка чуть подалась ко мне. – Я не уверена, но, кажется, она выпивает.

– Часто у нее бывают гости?

– Гостей у нее не бывает совсем.

– Вам, конечно, это известно, миссис…

– Миссис Моррисон. Господи, само собой! Что мне еще делать, как не смотреть в окна?

– Держу пари, это интересно. Миссис Флориан живет здесь давно?

– Лет десять, наверное. Раньше у нее был муж. Мне казалось, что скверный. Он умер. – Старушка умолкла и задумалась. – Кажется, естественной смертью.

– Он оставил ей деньги?

Глаза старушки отдалились от меня, за ними последовал подбородок. Ноздри с силой потянули воздух.

– Вы пили виски, – ледяным тоном заявила она.

– Мне только что выдернули зуб. Виски дал мне врач.

– Я не одобряю спиртного.

– Конечно, виски – скверная вещь, разве что как лекарство.

– Я не одобряю его и как лекарство.

– Должно быть, вы правы, – сказал я. – Оставил он ей деньги? Ее муж?

– Не знаю.

Рот старушки был величиной со сливу и таким же гладким. Я потерпел неудачу.

– Приходил к ней кто-нибудь после ухода полицейских?

– Не видела.

– Большое спасибо, миссис Моррисон. Не буду больше докучать вам. Вы были очень любезны и очень мне помогли.

Я вышел из комнаты и открыл дверь на улицу. Старушка последовала за мной, откашлялась и еще несколько раз щелкнула зубами.

– По какому телефону мне звонить? – спросила она немного помягче.

– Юниверсити четыре – пятьдесят ноль ноль. Спросите лейтенанта Налти. А на что живет миссис Флориан – на пособие?

– Здесь никто не живет на пособие, – холодно сказала она.

– Держу пари, эта вещь когда-то вызывала зависть в Сиу-Фоллз, – сказал я, глядя на резной буфет, стоящий в коридоре, потому что явно не помещался в столовой. Весь в инкрустациях, с закругленными углами, тонкими резными ножками, на дверце рисунок – корзина с фруктами.

– В Мейсон-Сити, – негромко ответила старушка. – Да, сэр, когда-то у нас был замечательный дом, у меня и у Джорджа. Там было гораздо лучше.

Я шагнул за порог и поблагодарил ее еще раз. Она уже улыбалась. Улыбка была резкой, как и взгляд.

– Первого числа каждого месяца ей приходят заказные письма, – внезапно сказала старушка.

Я повернулся и замер. Она придвинулась ко мне:

– Почтальон подходит к двери и зовет ее расписаться. Потом она одевается и уходит. Возвращается поздно. Поет чуть ли не до утра. Мне иногда хотелось вызвать полицию, так громко она пела.

Я потрепал ее по тонкой, костлявой руке.

– Вы единственная на тысячу, миссис Моррисон, – сказал я, надел шляпу, коснулся ее на прощание рукой и направился к калитке.

На полпути кое-что вспомнил и обернулся. Старушка все еще стояла в двери, за ее спиной виднелась распахнутая дверь в комнату. Я подошел к крыльцу:

– Завтра первое число. Первое апреля. День весенних обманов. Постарайтесь, пожалуйста, заметить, получит ли соседка свое заказное письмо.

Глаза старушки сверкнули. Она засмеялась – пронзительным старушечьим смехом.

– День весенних обманов. Может быть, и не получит.

Я ушел, а она продолжала смеяться. Звучал смех так, будто на курицу напала икота.

 

17

На мой стук и звонок никто не ответил. Я подергал дверь на веранду. Открыто. Подергал дверь в комнату. Не заперто. Я вошел.

Там все было прежним, даже запах джина. Трупов на полу не валялось. Грязный стакан стоял на столике возле качалки, где накануне сидела хозяйка. Приемник был выключен. Я подошел к кушетке и пошарил за подушками. К пустой бутылке прибавилась еще одна.

Я окликнул хозяйку. Никакого ответа. Потом послышалось медленное, тяжелое, похожее на стон дыхание. Я тихо прокрался в маленький коридор. Дверь в спальню была открыта, стонущий звук доносился оттуда. Я заглянул внутрь.

Миссис Флориан лежала в постели. На спине, натянув байковое одеяло до самого подбородка. Сбившаяся комьями бахрома лезла ей в рот. Узкое желтое лицо ее было вялым, полуживым. Грязные волосы разметались по подушке. Медленно открыв глаза, она поглядела на меня безо всякого выражения. В комнате стоял противный запах сна, перегара и нестираного белья. На грязно-белом письменном столе тикал дешевый будильник. Тиканье было громким, от него едва не дрожали стены. В зеркале над столом виднелось искаженное отражение лица женщины. Сундук, из которого она доставала фотографии, был до сих пор открыт.

– Добрый день, миссис Флориан, – сказал я. – Вы не заболели?

Женщина медленно сжала губы, пошевелила ими, потом облизнула их и задвигала челюстью. По глазам было видно, что она узнала меня, но отнюдь не рада мне. Голос ее звучал как заигранная пластинка.

– Вы поймали его?

– Лося?

– Ну да.

– Пока нет. Надеюсь, скоро поймаем.

Она зажмурилась, потом резко открыла глаза, словно пытаясь согнать с них пелену.

– Вам не мешало бы запереть дверь, – сказал я. – Он может вернуться.

– Думаете, я боюсь его?

– Судя по вчерашнему разговору, да.

Женщина задумалась. Эта работа оказалась для нее непосильной.

– Выпить есть?

– Нет, миссис Флориан, сегодня не принес. Деньги на исходе.

– Джин стоит дешево. А шибает крепко.

– Чуть погодя могу смотаться за ним. Значит, Мэллоя вы не боитесь.

– Чего мне пугаться его?

– Ладно. Что же тогда вас пугает?

В глазах ее вспыхнул огонек и тут же погас.

– А пошел ты. Век бы не видеть вас, фараонов.

Я ничего не ответил, прислонился к косяку, сунул в рот сигарету и попытался коснуться ею кончика носа. Это труднее, чем кажется.

– Фараонам, – медленно, словно размышляя вслух, произнесла женщина, – никогда не взять этого парня. Он умный, у него есть деньги и есть друзья. Зря теряешь время, фараон.

– Таков уж порядок, – сказал я. – Все равно, по сути дела, это было самозащитой. Где он может быть?

Женщина фыркнула и утерла рот байковым одеялом.

– Подмазываешься, – сказала она. – Дешевый номер. Полицейский закуп. Как он вам только не надоест!

– Лось мне понравился, – сказал я.

В ее глазах вспыхнуло любопытство.

– Ты его знаешь?

– Я был с ним вчера – когда он убил того негра на Сентрал-авеню.

Женщина, широко разинув рот, зашлась в еле слышном смехе. По лицу ее потекли слезы.

– Здоровенный, сильный парень, – сказал я. – И в какой-то мере мягкосердечный. Очень хочет отыскать свою Вельму.

Взгляд миссис Флориан потускнел.

– Я думала, ее ищут родственники, – негромко сказала она.

– Ищут. Однако вы сказали, что она умерла. Не здесь. Где же?

– В Дэлхарте, штат Техас. Простудилась, потом воспаление легких, и прости-прощай.

– Вы были там?

– Нет, не была. Просто слышала.

– А-а. Кто же сказал вам это, миссис Флориан?

– Один чечеточник. Фамилии сейчас не вспомню. Хороший глоток, может, и освежит мою память. Я чувствую себя Долиной смерти.

«И похожа на дохлого мула», – подумал я, но вслух не произнес.

– Еще одно дело, – сказал я, – и потом, возможно, отправлюсь за джином. Я ознакомился с правом собственности на ваш дом. Даже не знаю зачем.

Женщина застыла под одеялом, как деревянная. Даже полуопущенные веки замерли над мутными глазами. Дыхание ее замедлилось.

– Существует солидная долговая закладная, – сказал я. – Хотя дома в этом районе стоят дешево. Принадлежит она некоему мистеру Марриотту.

Женщина не шевельнулась, лишь торопливо замигала. Уставилась в пустоту.

– Я работала у него. Была служанкой у них в семье. И он немного заботится обо мне.

Вынув изо рта сигарету, я бессмысленно поглядел на нее и опять сунул в рот.

– Вчера, через несколько часов после нашей встречи, мистер Марриотт позвонил мне и предложил работу.

– Какую?

Голос женщины был очень хриплым.

Я пожал плечами:

– Не могу сказать. Секрет. Вчера вечером я был у него.

– Умный ты, сукин сын, – хрипло сказала женщина и шевельнула рукой под одеялом.

Я взглянул на нее и промолчал.

– Фараон-умник, – фыркнула она.

Я провел рукой по косяку. Он был липким. От прикосновения к нему захотелось принять ванну.

– Вот и все, – вкрадчиво сказал я. – Мне просто интересно, как это вышло. Может, ничего особенного тут нет. Просто совпадение. Только похоже, за этим что-то кроется.

– Фараон-умник, – бессмысленно повторила женщина. – Даже не настоящий фараон. Дешевый сыщик.

– Полагаю, что вы правы, – сказал я. – Что ж, до свидания, миссис Флориан. Между прочим, я думаю, что завтра вы не получите заказного письма.

Она сбросила одеяло и резко села, сверкая глазами. В правой руке что-то блеснуло. Маленький револьвер. Старый, облезлый, но, видимо, исправный.

– Мы с вами могли бы работать на пару, – сказал я.

Револьвер и ее челюсть опустились одновременно. Я стоял в нескольких дюймах от двери. Пока дуло револьвера смотрело вниз, я выскользнул в проем.

– Подумайте! – крикнул я ей.

В ответ ни звука.

Я быстро прошел по коридору в гостиную и оттуда на крыльцо. Пока я шагал по дорожке, у меня по спине бегали мурашки.

Ничего не случилось. Я подошел к машине, сел в нее и уехал.

Стоял последний день марта, но было жарко, как летом. По дороге мне хотелось снять пиджак. Перед 77-м участком двое патрульных хмуро разглядывали помятое крыло машины. Я вошел и увидел лейтенанта в форме, он просматривал список арестованных. Я спросил, у себя ли Налти. Лейтенант сказал: наверное, да, а вы что, его друг? Я сказал – друг. Лейтенант сказал: ладно, идите наверх, – я поднялся по истертым ступеням, прошел по коридору и постучал. Налти отозвался, и я вошел.

Он сидел на одном стуле, положив ноги на другой, и ковырялся в зубах. Левая рука его была вытянута, и он созерцал свой большой палец. На мой взгляд, палец был в полном порядке, однако Налти выглядел мрачно, словно придерживался иного мнения.

Опустив руку и поставив ноги на пол, он перевел взгляд на меня. На нем был темно-серый костюм. Сигара с изжеванным кончиком ждала, когда он оставит зубочистку.

Сбросив фланелевый чехол, валявшийся на другом стуле, я сел и сунул в рот сигарету.

– Ты? – сказал Налти и поглядел на зубочистку, не слишком ли она изжевана.

– Есть успехи?

– Ты о Мэллое? Я им больше не занимаюсь.

– А кто занимается?

– Никто. Чего зря время тратить? Этот тип скрылся. Мы передали депешу по телетайпу, вышел розыскной бюллетень с его приметами. А он, черт возьми, небось давно уже в Мексике.

– Что ж, он всего-навсего убил негра, – сказал я. – Видимо, это не преступление, а просто мелкий проступок.

– Никак не выбросишь из головы? А я думал, ты работаешь.

Блеклые глаза Налти вяло скользнули по моему лицу.

– Вчера вечером работа была, сегодня уже нет. Цела у вас фотография той девицы в костюме Пьеро?

Налти осмотрел стол, потом достал из-под пресс-папье фотографию и протянул мне. Вид у нее был по-прежнему свежий. Я взглянул на лицо.

– Та самая, – сказал я. – Если она не нужна вам для досье, я хотел бы оставить ее у себя.

– Место ей, наверное, в досье, – сказал Налти. – Я и забыл про нее. Ладно, забирай. Досье я уже сдал.

Я сунул фотографию в карман и поднялся:

– Что ж, кажется, все.

– Чем-то пахнет, – угрюмо произнес Налти.

Я взглянул на потек слюны в углу его стола. Заметив направление моего взгляда, он смахнул зубочистку на пол и сунул в рот изжеванную сигару.

– Не этим.

– Есть одна смутная догадка, – сказал я. – Если она окрепнет, я вас не забуду.

– Устал я. Нужно идти в отпуск.

– Человек, работающий так усердно, как вы, вполне его заслуживает.

Он чиркнул спичкой о ноготь большого пальца, улыбнулся тому, что она зажглась с первого раза, и стал раскуривать сигару.

Когда я выходил, Налти грустно произнес:

– Обхохочешься.

В коридоре было тихо, во всем здании было тихо. Патрульные во дворе по-прежнему рассматривали измятое крыло. Я поехал на Голливудский бульвар.

Едва я вошел в кабинет, зазвонил телефон. Я перегнулся через стол, взял трубку и сказал:

– Слушаю.

– Мистер Марло?

– Да, Марло.

– Я звоню из дома миссис Грейл. Миссис Льюин Локридж Грейл. Она ждет вас сюда, когда вам будет удобно.

– Куда именно?

– Бэй-Сити, Астер-драйв, восемьсот шестьдесят два. Можно передать ей, что вы будете через час?

– Вы мистер Грейл?

– Что вы, сэр. Я дворецкий.

– Услышите звонок в дверь, значит это я.

 

18

Океан находился рядом, близость его ощущалась в воздухе, хотя воды от дома не было видно. В этом месте на Астер-драйв длинный плавный поворот, по одну сторону стоят обыкновенные уютные домики, по другую, между дорогой и каньоном, – громадные глухие поместья с двенадцатифутовыми стенами, коваными воротами и декоративными изгородями; за ними, если удастся попасть туда, – совершенно особый солнечный свет, приглушенный, доставляемый в звуконепроницаемых контейнерах, предназначенных только для высших классов.

В полуоткрытых воротах стоял человек, на нем были темно-синяя гимнастерка, бриджи и блестящие черные краги. Смуглый симпатичный парень с широкими плечами, блестящими черными волосами, козырек щеголеватой кепки отбрасывал на глаза мягкую тень. В уголке рта торчала сигарета; он склонил голову чуть набок, словно для того, чтобы дым не попадал в ноздри. Одна его рука была в гладкой черной перчатке. На безымянном пальце другой руки сверкал массивный перстень.

Номера дома не было видно, но это должен был быть 862. Я остановил машину, выглянул и спросил парня. Ответил парень не сразу. Ему сперва понадобилось разглядеть меня. И мою машину. Он направился ко мне, небрежно потрагивая голой рукой на ходу набедренный карман. Эта небрежность должна была произвести на меня впечатление.

Остановясь в двух футах от машины, парень снова оглядел меня.

– Ищу дом Грейла, – сказал я.

– Вот он. Там никого нет.

– Меня ждут.

Парень кивнул. Глаза его водянисто блеснули.

– Фамилия?

– Марло.

– Ждите здесь.

Он неторопливо подошел к воротам, отпер железную дверцу, вделанную в одну из массивных стоек. Там был телефон. Что-то отрывисто сказал в трубку, захлопнул дверцу и вернулся ко мне.

– Документы есть?

Я указал на лицензию под ветровым стеклом.

– Это ничего не доказывает, – сказал парень. – Откуда мне знать, что машина ваша?

Я вынул ключ зажигания, распахнул дверцу и вылез. Расстояние между нами было около фута. От парня шел приятный запах. По крайней мере, виски «Хейг энд Хейг».

– Опять лазил в буфет, – сказал я.

Парень улыбнулся и смерил меня взглядом. Я сказал:

– Давай я позвоню дворецкому, он узнает мой голос. Будет этого достаточно, чтобы пройти, или придется въехать на тебе верхом?

– Я же работаю здесь, – примирительно сказал он. – Если бы не… – И, умолкнув на полуслове, снова заулыбался.

– Славный ты малый, – сказал я и похлопал его по плечу. – В Дартмуте сидел или в Даннеморе?

– Господи! – ответил он. – Чего ж сразу не сказали, что вы из полиции?

Мы оба усмехнулись, он махнул рукой, и я вошел в полуоткрытые ворота. Подъездная дорожка делала поворот, высокая темно-зеленая живая изгородь полностью закрывала ее от взглядов с улицы и от дома. За зеленой калиткой я увидел садовника-японца, пропалывавшего большой газон. Он вытаскивал из земли сорняк, усмехаясь при этом, как все садовники-японцы. Потом высокая изгородь сомкнулась опять, и, пройдя футов сто, я уже ничего не мог увидеть. Окончилась она у широкого круга, где стояло полдюжины машин. Там был маленький двухместный автомобиль. Пара очень изящных двухцветных «бьюиков» последней модели, вполне пригодных, чтобы ездить за почтой. Черный лимузин с тусклыми никелированными решетками и блестящими колпаками величиной с велосипедные колеса. Длинный спортивный фаэтон с опущенным верхом. Короткая, очень широкая бетонная дорожка вела к боковому входу дома.

В углублении слева от стоянки находился сад с фонтанами на каждом углу. Вход туда был закрыт коваными воротами с летящим купидоном посередине. Там были бюсты на легких колоннах и каменная скамья с грифонами по бокам. Длинный пруд с каменными лилиями, на одном из листьев сидела большая каменная лягушка. Окаймленная розовыми кустами дорожка вела от пруда к чему-то похожему на алтарь, окруженному с обеих сторон кустами, но не полностью, а так, чтобы солнце падало на орнамент ступеней алтаря. А дальше тянулся дикий сад, не очень большой, с солнечными часами возле угла стены, сложенной под развалины. И цветы. Не меньше миллиона цветов.

Дом был не таким уж большим. Поменьше Букингемского дворца, мрачноватый для Калифорнии, по количеству окон он, видимо, уступал небоскребу фирмы «Крайслер».

Подойдя к боковому входу, я нажал кнопку звонка, и где-то внутри колокольчики зазвонили гулко, мелодично, как церковные колокола.

Человек в полосатом жилете с золочеными пуговицами открыл дверь, поклонился и взял у меня шляпу. Стоящий позади него в полумраке другой, одетый в черный пиджак и отутюженные полосатые брюки, с накрахмаленным воротничком и серым галстуком в полоску, чуть наклонил седую голову и сказал:

– Мистер Марло? Сюда, пожалуйста…

Мы пошли по коридору. Очень тихому. Пол был устлан восточными коврами, на стенах висели картины. Там не жужжало ни единой мухи. Свернули в другой коридор. Сквозь застекленную дверь вдали виднелось мерцание голубой воды, и я почти с изумлением вспомнил, что рядом Тихий океан и дом стоит на кромке одного из каньонов.

Дворецкий подступил к двери, распахнул ее, отступил в сторону, и я вошел. Комната была уютной, с большими мягкими диванами и удобными креслами, обитыми светло-желтой кожей, они стояли возле камина, перед ним на блестящем, но не скользком полу лежал коврик, тонкий, словно шелк, и старый, как тетушка Эзопа. В углу красовался букет цветов, еще один стоял на маленьком столике, стены были оклеены тускло раскрашенным пергаментом. Комфорт, простор, уют, немного модерна и немного старины. Трое людей, внезапно замолчав, смотрели, как я приближаюсь к ним.

Одной из них была Анна Риордан, она ничуть не изменилась с тех пор, как я видел ее последний раз, только теперь в руке у нее был стакан с янтарной жидкостью. Другим был высокий, худощавый мужчина с печальным, нездорово-желтого цвета лицом, крепким подбородком и глубоко запавшими глазами. Для своих шестидесяти с лишним лет он выглядел неважно. Сидел в темном деловом костюме, с красной гвоздикой в петлице, и казался подавленным.

Третьей была та самая блондинка. К приему гостей она надела светлое платье зеленовато-голубого оттенка. Одежда мало что могла о ней сказать. Нарядами ее занимался модельер, явно не из худших. Цвет платья был подобран так, чтобы она выглядела очень юной, а синие глаза казались небесно-голубыми. Волосы ее золотились, как на полотнах старых мастеров, прическа была изысканной, но не слишком. Все тело ее состояло из округлостей, улучшить их не сумел бы ни один художник. Платье было довольно простым, но с бриллиантовой застежкой у горла. Руки – не маленькими, однако изящными, ногти покрывал обычный красный лак почти ядовитого оттенка. Она одарила меня улыбкой. Казалось, что улыбается она охотно, думает же, судя по взгляду, неторопливо и основательно. Рот у нее был чувственным.

– Очень мило, что вы приехали, – сказала блондинка. – Это мой муж. Голубчик, смешай коктейль мистеру Марло.

Мистер Грейл протянул мне руку. Она была холодной, чуть влажной. В глазах у него застыла печаль. Он смешал в стакане шотландского с содовой и протянул мне. Потом уселся в углу и не произносил ни слова. Я отпил половину стакана и улыбнулся мисс Риордан. Она поглядела на меня с каким-то отсутствующим видом, словно у нее появились новые сведения.

– Вы полагаете, что сумеете помочь нам? – неторопливо спросила блондинка, глядя в свой стакан. – Если да, я буду в восторге. Но при мысли о новой встрече с подонками и бандитами потеря кажется не такой уж большой.

– Даже не знаю, что сказать, – произнес я.

– О, я надеюсь, что сможете. – И обольстительно улыбнулась.

Я допил то, что оставалось в стакане. Усталость прошла. Миссис Грейл нажала кнопку звонка, вделанную в подлокотник обитого кожей дивана, вошел лакей. Она небрежно указала ему на поднос. Мисс Риордан еще не допила первого стакана, а мистер Грейл, очевидно, и не пил. Лакей приготовил два коктейля и вышел.

Миссис Грейл и я взяли стаканы. Она с легкой бесцеремонностью закинула ногу на ногу.

– Не знаю, смогу ли что-нибудь сделать, – сказал я. – Сомневаюсь. Что бы вы еще хотели от меня услышать?

– Я уверена, что сможете. – Она улыбнулась еще раз. – Много ли выложил вам Лин Марриотт? – И покосилась на мисс Риордан.

Заметить ее взгляд мисс Риордан не могла. Она неподвижно сидела, глядя в другую сторону. Миссис Грейл посмотрела на мужа:

– Стоит ли тебе скучать здесь, голубчик?

Мистер Грейл поднялся, сказал, что был очень рад познакомиться со мной и что пойдет приляжет. Чувствовал он себя неважно. Надеялся, что я извиню его. И был так вежлив, что мне захотелось вынести его на руках, дабы выразить свою признательность.

Он вышел. Осторожно прикрыл за собой дверь, словно боялся разбудить спящего. Миссис Грейл посмотрела ему вслед, потом опять улыбнулась и обратилась ко мне:

– Вы, конечно же, полностью доверяете мисс Риордан.

– Я никому не доверяю полностью, миссис Грейл. Она случайно узнала об этом деле – то, что можно было узнать.

– Так. – Миссис Грейл сделала два маленьких глотка, потом одним большим глотком допила все и отставила стакан. – К черту эту церемонную выпивку! – сказала она. – Следуйте моему примеру. А знаете, для своего занятия вы очень симпатичный мужчина.

– Моя работа дурно пахнет, – сказал я.

– Я имела в виду совсем другое. Приносит ли она доход – или спрашивать об этом бестактно?

– Состояния не наживешь. В ней масса неприятностей. Но и много интересного. К тому же всегда есть надежда на громкое дело.

– А как становятся частными детективами? Надеюсь, не будете возражать, если я вас немного порасспрашиваю? И передвиньте, пожалуйста, этот столик сюда, чтобы я могла дотянуться до напитков.

Я встал и придвинул столик с громадным серебряным подносом поближе к ней. Она смешала два коктейля. У меня в стакане оставалась еще половина.

– Большинство из нас – бывшие полицейские, – сказал я. – Одно время я работал в окружной прокуратуре. Меня уволили.

Миссис Грейл любезно улыбнулась:

– Разумеется, не за отсутствие способностей?

– Нет, за дерзости. Вам больше не звонили?

– Ну… – Она поглядела на мисс Риордан. Взгляд ее был красноречивым.

Анна Риордан встала, подошла к столику и поставила на поднос свой нетронутый стакан.

– Того, что в бутылке, вам, очевидно, хватит, – сказала она. – Но если все же… и спасибо за беседу, миссис Грейл. Я не воспользуюсь никакими сведениями. Даю вам слово.

– Господи, неужели вы уходите? – с улыбкой спросила миссис Грейл.

Анна Риордан закусила губу и с минуту словно бы раздумывала, откусить ли ее и выплюнуть или оставить на месте.

– К сожалению, да. Я не работаю у мистера Марло. Мы просто знакомы. До свидания, миссис Грейл.

Блондинка сверкнула на нее взглядом:

– Надеюсь, вы еще заглянете к нам. В любое время.

Она нажала кнопку звонка. Это был сигнал дворецкому. Дверь распахнулась.

Мисс Риордан быстро вышла, дверь закрылась. Миссис Грейл поглядела на нее с легкой улыбкой.

– Не кажется ли вам, что так будет гораздо лучше? – сказала она после краткой паузы.

Я кивнул.

– Должно быть, вы удивляетесь, – сказал я, – откуда она знает так много, будучи просто знакомой. Это любознательная девушка. Кое-что она разузнала сама, например, кто вы и кому принадлежит нефритовое ожерелье. Кое-что вышло случайно. Вчера ночью она случайно оказалась там, где был убит Марриотт. Выехала покататься, заметила в лощине свет и спустилась туда.

– Вот как. – Миссис Грейл подняла стакан и скорчила гримасу. – Бедняга Лин. Он был в некотором смысле подлецом. Как и большинство моих приятелей. Но умереть так – это ужасно.

Она вздрогнула. Глаза ее расширились и потемнели.

– А насчет мисс Риордан можете не беспокоиться. Она не из болтливых. Ее отец долгое время был здешним начальником полиции, – сказал я.

– Да, она говорила. Вы не пьете?

– Пью – на свой манер.

– Нам следовало бы пить наравне. Лин… мистер Марриотт говорил, где произошло ограбление?

– Где-то возле Трокадеро. Точного места не назвал. Грабителей было трое или четверо.

Миссис Грейл кивнула своей красивой золотистой головой:

– Да. Знаете, в этом ограблении было нечто странное. Бандиты вернули мне одно из колец, и притом неплохое.

– Он говорил мне.

– И потом, я почти не носила этого ожерелья. В конце концов, это музейная редкость, в мире, очевидно, таких не много, очень редкая разновидность нефрита. Однако грабители ухватились за него. Я не ожидала, что они сочтут его ценной вещью.

– Им было ясно, что в противном случае вы бы его не носили. Кто знал о его ценности?

Миссис Грейл задумалась. Приятно было смотреть, как она думает. Нога ее оставалась закинутой на другую с той же бесцеремонностью.

– Полагаю, самые разные люди.

– Но они не знали, что в тот вечер оно будет на вас. Кто это знал?

Она пожала своими светло-голубыми плечами. Я старался не смотреть куда не нужно.

– Горничная. Но у нее до этого была сотня возможностей. И я доверяю ей.

– Почему?

– Не знаю. Просто я доверяю некоторым людям. Доверяю вам.

– Марриотту вы доверяли?

Лицо ее слегла посуровело, взгляд стал пристальнее.

– В чем-то – нет. В чем-то – да. В чем-то – не совсем.

У нее была приятная манера говорить – спокойная, полуциничная и в то же время не грубая. Закругляла фразы она прекрасно.

– Хорошо – горничную исключим. Шофер?

Она покачала головой:

– В тот вечер я ездила с Лином на его машине. Джордж, по-моему, даже не появлялся. Произошло это в четверг?

– Меня при этом не было. Марриотт сказал, что за четыре или пять дней до нашего разговора. С четверга до прошлого вечера – ровно неделя.

– Да, в четверг. – Миссис Грейл потянулась за моим стаканом, ее нежные пальцы слегка коснулись моих. – У Джорджа по четвергам выходной.

Она налила мне в стакан добрый глоток шотландского и добавила содовой. Такой напиток можно пить вечно и становиться все беззаботнее. Себе налила того же.

– Лин сказал вам мою фамилию? – спросила негромко, взгляд ее был все таким же пристальным.

– Усердно скрывал.

– В таком случае он, видимо, утаил от вас еще кое-что. Давайте посмотрим, чем же мы располагаем. Горничная и шофер как возможные пособники исключаются.

– Я их не исключаю.

– Что ж, я, по крайней мере, стараюсь, – рассмеялась она. – Потом Ньютон, дворецкий. В тот вечер он мог увидеть ожерелье у меня на шее. Правда, оно свисает низко, а на мне был вечерний палантин из песца; нет, не думаю, чтобы он видел его.

– Держу пари, выглядели в тот вечер потрясающе, – сказал я.

– Вы не захорошели малость, а?

– Бываю и трезвее.

Миссис Грейл запрокинула голову и захохотала. Я встречал в жизни лишь четырех женщин, которые при этом могли оставаться красавицами. Одной из этих четверых была она.

– Ньютон вне подозрений, – сказал я. – Он не из тех, кто водится с бандитами. Впрочем, это лишь догадка. Лакей?

Миссис Грейл задумалась, потом потрясла головой:

– Он не видел меня.

– Кто-нибудь просил вас надеть ожерелье?

Взгляд ее мгновенно стал настороженным.

– Не считайте меня дурой.

Она потянулась за моим стаканом, чтобы долить в него. Там еще кое-что оставалось, но я не стал мешать ей, чтобы полюбоваться изящными очертаниями ее шеи.

Когда она долила в стаканы и мы опять стали пить, я сказал:

– Давайте уточним истинное положение вещей, а потом я скажу вам кое-что. Опишите тот вечер.

Миссис Грейл отогнула длинный рукав и взглянула на часики:

– Мне надо бы…

– Пусть подождет.

Глаза ее сверкнули. Мне понравилось, как они сверкают.

– Существует такая вещь, как излишняя откровенность.

– Только не в моей работе. Опишите тот вечер. Или распорядитесь, чтобы меня вышвырнули отсюда. Одно из двух. Решайтесь.

– Вам бы лучше сесть рядом со мной.

– Давно уж подумываю об этом, – сказал я. – Если быть точным, с тех пор, как вы закинули ногу на ногу.

Миссис Грейл одернула платье:

– Эти чертовы подолы вечно задираются до самой шеи.

Я сел на желтый диван рядом с ней.

– Вы, похоже, не любите терять время, – сказала она.

Я не ответил.

– И часто у вас бывает такое? – спросила она, бросив на меня взгляд искоса.

– Почти не бывает. В свободное время я тибетский монах.

– Только свободного времени у вас нет.

– Давайте сосредоточимся, – сказал я. – Обратим то, что осталось от нашего – или моего – ума, на нашу проблему. Сколько вы мне заплатите?

– Ах вот в чем проблема! Я-то думала, вы хотите вернуть мне ожерелье. Или хотя бы попытаться.

– Мне приходится работать по своему методу. Вот так. – Я отпил большой глоток, чуть не поперхнулся и сделал глубокий вдох. – И расследовать убийство.

– Оно здесь ни при чем. То есть это забота полиции, верно?

– Да, только этот бедняга нанял меня за сто долларов для охраны, а я ничем ему не помог. И чувствую себя виноватым. И готов разрыдаться. Пустить слезу?

– Выпейте.

Она подлила шотландского мне и себе. Виски оказывало на нее не больше действия, чем вода на плотину Гувера.

– Итак, к чему мы пришли? – сказал я, стараясь держать стакан так, чтобы не пролить содержимого. – Ни горничной, ни шофера, ни дворецкого, ни лакея. Скоро сами начнем заниматься стиркой. Как произошло ограбление? В вашем рассказе могут оказаться подробности, которых Марриотт не сообщил мне.

Миссис Грейл подалась вперед и подперла голову рукой. Вид у нее был серьезный, без нарочитости.

– Мы отправились на вечеринку в Брейтвуд-Хайтс. По дороге Лин предложил заехать в Трокадеро, чуть-чуть выпить, немного потанцевать. Я согласилась. На бульваре Сансет шли какие-то работы, было очень пыльно. Тогда Лин свернул на Санта-Монику. Дорога идет мимо обшарпанного отеля, я случайно заметила, что называется он «Индио». На другой стороне улицы находится пивная, перед ней стояла легковая машина.

– Всего одна – перед пивной?

– Да. Всего одна. Это очень сомнительное заведение. Машина тронулась и поехала за нами, я, конечно, не придала этому значения. С чего бы? Потом, не доехав до места, где Санта-Моника переходит в бульвар Аргуэлло, Лин сказал: «Давай поедем другим путем» – и свернул на какую-то извилистую улицу. Вдруг та машина обогнала нас, оцарапала нам крыло, подъехала к бровке и остановилась. Из нее вылез мужчина и направился к нам, чтобы извиниться; на нем было пальто, шарф и натянутая до самых глаз шляпа. Белый шарф выбивался из-под пальто, это бросилось мне в глаза. Ничего больше я не разглядела, кроме того что он худой и высокий. Как только он подошел – потом я вспомнила, что он шел, держась в стороне от света наших фар…

– Это естественно. Никому не нравится смотреть в зажженные фары. Выпейте. Теперь моя очередь разливать.

Миссис Грейл сидела подавшись вперед, ее изящные брови – без следа краски – были сдвинуты в раздумье. Я приготовил два коктейля. Она заговорила снова:

– Едва подойдя к дверце, где сидел Лин, он закрыл шарфом лицо до самых глаз, и в его руке блеснул пистолет. «Ограбление, – сказал он. – Сидите тихо, и все будет в порядке». Тут с другой стороны подошел еще один человек.

– Беверли-Хиллз, – сказал я, – это четыре квадратных мили, по калифорнийским меркам, кишащие полицейскими.

Миссис Грейл пожала плечами:

– Тем не менее нас ограбили. Потребовали мои драгоценности и сумочку. Требовал тот, что с шарфом. Другой, стоявший с моей стороны, вообще не раскрывал рта. Я передала вещи через Лина, и тот человек вернул мне сумочку и одно кольцо. Сказал, чтобы мы пока не сообщали в полицию и страховое агентство. Обещал предложить хорошую сделку. Прямые контакты им удобнее. Сказал, что они могли бы действовать через страховое агентство, но тогда пришлось бы делиться с посредником, а им этого не хочется. Он производил впечатление образованного человека.

– Можно подумать, то был Щеголь Эдди, – сказал я. – Только Щеголя убили в Чикаго.

Миссис Грейл пожала плечами. Мы выпили. Она заговорила снова:

– Грабители ушли, мы поехали домой, и я сказала Лину, чтобы он помалкивал. На другой день мне позвонили. У нас два телефона: один – с отводной трубкой, другой, у меня в спальне, – без. Звонили по второму. Его, разумеется, нет в справочниках.

Я кивнул:

– Номер можно узнать за несколько долларов. Это обычное дело. Многие киношники вынуждены ежемесячно менять номера телефонов.

Мы выпили.

– Я сказала тому, кто звонил, чтобы он все обговорил с Лином, и, если условия окажутся приемлемыми, мы сможем договориться. Он согласился, и потом, мне кажется, они тянули время, чтобы понаблюдать за нами. В конце концов, как вам известно, мы сошлись на восьми тысячах долларов и так далее.

– Могли бы вы узнать кого-то из грабителей?

– Нет, конечно.

– Рэнделл в курсе?

– Само собой. Может, хватит об этом? Надоело. – И чарующе улыбнулась мне.

– Говорил он что-нибудь по этому поводу? – спросил я.

– Может быть. – Она зевнула. – Не помню.

Я сидел с пустым стаканом в руке и размышлял. Она взяла его у меня и наполнила снова.

Приняв от нее полный стакан, я переместил его в левую руку, а правой взял ее за левую кисть. Гладкую, нежную, теплую и ободряющую. Ощутил ответное пожатие. Вполне сильное. Миссис Грейл была довольно крепко сложенной женщиной и отнюдь не бумажным цветком.

– Наверно, у Рэнделла возникли какие-то соображения, – сказала она. – Только он не стал о них распространяться.

– Какие-то соображения возникли бы у каждого.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня. Потом кивнула:

– Никак не перестаете думать об этом?

– Знакомы с Марриоттом вы были долго?

– Несколько лет. Он работал диктором на радиостанции, принадлежавшей моему мужу. Там я познакомилась с ним. И с мужем.

– Я знаю. Но Марриотт, судя по его образу жизни, был если и не богачом, то вполне обеспеченным человеком.

– Он получил наследство и бросил работу на радио.

– Вы точно знаете, что получил, или только с его слов?

Миссис Грейл пожала плечами. Еще крепче стиснула мою руку.

– Или, может, наследство было не так уж велико и деньги быстро кончились? – Я тоже стиснул ее руку покрепче. – Он не брал у вас в долг?

– Вы несколько старомодны, не так ли? – Она поглядела на руку, которую я держал.

– Я все-таки на работе. И какой-то полутрезвый от вашего виски. Не то чтобы мне нужно было напиться…

– Да. – Она вырвала руку и потерла ее. – Хватка у вас, видать, крепкая – в свободное время. Лин Марриотт, конечно, был шантажистом высокого класса. Жил он за счет женщин.

– Было у него чем шантажировать вас?

– Стоит ли об этом говорить?

– Пожалуй, было бы неразумно.

Она засмеялась:

– И все-таки скажу. Однажды я напилась у него дома до беспамятства. Со мной это случается редко. И он несколько раз меня сфотографировал – в юбках, задранных до самой шеи.

– Грязная собака, – сказал я. – Не покажете ли хоть один снимок?

Она шлепнула меня по запястью. Нежно спросила:

– Как тебя зовут?

– Фил. А тебя?

– Хелен. Поцелуй меня.

Она мягко легла ко мне на колени, я склонился к ее лицу и стал целовать. Она закрыла глаза и покрыла легкими поцелуями мои щеки. Когда я добрался до ее рта, он был полуоткрытым и жгучим, язык змеей вился между зубами.

Дверь отворилась, и в комнату вошел мистер Грейл. Я даже не успел разжать объятий. Поднял голову, взглянул на него. И похолодел, как ноги Финнегана в тот день, когда его хоронили.

Блондинка в моих объятиях не пошевелилась, даже не сомкнула губ. На ее лице было полумечтательное-полусаркастическое выражение.

Мистер Грейл негромко откашлялся, сказал: «Прошу прощения» – и вышел. В глазах у него была бесконечная печаль.

Я отстранил блондинку, встал и вытер платком лицо.

Она лежала не шевелясь, свесив ноги с дивана, над одним из чулков широким просветом виднелась кожа.

– Кто это был? – хрипло спросила она.

– Мистер Грейл.

– Забудь о нем.

Я отошел и сел в кресло, где сидел раньше.

Через минуту она села, выпрямилась и спокойно посмотрела на меня:

– Ерунда. Он все понимает. Чего еще ему ждать, черт возьми?

– Видимо, понимает.

– Я же сказала, что все в порядке. Этого мало? Он же болеет. Какого черта…

– Не ори. Терпеть не могу орущих женщин.

Открыв сумочку, лежавшую возле нее, она достала небольшой платок, вытерла губы и посмотрелась в зеркало.

– Наверное, вы правы, – сказала она. – Просто я выпила немного лишнего. Сегодня вечером в клубе «Бельведер». В десять часов.

Она не смотрела на меня. Дыхание ее было учащенным.

– Это приличное место?

– Оно принадлежит Лэрду Брюнету. Я с ним хорошо знакома.

– Идет.

У меня все не проходил озноб. На душе было мерзко, будто я залез в карман к бедняку.

Достав помаду, она легонько провела ею по губам, потом искоса взглянула на меня. Бросила мне зеркальце. Я поймал его и поглядел на свое лицо. Старательно вытерся платком, потом встал, чтобы вернуть ей зеркальце.

Она откинулась назад, обнажив все горло и лениво глядя на меня из-под ресниц:

– Ну так что?

– Ничего. «Бельведер», десять часов. Не будьте слишком уж великолепной. У меня есть только смокинг. В баре?

Она кивнула, глаза ее смотрели все так же лениво.

Я повернулся и не оглядываясь вышел. Лакей встретил меня в коридоре и подал шляпу; выглядел он словно Великий Каменный Лик.

 

19

Я зашагал по изогнутой подъездной дорожке, окунулся в тень живой изгороди и подошел к воротам. Теперь форт удерживал другой человек, детина в штатском, явный телохранитель. Он кивнул мне и выпустил на улицу.

Послышался гудок. Двухместная машина мисс Риордан стояла за моей. Я подошел и взглянул на Анну. Вид у нее был холодный и саркастический.

Ее тонкие руки в перчатках лежали на руле. Она улыбнулась:

– Я ждала. Полагаю, что это дело меня не касалось. Что скажете о миссис Грейл?

– Думаю, подвязку она рвет на раз-два.

– Никак не можете обойтись без подобных реплик? – Анна густо покраснела. – Иногда я ненавижу мужчин. Стариков, молодых, футболистов, оперных теноров, энергичных миллионеров, красавцев-жиголо… полуподонков-детективов.

Я грустно усмехнулся:

– Понимаю, я слишком несдержан на язык. Такое уж у меня сегодня настроение. Откуда вам известно, что он был жиголо?

– Кто?

– Не притворяйтесь бестолковой. Марриотт.

– Догадаться нетрудно. Простите. Я не собираюсь язвить. Насколько я понимаю, вы можете сорвать ее подвязку в любое время и без особых усилий. Но можете быть уверены в одном: на премьеру вы опоздали.

Широкая изогнутая улица мирно дремала под солнцем. К стоянке перед домом на другой стороне бесшумно подкатил ярко раскрашенный грузовик, отъехал назад и свернул в боковые ворота. На борту грузовика была надпись: «Обслуживание младенцев. Бэй-Сити».

Анна Риордан подалась ко мне, ее серо-голубые глаза были обиженными и мрачными. Длинноватая верхняя губа оттопырилась, потом снова прижалась к зубам. Анна негромко, резко шмыгнула носом:

– Очевидно, вам хотелось бы, чтобы я не совалась не в свое дело, так? И не имела мыслей, которых еще не возникало у вас. Я полагала, что немного помогаю вам.

– Никакой помощи мне не нужно. Полиции моего содействия не требуется. Для миссис Грейл я ничего не могу сделать. Она сказала, что машина поехала за ними от пивной, но что из этого? Та паршивая пивнушка находится в Санта-Монике. Ограбление совершила шайка высокого класса. Кто-то из бандитов смог даже распознать нефрит фэй-цзюй.

– Если только они не работали по наводке.

– Все равно, – сказал я и вынул из пачки сигарету. – В любом случае мне ухватиться не за что.

– Даже в астрале?

Я туповато уставился на Анну:

– В астрале?

– О господи! – негромко сказала она. – Я-то думала, вы детектив.

– Это дело явно пытаются замять, так что лучше бы мне вести себя поосторожнее, – сказал я. – У Грейла куча денег. А закон тут в руках у того, кто платит. Обратите внимание, как ведет себя полиция. Ни активных действий, ни заявлений для печати, ни возможности наивному чудаку сунуться с пустяковой информацией, которая может оказаться важной. Только молчание и предупреждения держаться подальше. Мне это совсем не нравится.

– Помаду вы стерли почти всю, – сказала Анна Риордан. – Я говорила об астрале. Что ж, до свидания. Приятно было узнать вас – в определенном смысле.

Она нажала стартер, включила скорость, умчалась в облаке пыли.

Я смотрел ей вслед. Когда машина скрылась, я взглянул на другую сторону улицы. Водитель грузовика вышел из боковых ворот, на нем был накрахмаленный халат, такой белый, что от одного взгляда на него я почувствовал себя чистым. В руках у водителя была какая-то коробка. Он сел в грузовик и уехал.

Наверно, только что сменил пеленку.

Сев в свою машину, я взглянул на часы. Было уже почти пять.

Действие шотландского виски, как и следовало ожидать, не прекращалось до Голливуда. Я увидел, как зажглись красные фонари.

– Есть хорошая девочка, – громко произнес я, сидя на рулем, – для парня, который интересуется хорошими девочками.

Никто ничего не ответил.

– А я не интересуюсь, – сказал я.

Опять никто не ответил.

– В клубе «Бельведер» в десять, – сказал я.

Кто-то произнес: «Фи».

Голос, похоже, был мой.

Когда я вошел к себе в кабинет, было четверть шестого. В здании стояла тишина. Машинка за стеной умолкла. Я раскурил трубку, сел и стал ждать.

 

20

От индейца пахло. Запах его я ощутил уже в маленькой прихожей, выходя из кабинета на звонок взглянуть, кто там. Индеец стоял прямо перед дверью и казался отлитым из бронзы. Выше пояса он был крупным человеком с широкой грудью. Очень похожим на бродягу.

На индейце был коричневый костюм, пиджак жал ему в плечах, а брюки, очевидно, давили под мышками. Шляпу, размера на два меньше, чем нужно, прежний владелец, которому, надо полагать, она приходилась впору, насквозь пропитал потом. Носил ее индеец на самой макушке. Воротничок того же грязно-коричневого цвета облегал шею, словно хомут. Черный галстук, завязанный при помощи клещей узлом величиной с горошину, болтался поверх пиджака. На голом великолепном горле повыше воротничка была черная лента, словно у старухи, пытающейся освежить шею.

У него было широкое плоское лицо и мясистый, с высокой переносицей, нос, казавшийся твердым, как нос крейсера. Глаза без век, плечи кузнеца и короткие, с виду неуклюжие ноги шимпанзе. Позднее я узнал, что они были только короткими.

Если его отмыть и одеть в белую ночную рубашку, он стал бы похож на очень порочного римского сенатора.

Пахло от него земляным духом первобытного человека, а не противной городской грязью.

– Ха, – сказал индеец. – Ехать. Быстро.

Я, пятясь, вошел в кабинет, поманил его пальцем, и индеец двинулся следом, издавая шума не больше, чем ползущая по стене муха. Сев за стол, я профессионально скрипнул вращающимся сиденьем и указал индейцу на стул для клиентов. Садиться индеец не стал. Его маленькие черные глаза смотрели враждебно.

– Куда ехать? – спросил я.

– Ха. Моя Второй Могила. Моя голливудский индеец.

– Присаживайтесь, мистер Могила.

Он фыркнул, сильно раздув ноздри. Так, что каждая стала шириной с мышиную норку.

– Зови Второй Могила. Зови не мистер Могила.

– Чем могу быть полезен?

Повысив голос, индеец напыщенно затянул утробным басом:

– Ехать быстро. Великий белый отец говорит ехать быстро. Он говорит, моя привезти твой в огненный колесница. Говорит…

– Ладно, перестань кривляться. Я не школьная учительница на пляске змей.

– Вижу, – сказал индеец.

С минуту мы ухмылялись друг другу через стол. У индейца это получалось лучше. Потом он неохотно снял шляпу и запустил палец за внутреннюю ленту. Насквозь пропотевшая лента встала стоймя. Сняв с нее канцелярскую скрепку, индеец бросил на стол сложенный листок папиросной бумаги. Сердито указал на него пальцем с обкусанным ногтем. На длинных волосах индейца остался след от слишком тесной шляпы.

Развернув папиросную бумагу, я обнаружил карточку. Уже знакомую. Точно такие же были в мундштуках папирос.

Я повозился с трубкой, уставился на индейца и попытался смутить его взглядом. Но он, видимо, был не более впечатлительным, чем кирпичная стена.

– Хорошо, что ему нужно?

– Он хочет твоя быстро приехать. Ехать сразу. Ехать огненной…

– Вижу, – сказал я.

Индейцу это понравилось. Он неторопливо закрыл рот, торжественно подмигнул, потом скорчил что-то похожее на улыбку.

– И обойдется это ему в сотню долларов задатка, – прибавил я с таким видом, будто речь шла о пяти центах.

– А? – Индеец насторожился и непонимающе уставился на меня.

– Сто долларов, – сказал я. – Колов. Монет. Доллар сто раз. Моя нет денег – моя не едет.

Я стал отсчитывать сто на пальцах обеих рук.

– Ха. Важный птица, – фыркнул индеец.

Он снова пошарил под грязной лентой шляпы и бросил на стол еще один свернутый лист папиросной бумаги. В нем лежала новенькая стодолларовая бумажка.

Индеец нахлобучил шляпу, не потрудясь вернуть ленту на место. Так он выглядел лишь немногим комичнее. Я сидел, разинув рот и глядя на деньги.

– Консультант астральнее некуда, – сказал я наконец. – Таких умных людей надо опасаться.

– Пора ехать, – небрежно обронил индеец.

Открыв ящик стола, я вынул автоматический кольт тридцать восьмого калибра. К миссис Льюин Локридж Грейл я его не брал. Сняв пиджак и натянув наплечную кобуру, сунул туда пистолет, застегнул ее и снова надел пиджак.

Почеши я в затылке, на индейца это произвело бы точно такое же впечатление.

– Моя есть машина, – сказал он. – Большой машина.

– Я теперь не люблю большие машины, – сказал я. – Моя есть собственная.

– Ты едешь мой машина, – угрожающе сказал индеец.

– Еду твой машина.

Я запер стол и кабинет, отключил звонок и вышел, оставив приемную, как обычно, незапертой.

Спустились мы на лифте. От индейца пахло. Это заметил даже лифтер.

 

21

У индейца был темно-синий семиместный «паккард» последней модели, изготовленный по специальному заказу. В такой машине можно ездить с жемчужным ожерельем. Стояла она у пожарного крана, за рулем сидел похожий на иностранца шофер с темным, будто вырезанным из дерева лицом. Внутри машина была обтянута серой стеганой шенилью. Индеец усадил меня на заднее сиденье. Сидя там в одиночестве, я чувствовал себя как покойник, обряженный гробовщиком, отнюдь не лишенным художественного вкуса.

Индеец сел рядом с шофером, машина развернулась в неположенном месте, полицейский на другой стороне улицы как бы нехотя сказал: «Эй» – и торопливо нагнулся перевязать шнурки.

Выехали на бульвар Сансет и быстро бесшумно понеслись в западном направлении. Индеец сидел неподвижно. До меня то и дело доносился его запах. Шофер казался полусонным, но так обгонял лихих ребят в открытых машинах, словно те волоклись на буксире. Навстречу ему везде загорался зеленый свет. Среди водителей есть такие. Он ни разу не остановился на перекрестке.

Милю-другую мы кружили по Стрипу мимо антикварных лавок с фамилиями знаменитых киноактеров на вывесках, мимо витрин, заполненных игольным кружевом и старинной оловянной посудой, мимо новых сияющих ночных клубов со знаменитыми шеф-поварами и не менее знаменитыми игорными залами, где заправляют лощеные шулера, мимо георгианско-колониальных, давно уже вышедших из моды особняков, мимо красивых модернистских зданий, где голливудские торговцы живым товаром не переставая говорят о деньгах, мимо кафе для автомобилистов, куда как-то не хочется заезжать, хотя официантки там носят белые шелковые блузки и кивера мажореток, а ниже бедер лишь блестящие ботфорты. Мы неслись мимо всего этого вниз по ровной излучине широкой дороги к вьючной тропе, ведущей на Беверли-Хиллз, воздух был чист и ясен, вдали на юге виднелись огни всех цветов радуги, а на севере холмы с мрачными особняками, потом мы оставили Беверли-Хиллз позади и выехали на бульвар, вьющийся у подножия холма. Внезапно сгустились сумерки, с моря потянуло ветром.

Дневное тепло сменилось вечерней прохладой. Мы пронеслись мимо отдаленного скопления освещенных зданий и бесконечных, стоящих поодаль от дороги особняков. Спустились к обочине громадного зеленого поля для игры в поло, рядом с ним находилась столь же громадная выездная площадка, потом бетонная дорога снова пошла вверх, мимо апельсиновых рощ, прихоти какого-то богача, потому что почва для апельсинов здесь неподходящая, затем освещенные окна миллионерских домов скрылись, дорога сузилась, и мы въехали в Стиллвуд-Хайтс.

Из каньона доносился запах шалфея, он напоминал мне о мертвеце и безлунном небе. Редкие оштукатуренные домики лепились к склону холма, как барельефы. Потом они скрылись, остались лишь тихие темные холмы, несколько ранних звезд над ними, бетонная лента дороги и отвесный спуск в густые заросли дуба и мансаниты, где иногда, если остановиться, замереть и прислушаться, можно услышать крик куропатки. По другую сторону дороги тянулась старая глиняная дамба, на краю ее цепко держались немногочисленные дикие цветы, напоминая упрямых детей, не желающих ложиться в постель.

Крутой поворот, большие колеса прошуршали по гравию, и мы уже не так бесшумно понеслись вверх по дороге, окаймленной дикой геранью. Наверху стоял едва освещенный, одинокий, словно маяк, дом, орлиное гнездо, чопорное, оштукатуренное и остекленное здание, примитивное и модернистское, однако не безобразное, превосходная резиденция для астрального консультанта. Оттуда не услышать никаких воплей.

Машина свернула к дому, свет фар выхватил из темноты черную дверь в толстой стене. Индеец с ворчанием вылез и распахнул заднюю дверцу. Шофер прикурил сигарету от прикуривателя, до меня донесся резкий запах дыма. Я вылез.

Мы подошли к черной двери. Она распахнулась сама, медленно, чуть ли не угрожающе. За ней был узкий коридор, ведущий внутрь дома. Сквозь стены из стеклянных блоков мерцал свет.

– Ха, – буркнул индеец. – Иди, важный птица.

– После вас, мистер Могила.

Он заворчал и вошел первым, дверь закрылась за нами так же бесшумно и таинственно, как и открылась. В конце узкого коридора находился маленький лифт, мы втиснулись в него, индеец захлопнул дверцу и нажал кнопку. Лифт плавно, бесшумно пополз вверх. Прежний запах от индейца был ничто по сравнению с теперешним.

Лифт остановился, дверца открылась. За ней был свет, и я шагнул в холл, где ушедший день еще напоминал о себе. Со всех сторон были окна, вдали мерцало море, на холмы медленно вползала темнота. Стены были сплошь обшиты панелями, на полу лежали ковры нежных расцветок древней Персии, за столом, словно бы сделанным из похищенных в старой церкви деревянных скульптур, сидела женщина. Она встретила меня суховатой, скупой, блеклой улыбкой, готовой тут же увянуть.

У женщины были кудрявые волосы и смуглое худощавое, чахлое азиатское лицо. Привлекали внимание крупные камни в ее серьгах и массивных перстнях, на одном пальце поблескивали изумруд и лунный камень в серебряной оправе, возможно, изумруд был настоящим, но почему-то выглядел подделкой, как ножной браслет для опознания раба в пятицентовом магазине. Перстни не шли к ее сухим смуглым немоложавым рукам.

Она заговорила. Голос ее был мне знаком.

– А, ми-истер Марло, это оч-чень хорошо, что вы здесь. Амтор, он будет оч-чень рад.

Я положил на стол стодолларовую бумажку, полученную от индейца. Оглянулся. Индеец уже спустился обратно на лифте.

– Прошу прощения. Это была отличная мысль, но я не могу принять их.

– Амтор, он хоч-чет вас на-нять, да? – Женщина снова улыбнулась. Губы ее шуршали, как папиросная бумага.

– Мне сперва надо узнать, в чем заключается работа.

Женщина кивнула и медленно поднялась из-за стола. Прошелестела мимо меня в тесном платье, облегающем ее, как русалку кожа, и подчеркивающем достоинства ее фигуры, если можно считать достоинством увеличенный на четыре размера объем того, что ниже талии.

– Я провожу вас.

Она нажала кнопку в стене, бесшумно отодвинулась невидимая дверь. За ней виднелся молочно-белый свет. Прежде чем войти, я еще раз взглянул на улыбку женщины. Теперь она была древнее Египта. Дверь бесшумно закрылась за мной.

В комнате не было никого.

Восьмиугольная комната, от пола до потолка обтянутая черным бархатом, с высоким, тоже, видимо, бархатным потолком. Посреди угольно-черного ковра восьмиугольный белый столик, на который двое людей с трудом смогли бы поставить локти, посреди столика – молочно-белый шар на черной подставке. Свет шел из него. Что находилось внутри шара, было не разглядеть. С двух сторон столика – белые восьмиугольные табуреты, его уменьшенные копии. У стены еще один такой же. Больше ничего, совершенно ничего. Голые стены. Без окон. Если имелись другие двери, то их не было видно. Я оглянулся на ту, в которую вошел. Ее тоже не было видно.

Секунд пятнадцать я стоял с легким, смутным ощущением, что за мной наблюдают. Очевидно, где-то был глазок, но обнаружить его мне не удалось. Я оставил попытки. Прислушался к своему дыханию. В комнате было тихо, так тихо, что я слушал, как воздух входит в ноздри с мягким звуком, напоминающим шорох маленьких штор.

Потом в дальней стене отодвинулась маленькая дверь, вошел человек, и дверь закрылась. Не поднимая головы, вошедший направился к столику, сел на восьмиугольный табурет и сделал плавный жест самой изящной рукой, какую мне доводилось видеть.

– Прошу сесть. Напротив меня. Не курите и не суетитесь. Постарайтесь полностью расслабиться. Итак, чем могу служить?

Я сел, сунул в рот сигарету и, не зажигая, покатал из угла в угол. Оглядел сидящего передо мной человека. Тонкий, высокий и прямой, как стальной прут. Волос тоньше и светлее, чем у него, я не встречал. Как будто отфильтрованные сквозь шелковую кисею. Кожа свежая, как лепесток розы. Ему могло быть и тридцать пять лет, и шестьдесят пять. Годы не оставили на нем следов. Зачесанные назад волосы подчеркивали изящество профиля – любой из Бэрриморов позавидовал бы. Брови угольно-черные, как пол, стены и потолок. Глаза глубокие, очень глубокие. Бездонные, дурманные глаза сомнамбулы. Похожие на колодец, о каком я когда-то читал. Происходило это девятьсот лет назад в одном старом замке. Человек бросил в колодец камень и ждал. Ждал и прислушивался, потом ждать надоело, но, едва человек собрался уходить, со дна донесся еле слышный всплеск, такой тихий, отдаленный, что почти не верилось в возможность такой глубины.

Такая же глубина была в этих глазах. Невыразительные, бездушные, они могли бы спокойно взирать, как львы рвут человека на части, как посаженный на кол человек с отрезанными веками вопит под ярким солнцем.

На нем был двубортный черный деловой костюм, сшитый мастером своего дела. Вошедший рассеянно уставился на мои пальцы.

– Прошу вас, не суетитесь, – произнес он. – Это нарушает волны, мешает моей сосредоточенности.

– От этого тает лед и мяучит кот, – сказал я.

Он едва заметно улыбнулся:

– Полагаю, вы явились сюда не затем, чтобы говорить глупости.

– Вы, очевидно, забыли, для чего я приехал сюда. Кстати, я вернул те сто долларов вашей секретарше. Приехал я сюда, как вы можете вспомнить, по поводу нескольких папирос. Начиненных марихуаной. И с вашими карточками в мундштуках.

– Вы хотите узнать, как они там оказались?

– Да. Это мне следовало заплатить вам сто долларов.

– В этом нет необходимости. Ответ прост. Я не всеведущ. Не знаю.

На миг я почти поверил ему. Лицо его было ясным, словно крыло ангела.

– Тогда зачем же вы послали мне сто долларов, и грязного индейца, от которого смердит, и машину? Кстати, неужели индейцу необходимо смердеть? Если он работает на вас, могли бы заставить его вымыться.

– Это прирожденный медиум. Они очень редки, как алмазы, и, как алмазы, иногда встречаются в грязных местах. Насколько я понял, вы частный детектив.

– Да.

– Мне кажется, вы очень глупый человек. У вас глупый вид. Вы занимаетесь глупой работой. И приехали по глупому делу.

– Понятно, – сказал я. – Глупый. Наконец дошло.

– И думаю, мне больше не стоит вас задерживать.

– Вы меня не задерживаете, – сказал я. – Это я вас задерживаю. Мне нужно знать, почему ваши карточки оказались в папиросах.

Амтор едва заметно пожал плечами:

– Мои карточки могут оказаться у кого угодно. Я не даю своим друзьям папирос с марихуаной. Ваш вопрос остается глупым.

– Попытаюсь внести некоторую ясность. Папиросы находились в дешевом японском или китайском портсигаре, раскрашенном под черепаший панцирь. Когда-нибудь видели такой?

– Нет. Не припоминаю.

– Еще одна деталь. Портсигар лежал в кармане человека по имени Линдсей Марриотт. Вам знакомо это имя?

Амтор задумался:

– Да. Я пытался излечить его от робости перед камерой. Он хотел сниматься в кино. Это было пустой тратой времени. В кино он не нужен.

– Догадываюсь, – сказал я. – На экране он выглядел бы как Айседора Дункан. И еще один вопрос. Зачем вы послали мне сто долларов?

– Уважаемый мистер Марло, – холодно сказал Амтор, – я не дурак. У меня очень тонкая работа. Я знахарь. Это означает, что я делаю то, чего не в силах сделать врачи в своей мелкой, трусливой, эгоистичной гильдии. Я постоянно нахожусь в опасности из-за таких людей, как вы. И хочу оценить опасность до столкновения с ней.

– В данном случае опасность – сущий пустяк, не правда ли?

– Ее почти не существует, – вежливо сказал он, сделал левой рукой странный жест, и это приковало к ней мое внимание. Потом медленно-медленно опустил руку на стол и уставился на нее. Затем снова поднял свои бездонные глаза и сложил руки. – Слышите…

– Чую, – сказал я. – Совсем забыл о нем.

Я посмотрел влево. На третьем белом табурете у черной стены сидел индеец. В белом халате поверх одежды. Сидел он неподвижно, закрыв глаза и чуть свесив голову, словно спал уже целый час. Грубое смуглое лицо его было в тени.

Я снова взглянул на Амтора. Он чуть заметно улыбался.

– Держу пари, у престарелых дам от этого зрелища выпадают вставные челюсти, – сказал я. – Как он зарабатывает деньги на самом деле – садится вам на колени и распевает французские песенки?

Амтор сделал раздраженный жест:

– Прошу вас перейти к сути дела.

– Вчера вечером Марриотт пригласил меня для совместной поездки, целью которой была выплата денег неким проходимцам в указанном месте. Меня оглушили. Когда я очнулся, Марриотт был мертв.

В лице Амтора ничего не изменилось. Он не завопил и не полез на стену. Но реакция для него была резкой. Он развел руки и сложил их снова по-иному. Губы его сурово сжались. После этого он сидел неподвижно, словно каменный лев у публичной библиотеки.

– Папиросы обнаружены у него, – сказал я.

Амтор бросил на меня холодный взгляд:

– Но, как я понимаю, не полицией. Потому что полиция сюда не являлась.

– Угадали.

– Сто долларов, – очень тихо произнес он, – видимо, было маловато.

– Смотря за что.

– Эти папиросы при вас?

– Одна. Только они ничего не доказывают. Как вы сами сказали, ваши карточки могут попасть в руки кому угодно. Мне просто интересно, почему они оказались в мундштуках. У вас есть какие-нибудь догадки на этот счет?

– Вы хорошо знали мистера Марриотта? – негромко спросил Амтор.

– Не знал совсем. Однако у меня возникли кое-какие соображения. Они напрашивались сами собой.

Амтор легонько постукивал пальцами по белому столу. Индеец продолжал спать, свесив голову на широкую грудь, глаза его были крепко закрыты тяжелыми веками.

– Кстати, вы когда-нибудь встречались с миссис Грейл, богатой дамой, живущей в Бэй-Сити?

Амтор рассеянно кивнул:

– Да, я лечил ей речевые центры. У нее было легкое заикание.

– Вы прекрасно справились с делом, – сказал я. – Теперь она говорит не хуже меня.

Моя шутка оставила его равнодушным. Он продолжал постукивать пальцами. Я прислушался к постукиванию. Что-то мне в нем не нравилось. Оно походило на шифр. Перестав, он снова сложил руки и откинулся назад.

– В этом деле мне нравится, что все знают всех, – сказал я. – Миссис Грейл тоже знала Марриотта.

– Откуда вам это известно? – неторопливо спросил Амтор.

Я промолчал.

– Вам придется сообщить в полицию об этих папиросах, – сказал он.

Я пожал плечами.

– Вы удивляетесь, почему я еще не вышвырнул вас отсюда, – учтиво сказал Амтор. – Вторая Могила мог бы сломать вам шею, как спичку. Я и сам удивляюсь. У вас, похоже, есть какой-то умысел. Шантаж я исключаю. Шантажом ничего не добьешься – к тому же у меня много друзей. Но есть субъекты, которым хотелось бы представить меня в невыгодном свете. Психиатры, невропатологи, сексологи, мелкие противные людишки с резиновыми молоточками и полками литературы об отклонениях. Притом, конечно же, все они врачи. А я знахарь. Так что же у вас за умысел?

Попытка смутить его взглядом ни к чему не привела. Это было невозможно. Я почувствовал, что облизываю губы.

Амтор едва заметно пожал плечами:

– Я не могу осуждать вас за молчание. Придется подумать над этим вопросом. Возможно, вы гораздо умнее, чем мне показалось. Я тоже допускаю ошибки. А пока что…

Он подался вперед и обхватил ладонями белый шар.

– По-моему, Марриотт шантажировал женщин, – сказал я. – И был наводчиком у банды охотников за драгоценностями. Но кто указывал ему, с какими женщинами добиваться знакомства – чтобы он знал все их приезды и отъезды, входил с ними в близкие отношения, становился их любовником, заставлял увешиваться драгоценностями и куда-то ехать, а потом украдкой подходил к телефону и сообщал молодчикам, куда подъезжать?

– Значит, – сказал Амтор, – таково ваше мнение о Марриотте – и обо мне. Меня это несколько коробит.

Я подался вперед, лицо его оказалось в футе от моего.

– В чем-то вы замазаны. Рядите это во что угодно, тем не менее – замазаны. И дело не только в карточках, Амтор. Как вы справедливо заметили, они могут попасть в руки кому угодно. И не в марихуане. Вы не станете размениваться на мелочи – при своих-то возможностях. Но оборотная сторона карточек чиста. А на чистых местах или даже на заполненных иногда появляется невидимая надпись.

Амтор кисло улыбнулся, я едва разглядел улыбку. Он провел руками по белому шару.

Свет погас. Темно стало, как у Кэрри Нейшн под шляпкой.

 

22

Я вскочил, отпихнул табурет ногой и выхватил пистолет из наплечной кобуры. Но напрасно. Застегнутый пиджак стеснял мои движения, и я действовал слишком медленно. Когда дело доходит до стрельбы, я всегда бываю слишком медлителен.

Беззвучный порыв воздуха и земляной запах. В полной темноте индеец ухватил меня сзади, прижав руки к бокам, и оторвал от пола. Я еще мог бы вскинуть пистолет и стрелять наугад вслепую, но вряд ли это имело смысл. Ждать поддержки мне было неоткуда.

Бросив пистолет, я попытался развести руки индейца. Запястья его оказались сальными, удержать их было трудно. Индеец резко выдохнул и с такой силой опустил меня на пол, что удар отдался в голове. Теперь уже он завладел моими запястьями. Быстро завернул мне руки за спину, и в поясницу уперлось твердое, словно камень, колено. Он меня прогнул. Меня прогнуть можно. Это только наши власти нельзя. Меня – можно.

Я попытался закричать, хотя смысла в этом не было. Но у меня вышел только хрип. Индеец рванул меня вбок и сделал «ножницы». Я упал, и он придавил меня к полу. Пальцы его сдавили мне горло. Иногда среди ночи я просыпаюсь, чувствуя на горле эти пальцы и ощущая запах индейца. Я тщетно силюсь вздохнуть, а грязные пальцы сжимаются все крепче и крепче. Тогда я поднимаюсь, наливаю виски и включаю радио.

Я был уже едва жив, когда свет, кроваво-красный от прилива крови к мозгу и глазам, вспыхнул снова. Передо мной проплыло чье-то лицо, чья-то рука легонько обшарила меня, а другие руки крепко держали меня за горло.

– Дай ему чуть-чуть вздохнуть, – послышался чей-то негромкий голос.

Хватка ослабла. Я вырвался. Что-то блестящее ударило меня по челюсти.

– Поставь его на ноги, – произнес тот же голос.

Индеец поставил меня на ноги. Держа за вывернутые руки, прижал к стене.

– Дилетант, – негромко произнес голос, и блестящая вещь, холодная и беспощадная, как смерть, снова ударила меня по лицу.

Потекла какая-то теплая струйка. Я лизнул ее, она отдавала железом и солью.

Чья-то рука вынула мой бумажник. Обследовала все карманы. Появилась на свет и была развернута бумажка с папиросой. Происходило все это в окутавшем меня тумане.

– Там было три папиросы? – негромко спросил голос, и блестящая вещь снова ударила меня по челюсти.

– Три, – выдавил я.

– Где остальные?

– В кабинете, в ящике стола.

Блестящая вещь ударила меня снова.

– Возможно, ты лжешь – но я могу проверить.

Передо мной красными огоньками засветились ключи. Голос произнес:

– Придуши его немного.

Железные пальцы вдавились мне в горло. Я изо всех сил подался назад к индейцу, к запаху и твердым мышцам живота. Дотянулся до его руки, схватил один палец и попытался вывернуть.

– Поразительно. Наука идет ему на пользу, – негромко произнес голос.

Блестящая вещь снова мелькнула в воздухе. Ударила по моей челюсти. По тому, что когда-то было моей челюстью.

– Отпусти его. Он присмирел, – произнес голос.

Крепкие, сильные руки разжались, меня качнуло вперед, я сделал шаг и сумел устоять. Передо мной стоял Амтор, улыбаясь еле заметно, почти мечтательно. В тонкой, изящной руке он держал мой пистолет. Ствол был направлен мне в грудь.

– Я мог бы просветить тебя, – негромко сказал Амтор. – Но какой в этом смысл? Маленький грязный человек в маленьком грязном мире. Прибавь тебе каплю сообразительности, ты все равно останешься тем же. Не так ли? – И мило улыбнулся.

Изо всех оставшихся сил я ударил по этой улыбке.

Вышло не так уж плохо. Амтор пошатнулся, из ноздрей хлынула кровь. Потом выпрямился и снова поднял пистолет.

– Сядь, детка, – негромко сказал он. – Я жду гостей. Очень хорошо, что ты меня ударил. Это мне на руку.

Я нащупал табурет, сел и опустил голову на белый стол рядом с белым шаром, который снова мягко светился. Свет зачаровывал меня. Приятный свет, приятный белый свет.

Позади и вокруг меня было одно лишь безмолвие.

Кажется, я задремал, положив окровавленное лицо на стол, а стройный красивый дьявол с моим пистолетом в руке смотрел на меня и улыбался.

 

23

– Ну ладно, – сказал рослый. – Хватит притворяться.

Я открыл глаза и выпрямился.

– Пошли отсюда, приятель.

Я встал, все еще сонный. Мы куда-то вышли. Потом я разглядел, что это приемная с окнами по всем сторонам. За ними было уже совершенно темно.

Женщина с перстнями, которые не шли ей, сидела за столом. Возле нее стоял какой-то мужчина.

– Сядь сюда, приятель.

Рослый взял меня за плечо и усадил. Стул был хороший, прямой, но удобный, однако сидеть на нем у меня не было ни малейшего желания. Женщина открыла блокнот и стала читать вслух. Невысокий пожилой человек с застывшим лицом и седыми усами слушал ее.

Амтор стоял у окна, глядя на далекую безмятежную гладь океана за огнями дамбы, за пределами земного шара. Глядел так, словно не мог оторваться. Потом слегка повернул голову и взглянул на меня. Кровь с лица он смыл, однако нос его был не таким, как вначале, по крайней мере вдвое больше. Я усмехнулся разбитыми губами.

– Тебе весело, приятель?

Я перевел взгляд, голос принадлежал тому, кто привел меня сюда и теперь стоял передо мной. Это был обветренный парень около двухсот фунтов весом, с гнилыми зубами и нежным голосом циркового зазывалы. Сильный, быстрый, питающийся черным мясом. Заставить его искать пятый угол не смог бы никто. Фараон, из тех, что каждый вечер вместо молитв плюет на свою дубинку. Однако взгляд у него был добродушный.

Он стоял передо мной, расставив ноги, держал в руках мой раскрытый бумажник и царапал его ногтем большого пальца, словно ему нравилось портить вещи. Пустяковые, если других не попадалось. Но физиономии он, видимо, портил с большим удовольствием.

– Стало быть, частный сыщик, приятель? Из большого скверного города? Легкий шантаж, да?

Шляпа его была сдвинута на затылок. Светло-каштановые волосы на лбу потемнели от пота. Добродушные глаза были испещрены красными прожилками.

Мое горло словно бы пропустили сквозь отжимной каток. Я потрогал его. Проклятый индеец. Пальцы будто из легированной стали.

Смуглая женщина кончила читать и закрыла блокнот. Невысокий пожилой человек с седыми усами кивнул, подошел и встал позади рослого.

– Из полиции? – спросил я, потирая подбородок.

– А как ты думал, приятель?

Полицейский юмор. У седоусого один глаз косил и казался полуслепым.

– Не из Лос-Анджелеса, – сказал я, глядя на него. – В Эл-Эй с таким глазом отправили б на пенсию.

Рослый протянул мне бумажник. Я обследовал его. Все деньги были на месте. И все карточки. Не пропало ничего. Я удивился.

– Скажи нам что-нибудь, приятель, – заговорил рослый. – Такое, чтобы ты нам понравился.

– Верни мне пистолет.

Рослый чуть подался вперед и задумался. Я видел, как он думает. У него от напряжения ныли мозги.

– А, захотел свой пистолет, приятель. – И покосился на седоусого: – Хочет свой пистолет. – Потом снова уставился на меня: – А зачем он тебе, приятель?

– Хочу убить индейца.

– О, хочешь убить индейца, приятель?

– Да – одного только индейца, дружище.

Рослый снова глянул на седоусого:

– Этот парень очень горячий. Хочет убить индейца.

– Слушай, Хемингуэй, не повторяй все, что я говорю.

– Парень, видать, тронутый, – сказал тот. – Называет меня Хемингуэй. Как по-вашему, тронутый?

Седоусый откусил кончик сигары и промолчал. Стоящий у окна красивый высокий человек медленно обернулся и негромко произнес:

– Мне кажется, слегка неуравновешен.

– В толк не возьму, с чего он назвал меня Хемингуэй, – сказал рослый. – Фамилия у меня другая.

– Пистолета я не видел, – сказал старший.

Оба полицейских поглядели на Амтора.

– Пистолет у меня в кабинете, – сказал Амтор. – Можете забрать его, мистер Блейн.

Рослый чуть пригнулся и задышал мне в лицо:

– Почему ты назвал меня Хемингуэй, приятель?

– Тут дама.

Он выпрямился и бросил взгляд на усатого:

– Вот видите.

Тот кивнул, повернулся и пошел к кабинету. Дверь в стене отъехала. Усатый вошел в нее, за ним Амтор.

Наступило молчание. Смуглая женщина уставилась на свой стол и нахмурилась. Рослый поглядел на мою правую бровь и недоуменно покачал головой.

Дверь кабинета отъехала снова, вышел усатый. Взял откуда-то мою шляпу и подал мне. Потом вынул из кармана и отдал мой пистолет. По весу я догадался, что он разряжен. Сунув его в кобуру, я встал.

– Пошли отсюда, приятель, – сказал рослый. – Свежий воздух, я думаю, пойдет тебе на пользу.

– Иду, Хемингуэй.

– Ну вот опять, – уныло сказал рослый. – Называет меня Хемингуэем, потому что здесь дама. Может, это какая-то непристойность?

– Поторапливайтесь, – сказал усатый.

Рослый взял меня за руку повыше локтя, и мы направились к маленькому лифту. Лифт поднялся. Мы вошли в него.

 

24

Выйдя из лифта, мы прошли по узкому коридору к черной двери и вышли наружу. Воздух был чистый, свежий, с моря плыли клочья тумана. Я дышал полной грудью.

Рослый все еще держал меня за руку. Возле дома стояла машина. Обыкновенный темный седан с частными номерами.

Распахнув переднюю дверцу, рослый сказал извиняющимся тоном:

– Это далеко не твой класс, приятель. Но свежий воздух подбодрит тебя. Возражений нет? Нам бы не хотелось делать ничего такого, что тебе не по душе.

– Где индеец?

Рослый слегка покачал головой и подтолкнул меня. Я сел на переднее сиденье справа.

– Ах да, индеец, – сказал он. – Ты должен убить его стрелой из лука. Так полагается. Индеец у нас на заднем сиденье.

Я обернулся. Там никого не было.

– Смотри-ка, нет его, – сказал рослый. – Видать, кто-то украл. Ничего нельзя оставить в незапертой машине.

– Побыстрее, – сказал усатый и сел на заднее сиденье.

Хемингуэй подошел к левой дверце, с трудом втиснулся за руль и завел мотор. Мы развернулись и тронулись по окаймленной дикой геранью подъездной дорожке. С моря тянуло холодным ветром. Звезды были очень далеко. Они безмолвствовали.

Мы выехали на бетонную дорогу и неторопливо поехали по ней.

– Как же это ты без машины, приятель?

– Амтор прислал за мной.

– С чего бы, приятель?

– Должно быть, хотел меня видеть.

– Это парень с головой, – сказал Хемингуэй. – Понимает, что к чему.

Он сплюнул на землю, сделал плавный поворот и пустил машину с выключенным мотором вниз по склону.

– Амтор говорит, что ты ему звонил, пытался забросить крючок. Вот он и решил, что надо посмотреть, с кем придется иметь дело – если придется. Потому и прислал свою машину.

– Потому что знал, что позвонит знакомым полицейским и машина будет мне без надобности, – сказал я. – Чего уж там, Хемингуэй.

– Ну вот опять. Ладно. Так вот, под столом у него магнитофон, секретарша вела запись и, когда мы приехали, все зачитала мистеру Блейну.

Я обернулся и посмотрел на мистера Блейна. Он спокойно покуривал сигару, будто сидел дома в шлепанцах, и не удостоил меня взглядом.

– Ни черта она не записывала, – сказал я. – Скорее всего, у нее там шаблонная запись, приготовленная на всякий пожарный.

– Может, скажешь нам, зачем тебе понадобилось видеться с Амтором, – вежливо предложил Хемингуэй.

– То есть пока у меня цела рожа?

– Ну, мы совсем не такие, – сказал он с широким жестом.

– Ты хорошо знаешь Амтора, не так ли, Хемингуэй?

– Мистер Блейн вроде знает. А я просто делаю, что велят.

– Кто такой мистер Блейн?

– Джентльмен на заднем сиденье.

– А кто он помимо этого?

– Господи, мистера Блейна знают все.

– Ну ладно, – сказал я, внезапно ощутив сильную усталость.

Опять молчание, повороты, вьющаяся лента дороги, темнота и боль.

– Ну а теперь, – заговорил рослый, – когда никаких дам среди нас нет, объясни, с чего ты называешь меня Хемингуэем?

– Шутка, – ответил я. – Старая-старая шутка.

– А кто он, этот Хемингуэй?

– Писатель, который повторяет одно и то же снова и снова, пока не начинает казаться, что это хорошо.

– Времени тебе девать некуда, – сказал рослый. – Частный сыщик, а мозги набекрень. Зубы у тебя пока что свои?

– Да, с несколькими пломбами.

– Ну, приятель, ты счастливчик.

Человек на заднем сиденье сказал:

– Хватит. Теперь сверни направо.

– Понял.

Хемингуэй свернул на узкую грунтовую дорогу, идущую вдоль склона холма. Мы проехали по ней с милю. Запах шалфея стал очень сильным.

– Здесь, – сказал человек на заднем сиденье.

Хемингуэй остановил машину и поставил на ручной тормоз. Потянулся в мою сторону и распахнул дверцу:

– Что ж, приятель, познакомиться с тобой было приятно. Но туда не возвращайся, даже по делу. Выходи.

– Идти отсюда пешком?

Человек на заднем сиденье сказал:

– Поторапливайтесь.

– Да, приятель, пешком. Тебя это устраивает?

– Конечно, будет время кое-что обдумать. Например, вы не из лос-анджелесской полиции. Но один из вас полицейский, может и оба. По-моему, вы из Бэй-Сити. Так почему же вы оказались не на своей территории?

– Не трудновато ли будет это доказать, приятель?

– Доброй ночи, Хемингуэй.

Он не ответил. Никто из них не произнес ни слова. Я стал вылезать из машины, ступил на подножку и подался вперед, голова у меня еще немного кружилась.

Внезапно человек на заднем сиденье сделал молниеносное движение, я скорее ощутил его, чем увидел. У моих ног разверзлось море тьмы, гораздо более глубокой, чем самая черная ночь.

Я шагнул в него. Оно было бездонным.

 

25

Комната была полна дыма.

Дым висел по стенам тонкими нитями, словно занавесь из маленьких прозрачных бусин. Два окна в торцовой стене, казалось, были открыты, но дым не колыхался. Комнату эту я видел впервые. На окнах были решетки.

Чувствовал себя я вялым, бездумным, будто проспал целый год. Но дым меня беспокоил. Я лежал на спине и думал о нем. Наконец глубоко вдохнул, и у меня заболели легкие.

– Пожар! – крикнул я.

И расхохотался. Не знаю, что там было веселого, но я начал смеяться. Лежал на койке и ржал. Звучание смеха мне не нравилось. Это был смех сумасшедшего.

Однако крика оказалось достаточно. За стеной быстро протопали шаги, в замочную скважину втиснулся ключ, и дверь распахнулась. Какой-то человек быстро заскочил бочком и притворил ее. Потом правой рукой потянулся к бедру.

Это был невысокий плотный мужчина в белом халате. Черные глаза его смотрели тупо. Под ними серыми мешками свисала кожа.

Я повернул голову на жесткой подушке и зевнул.

– Не придавай значения, Джек. У меня это вырвалось случайно, – сказал я.

Мужчина заворчал, шаря по бедру правой рукой. Злобное лицо, тупые черные глаза, беловато-серая кожа и похожий на сигару нос.

– Опять захотел в смирительную рубашку? – ухмыльнулся он.

– Я прекрасно чувствую себя, Джек. Просто замечательно. Отлично выспался. Кажется, мне что-то снилось. Где я?

– Где тебе и положено быть.

– Славное, похоже, местечко, – сказал я. – Славные люди, славная атмосфера. Пожалуй, я еще немного вздремну.

– Так-то будет лучше, – проворчал мужчина.

Он вышел. Щелкнул замок. Шаги удалились.

С дымом он ничего не сделал. Дым по-прежнему висел посреди комнаты и по стенам, словно завеса. Не расходился, не плавал, не двигался. В комнате был сквозняк, я ощущал его на лице. Но дым сквозняка не ощущал. Это была серая паутина, сотканная тысячей пауков. Интересно, как их заставили работать сообща.

Фланелевая пижама. Такая же, как в окружной больнице. Ни застежки, ни лишнего шва. Вырез тер мне шею. Горло все еще болело. Я начал кое-что вспоминать. Потрогал шейные мышцы. Они тоже болели. Всего один индеец, гад. Ладно же, Хемингуэй. Значит, хочешь быть детективом? Зарабатывать хорошие деньги? Девять легких уроков. Мы выдаем значок. За пятьдесят центов дополнительно вышлем бандаж от грыжи.

Горло болело, но пальцы, которыми я ощупывал шею, не ощущали ничего. Словно бананы. Я посмотрел на них. Пальцы как пальцы. Заказывайте пальцы по почте. Они придут со значком и бандажом. И с дипломом.

Стояла ночь. Мир за окнами был черным. С потолка свисала на трех бронзовых цепях фарфоровая чаша. Внутри ее был свет. По краям чередовались оранжевые и синие лампочки. Я стал разглядывать их. Я устал от дыма. Под моим взглядом лампочки стали открываться, как иллюминаторы, оттуда высовывались головы. Крошечные, но живые; кукольные, но живые. Там был человек в кепочке яхтсмена и с сизым носом, пышная блондинка в живописной шляпке и худощавый мужчина с галстуком-бабочкой. Похожий на официанта из прибрежного кабачка. Разжав губы, он усмехнулся: «Вам бифштекс с кровью или медиум, сэр?»

Я закрыл глаза, крепко зажмурился, а когда открыл снова, это был обычный фарфоровый абажур на трех бронзовых цепях.

Но дым по-прежнему висел в движущемся воздухе.

Взяв грубую простыню за угол, я отер со лба пот бесчувственными пальцами, присланными по почте после девяти уроков, половина авансом, почтовый ящик 2468942, штат Айова, Седар-Сити. Спятил. Совсем спятил.

Я сел и некоторое время спустя смог коснуться ногами пола. В босых ступнях ощущались иголки и булавки. Галантерея налево, мадам. Большие английские булавки направо. Ноги стали ощущать пол. Я встал. Слишком высоко. Я пригнулся, глубоко вдохнул, ухватился за спинку койки, и снизу послышался голос: «У тебя белая горячка… у тебя белая горячка… у тебя белая горячка».

Я пошел, качаясь, как пьяный. На белом столике в промежутке между зарешеченными окнами стояла бутылка виски. Вид у нее был привлекательный. Там оставалась еще половина содержимого. Я шел к ней. В мире много славных людей, несмотря ни на что. Ты можешь разорвать утреннюю газету, в кино пнуть по ноге сидящего рядом, ворчать и злиться на политиканов, но все же славных людей в мире много. Взять хотя бы парня, оставившего мне полбутылки виски. Душа у него широкая, как бедра Мэй Уэст.

Подойдя, я взял бутылку обеими руками и подтащил ко рту, потея так, словно поднимал конец моста через пролив Золотые Ворота.

Я сделал большой неаккуратный глоток. С величайшей осторожностью поставил бутылку на место. Попытался облизнуть подбородок.

У виски был странный вкус. Осознавая, что вкус странный, я заметил раковину в углу и воспользовался ею. Меня вырвало. Вывернуло наизнанку.

Время тянулось мучительно – сводило внутренности, кружилась голова, я шатался, держась за раковину, и стонал на все лады.

Потом стало полегче. Я вернулся к койке, снова лег на спину и, тяжело дыша, стал приглядываться к дыму. Какой-то непонятный. Ненастоящий. Может, у меня просто расстройство зрения. И вдруг он исчез, свет из абажура под потолком ярко осветил комнату.

Я опять сел. Рядом с дверью у стены массивный деревянный стул.

Подле двери, откуда появился человек в халате, еще одна дверь. Видимо, в чулан. Там, очевидно, моя одежда. На полу линолеум в серую и зеленую клетку. Белые стены. Чистая комната. Кровать, на которой я сидел, представляла собой узкую железную больничную койку, более низкую, чем обычно, по бокам, в тех местах, где находятся запястья и лодыжки лежащего, толстые кожаные ремни с пряжками.

Прекрасная комната – только бы выбраться из нее.

Я уже ощущал все свое тело, боль в голове, горле и руке. Что могло произойти с рукой, я не помнил. Закатал рукав пижамы и тупо уставился на руку. От плеча до локтя точки уколов. Вокруг каждой бесцветное пятно величиной с монетку.

Наркотики. Меня кололи наркотиками, чтобы утихомирить. Может, и скополамином, чтобы развязать язык. Слишком много наркотиков зараз. Приходя в себя, я трясся мелкой дрожью. Одни трясутся, другие нет. Все зависит от организма. Наркотики.

Этим и объяснялись дым, маленькие головы вокруг абажура, голоса, ремни на койке и решетки на окнах, онемелые пальцы и ступни. Виски, наверное, принимал какой-то алкоголик, проходящий двухсуточный курс лечения. Бутылку оставили, чтобы я не упустил ничего.

Я встал и чуть не врезался в стену напротив. Это вынудило меня лечь и в течение долгого времени дышать очень осторожно. Все тело жгло, я потел. Капли пота скапливались на лбу, а затем медленно скользили по носу к уголкам рта. Я машинально слизывал их.

Снова сев, я опустил ноги на пол и поднялся.

– Отлично, Марло, – произнес я сквозь зубы. – Ты крепкий парень. Железный человек шести футов ростом. Вес сто девяносто фунтов без одежды. Твердые мускулы и крепкая челюсть. Ты можешь это вынести. Тебя дважды оглушали, душили, лупили до полусмерти стволом пистолета по челюсти. Пичкали наркотиками до тех пор, пока ты не стал бредить. Ну и что? Пустяки. Теперь посмотрим, можешь ли ты сделать что-нибудь по-настоящему трудное. К примеру, надеть брюки. – Я снова лег на койку.

Время опять тянулось мучительно. Как долго – не знаю. Часов у меня не было. Да и все равно такого времени часы не показывают.

Я сел. Это упражнение стало надоедать мне. Я встал и начал ходить. Было трудно. Сердце билось, как бешеная кошка. Лучше ложись и поспи еще. Ты в скверной форме, приятель. Ладно, Хемингуэй. Я слаб. Я не смог бы повалить цветочную вазу. Не смог бы сломать ноготь.

Ничего не поделаешь. Я хожу. Я сильный. Я выбираюсь отсюда.

Я снова лег на койку.

В четвертый раз вышло немного получше. Я дважды прошелся до конца комнаты и обратно. Подошел к раковине, ополоснул ее, нагнулся и напился из пригоршни. Меня не вырвало. Подождав, я попил еще. Стало полегче.

Я ходил. Ходил. Ходил.

Через полчаса у меня задрожали колени, но в голове прояснилось. Я выпил еще воды, много воды. При этом чуть не расплакался в раковину.

Вернулся к койке. Прекрасная койка. Из розовых лепестков. Лучшая на свете. Взятая у Кэрол Ломбард. Для актрисы она слишком мягкая. Я был готов отдать жизнь ради того, чтобы полежать на ней две минуты. Прекрасная мягкая постель, прекрасный сон, прекрасное смыкание глаз, легкий звук дыхания, темнота и медленное погружение в подушки…

Я ходил.

Люди построили пирамиды, потом потеряли к ним интерес и снесли, собрали щебенку на бетон для плотины Гувера, воздвигли ее, провели воду на солнечный юг и оросили землю.

И через это все я прошел. Мне было ничто не страшно.

Я прекратил ходьбу. Теперь можно было кое с кем поговорить.

 

26

Дверь в чулан оказалась заперта. Массивный стул был слишком тяжел для меня. На это и рассчитывали. Сняв с постели простыни и подушку, я сдвинул матрац. Под ним была сетка, висящая на черных эмалированных пружинах дюймов по девять длиной. Я принялся снимать одну. Это была самая тяжелая работа в моей жизни. Через десять минут, раскровенив два пальца, я завладел пружиной. Взмахнул ею. Увесистая, гибкая. Можно орудовать как плетью.

После этого взглянул на бутылку, но меня бы снова вырвало, и я напрочь забыл о ней.

Я попил еще воды. Присел на голую сетку, передохнул. Потом подошел к двери, приблизил рот к щели у косяка и закричал:

– Пожар! Пожар! Пожар!

Ожидание было недолгим и приятным. Тот человек со всех ног подбежал к двери, злобно сунул ключ в замок и резко повернул.

Дверь распахнулась. Я стоял за ней, прижавшись к стене. На сей раз у него была дубинка – аккуратно оплетенная коричневой кожей штуковина длиной около пяти дюймов. Взгляд его упал на снятую постель и забегал по комнате.

Я хохотнул и огрел его пружиной. Удар пришелся по виску, и человек повалился вниз лицом. Я подошел и встал у его колен. Нанес еще два удара. Он застонал. Я вынул дубинку из его вялой руки. Он заскулил.

Я наступил коленом ему на лицо. Колену стало больно. Было ли больно его лицу, он не сказал. Так как стоны не прекращались, я стукнул его дубинкой, и он замолк.

Вынув ключ снаружи, я заперся изнутри и обыскал лежащего. У него оказались еще ключи. Один из них подошел к чулану. Моя одежда висела там. Я проверил карманы. Деньги из бумажника исчезли. Я снова подошел к человеку в белом халате. Денег у него оказалось больше, чем он мог бы получать на своей работе. Я взял из них ровно столько, сколько у меня было, потом взвалил его на койку, пристегнул запястья с лодыжками и затолкал в рот полметра простыни. Нос у него был разбит. Немного постояв, я убедился, что он способен дышать.

Мне было жаль его. Простой работящий парень, стремящийся удержаться на работе и еженедельно получать зарплату. Возможно, у него есть жена и дети. Плохо дело. И рассчитывать он мог только на свою дубинку. Это казалось несправедливым. Я поставил виски со рвотным там, где он мог бы его достать, будь у него свободны руки.

Похлопал его по плечу. Чуть не всплакнул над ним.

В чулане висела вся моя одежда, даже наплечная кобура и разряженный пистолет. Дрожащими руками я оделся, зевая при этом во весь рот.

Человек на койке отдыхал. Я оставил его там и запер дверь снаружи.

Широкий тихий коридор с тремя закрытыми дверями. Из-за них ни звука. На полу красная ковровая дорожка, такая же бесшумная, как и все здание. В конце коридора холл, перпендикулярно ему еще один холл и верхняя площадка большой старомодной лестницы с перилами из белого дуба. Лестница плавно вилась вниз к тускло освещенному холлу. В конце холла – две двери с цветными стеклами. На выложенном квадратами паркете – толстые ковры. В щелку из-за одной неплотно прикрытой двери пробивался свет. Но не было слышно ни звука.

Старый дом, таких уже не строят. Должно быть, стоит на тихой улочке, сбоку увитая розами беседка, перед фасадом цветочные клумбы. Изящный, прохладный и тихий под ярким калифорнийским солнцем. А что внутри, до этого никому дела нет, однако не позволяйте оказавшимся в его стенах вопить слишком громко.

Я занес ногу над ступенькой лестницы, но тут послышался чей-то кашель. Резко обернувшись, я увидел, что в конце второго холла приоткрыта дверь. Подошел к ней на цыпочках по дорожке. Постоял, не заглядывая внутрь. Из комнаты на ковер к моим ногам падал свет. Человек закашлялся снова. Мощный кашель из мощной груди. Звучал он спокойно, раскованно. Меня это не касалось. Мне нужно было убираться оттуда. Но человек, у которого в этом доме может быть приоткрыта дверь, возбудил мое любопытство. Надо полагать, лицо с положением, достойное того, чтобы снять перед ним шляпу. Я бесшумно скользнул в клин света. Послышался шелест бумаги.

Моему взгляду открылась часть комнаты, обставленной как комната, а не как камера. Конторка темного дерева, на ней шляпа и несколько журналов. На окнах кружевные занавеси, на полу хороший ковер.

Пружины кровати тяжело заскрипели. Сложение у человека мощное, как и кашель. Кончиками пальцев я приоткрыл дверь пошире. Ничего не последовало. Я очень осторожно заглянул внутрь. Увидел всю комнату, кровать и человека на ней, пепельницу, заваленную окурками – они просыпались на ночной столик и на ковер. На кровати валялось около дюжины измятых газет. Одну газету пара огромных рук держала перед огромным лицом. Над газетой виднелись волосы. Кудрявые, темные – даже черные – и в большом количестве. Под ними полоска белой кожи. Газета шевельнулась, и я замер, но человек на кровати не отрывал от нее взгляда.

На его бледном лице проступала щетина. Видимо, он быстро обрастал. Я уже видел его на Сентрал-авеню, в негритянском кафе под названием «Флориан». Видел кричаще разодетого, со стаканом виски. И бесшумно выходящим из-за сломанной двери с армейским кольтом, казавшимся игрушкой в его ручище. Видел его дела, и этих дел уже не исправить.

Он снова кашлянул, заерзал на кровати, глубоко зевнул и потянулся к сигаретам на ночном столике. Одна сигарета отправилась к нему в рот. У ногтя большого пальца вспыхнул огонек. Из ноздрей заструился дым.

– Ха, – выдохнул он, и газета снова закрыла его лицо.

Я пошел обратно, оставив его там. Мистер Лось Мэллой, судя по всему, находился в очень хороших руках. Подойдя к лестнице, я спустился вниз.

За чуть приоткрытой дверью послышался голос. Я подождал ответного голоса. Собеседника в комнате нет. Разговор по телефону. Я подошел поближе и прислушался. Голос негромкий. Ничего не разобрать. Но вот наконец щелкнула повешенная трубка. В комнате воцарилась тишина.

Самое время уходить, уносить ноги. Поэтому я распахнул дверь и неслышно вошел.

 

27

Кабинет, не большой и не маленький, обставленный с профессиональной аккуратностью. Книжный шкаф с толстыми томами за стеклянной дверцей. Аптечка на стене. Белый эмалированный стерилизатор со стеклом, в нем кипятились иглы и шприцы. На широком столе пресс-папье, бронзовый нож для бумаги, набор ручек, книга записи больных и больше почти ничего, кроме локтей человека, сидящего в задумчивости, прикрыв лицо руками.

Между расставленных желтых пальцев виднелись волосы цвета мокрого бурого песка, до того прилизанные, что казались нарисованными на черепе. Я сделал еще три шага, и мои ботинки, видимо, попали в поле его взгляда, устремленного мимо стола. Человек поднял голову и взглянул на меня. Бесцветные запавшие глаза на пергаментном лице. Отведя руки, он медленно откинулся назад и уставился на меня безо всякого выражения.

Потом развел руки в беспомощном, однако неодобрительном жесте, и правая потянулась к углу стола.

Я сделал еще два шага и показал ему дубинку. Однако его указательный и средний пальцы продолжали ползти к углу.

– Звонком, – сказал я, – вы ничего не добьетесь. Вашего бандюгу я уложил спать.

Взгляд бесцветных глаз погрустнел.

– Вы были очень слабы, сэр. Очень слабы. Я рекомендовал бы вам полежать еще.

– Правую руку, – сказал я и резко занес над ней дубинку. Рука скрючилась, словно раненая змея.

Я зашел за стол, беспричинно усмехаясь. Разумеется, в ящике стола лежал пистолет. У таких людей в ящике стола непременно лежит пистолет, только достают они его слишком поздно, если только достают вообще. Я взял его. Автоматический, тридцать восьмого калибра, стандартная модель, похуже моей, но патроны его подходили к моему. Патронов в ящике не оказалось. Я стал вынимать обойму из пистолета.

Владелец кабинета робко шевельнулся, в его глубоко запавших глазах по-прежнему стояла грусть.

– Возможно, под ковром у вас еще одна кнопка, – сказал я. – И звонок раздается в кабинете начальника полиции. Не касайтесь ее. В течение этого часа я очень опасный человек. Всякий, кто войдет в эту дверь, тут же отправится на тот свет.

– Кнопки под ковром нету, – сказал он. В его голосе слышался очень легкий иностранный акцент.

Я вынул обоймы из обоих пистолетов и поменял местами. Выбросил патрон из ствола его пистолета, вогнал патрон в ствол своего и вышел из-за стола.

На двери был пружинный замок. Я подошел и нажал на нее. Язычок замка щелкнул. Кроме того, там был еще засов. Я задвинул его.

Потом вернулся к столу и сел. На это ушли мои последние силы.

– Виски, – потребовал я.

Владелец кабинета начал было разводить руки.

– Виски, – повторил я.

Он подошел к аптечке, достал оттуда плоскую бутылку с зеленой акцизной маркой и стакан.

– Два стакана, – сказал я. – Ваш виски я уже пробовал.

Достав еще один стакан, он сорвал марку с бутылки, скрутил пробку и наполнил оба.

– Пейте сначала вы, – сказал я.

Владелец кабинета вяло улыбнулся и поднял стакан.

– За ваше здоровье, сэр, – за то, что от него осталось.

Он выпил. Я тоже. Потом взял бутылку, поставил поближе к себе и стал ждать, чтобы тепло дошло до сердца. Сердце усиленно заколотилось, но теперь оно вновь было в груди, а не болталось на шнурке.

– У меня был кошмар, – сказал я. – Преглупое видение. Мерещилось, будто я привязан к койке, напичкан наркотиками и заперт в палате с решетками на окнах. Я очень слаб. Я спал. Я ничего не ел. Я был беспомощен. Меня ударили по голове и привезли куда-то, где все это проделали надо мной. К чему столько хлопот? Я не такая уж важная персона.

Он промолчал. Пристально поглядел на меня. С легкой задумчивостью во взоре, словно размышляя, долго ли еще я проживу.

– Когда я очнулся, вся комната была в дыму, – продолжал я. – Галлюцинация, раздражение зрительного нерва, или как это у вас называется. Только вместо розовых змей мне чудился дым. Я стал кричать, вошел надзиратель и пригрозил дубинкой. Чтобы прийти в себя и отнять ее, потребовалось немало времени. Я забрал у него ключи, взял свою одежду и даже вынул собственные деньги из его кармана. И вот я здесь. Совершенно здоровый. Что вы сказали?

– Я не высказывал замечаний, – ответил владелец кабинета.

– Замечания ждут, когда вы их выскажете, – сказал я. – Даже языки вывалили от нетерпения. Эта штука, – я легонько взмахнул дубинкой, – представляет собой увещеватель. Мне пришлось позаимствовать ее у одного человека.

– Прошу вас, немедленно отдайте ее мне, – сказал он с приятной улыбкой. Похожей на улыбку палача, пришедшего в камеру снять с тебя мерку для виселицы. Чуть дружелюбная, немного покровительственная и вместе с тем слегка настороженная, она могла бы понравиться, будь у тебя возможность пожить подольше.

Я сунул дубинку в ладонь его левой руки.

– Теперь, пожалуйста, пистолет, – мягко потребовал он. – Вы были очень плохи, мистер Марло. Пожалуй, я буду вынужден настоять, чтобы вы вернулись в постель.

Я пристально посмотрел на него.

– Я доктор Сондерборг, – сказал он, – и не намерен допускать никакого сумасбродства.

Перед ним на столе лежала дубинка. Улыбка его была жесткой, будто мороженая рыба. Длинные пальцы шевелились, словно умирающие бабочки.

– Пистолет, пожалуйста, – мягко повторил он. – Я настоятельно советую…

– Который час, надзиратель?

Он слегка опешил. Часы были у меня на руке, только у них давно кончился завод.

– Почти полночь. А что?

– Какой день?

– Уважаемый сэр… Воскресенье, разумеется.

Я оперся о стол и стал размышлять, держа пистолет так, чтобы доктор мог сделать попытку выхватить его.

– Это больше сорока восьми часов. Неудивительно, что у меня были галлюцинации. Кто привез меня сюда?

Он взглянул на меня, и его левая рука поползла к пистолету. Этот человек явно состоял в Обществе блуждающих рук. Девицы, наверное, бывали от него в восторге.

– Не злите меня, – жалобно протянул я. – Не вынуждайте забывать о прекрасных манерах и безупречном языке. Скажите только, как я сюда попал.

Мужество у него все-таки было. Он попытался схватить пистолет. Однако под его рукой пистолета не оказалось. Я откинулся назад и положил пистолет на колени.

Сондерборг покраснел, схватил бутылку, налил себе виски и торопливо выпил. Перевел дух и поежился. Вкус спиртного ему был неприятен. Как и всем наркоманам.

– Если уйдете отсюда, то будете немедленно арестованы, – резко сказал он. – Вас доставил сюда представитель правоохранительных органов…

– Правоохранительные органы не имеют такой юрисдикции.

Сондерборга это слегка покоробило. Его желтоватое лицо покривилось.

– Не молчите, выкладывайте, – сказал я – Кто привез меня сюда, как и почему? Сегодня я вне себя. Я хочу танцевать в морском прибое. Я слышу крики вестников смерти. Я никого не убивал целую неделю. Говорите же, доктор Фелл. Троньте струны древней виолы, пусть льется нежная музыка.

– У вас наркотическое отравление, – холодно сказал он. – Вы едва выжили. Мне трижды приходилось вводить вам дигиталис. Вы дрались, кричали, и на вас пришлось надеть смирительную рубашку. – Слова у него вылетали так быстро, что одно сливалось с другим. – Если вы покинете лечебницу в таком состоянии, у вас будут серьезные неприятности.

– Вы сказали, что вы доктор – врач?

– Конечно. Как вам было сказано, я доктор Сондерборг.

– Док, при наркотическом отравлении человек не кричит и не дерется. Просто лежит без сознания. Начнем сначала. И не заговаривайте мне зубы. Отвечайте на вопросы четко. Кто привез меня в ваш частный сумасшедший дом?

– Но…

– Никаких «но». Я превращу вас в утопленника. Утоплю в бочке мальвазии. Хотел бы я иметь бочку мальвазии, чтобы утонуть в ней. Шекспир. Он знал толк в выпивке. Давайте глотнем по капельке нашего снадобья. – Я придвинул его стакан и налил в оба. – Выкладывайте, Карлофф.

– Вас доставили полицейские.

– Какие?

– Из Бэй-Сити, разумеется. – Его беспокойные желтые пальцы обхватили стакан. – Мы находимся в Бэй-Сити.

– Вот как. У этих полицейских есть фамилии?

– Один, кажется, сержант Гэлбрейт. Обычно он не ездит на патрулирование. В пятницу вечером он и еще один полицейский обнаружили вас бродящим неподалеку отсюда в бессознательном состоянии. Доставили сюда, поскольку это рядом. Я решил, что вы наркоман, принявший слишком большую дозу. Но видимо, ошибся.

– Прекрасная выдумка. Опровергнуть ее я не смогу. Но зачем было держать меня здесь?

Сондерборг развел руками:

– Я уже не раз говорил вам, что вы были очень плохи и не оправились до сих пор. Как, по-вашему, мне следовало поступить?

– Тогда, видимо, я вам что-то должен.

Он пожал плечами:

– Само собой. Двести долларов.

Я немного отодвинулся назад вместе со стулом:

– Экие гроши. Попробуй возьми.

– Если вы уйдете отсюда, – резко сказал Сондерборг, – то будете немедленно арестованы.

Я перегнулся через стол и задышал ему в лицо:

– Но не только за уход отсюда, Карлофф. Открывай этот стенной сейф.

Сондерборг подскочил:

– Это уже слишком.

– Откроешь или нет?

– Ни в коем случае.

– Я вооружен.

Сондерборг криво усмехнулся.

– Это очень большой сейф, – сказал я. – И притом новый. А это безотказный пистолет. Откроешь?

В его лице ничего не дрогнуло.

– Черт возьми! – сказал я. – Когда на человека наведен пистолет, человеку полагается выполнять то, что сказано. Сейф что, не открывается?

Сондерборг улыбнулся. В улыбке было какое-то садистское наслаждение. Я снова почувствовал слабость. Ноги еле держали меня.

Я пошатывался у стола, а он ждал, улыбка его понемногу становилась все шире.

Долгую минуту я стоял, опираясь о стол и глядя Сондерборгу в глаза. Потом усмехнулся. Улыбка спала с его лица, словно грязная тряпка. На лбу выступил пот.

– Пока, – сказал я. – Передам вас в руки погрязнее моих.

Я подошел к двери, распахнул ее и вышел.

Парадный вход оказался не заперт. За ним было крыльцо с навесом. Сад со множеством цветов. Белый забор-частокол с калиткой. Дом стоял на углу. Прохладная, сырая ночь была безлунной.

Надпись на табличке гласила: «Дескандо-стрит». В домах всего квартала горел свет. Я ждал воя сирены. Но тишину ничто не нарушало. На другой табличке я прочел: «Двадцать третья стрит». С трудом добрел до Двадцать пятой и направился к восьмисотому кварталу. У Анны Риордан номер 819. Убежище.

Я шел долго и наконец осознал, что все еще держу пистолет в руке. А сирены не слышалось.

Я продолжал путь. Воздух освежал, но действие виски прекращалось, и мне сводило желудок. Пихты, росшие вдоль квартала, и кирпичные дома создавали впечатление, будто это Сиэтл, а не южная Калифорния.

В доме номер 819 горел свет. Высокая живая изгородь из кипарисов, крошечные белые ворота. У фасада кусты роз. По мощеной дорожке я подошел к входу. Прислушался, потом нажал кнопку звонка. Сирены по-прежнему не было. Звонок прозвенел, и вскоре из электрического устройства, позволяющего говорить при закрытых дверях, послышался голос:

– Кто там?

– Марло.

То ли отключилось электрическое устройство, то ли у хозяйки перехватило дыхание.

Дверь широко распахнулась, передо мной стояла мисс Анна Риордан в светло-зеленом брючном костюме, глядя на меня широко раскрытыми от испуга глазами. Лицо ее в свете лампочки над дверью было неожиданно бледным.

– Господи! – простонала она. – Вы похожи на тень отца Гамлета!

 

28

В гостиной были узорный коричневый ковер на полу, бело-розовые кресла, облицованный черным мрамором камин с очень высокой бронзовой решеткой, высокие встроенные книжные шкафы и плотные кремовые шторы поверх опущенных жалюзи.

О том, что принадлежит она женщине, говорили только зеркало в полный рост да чисто выметенный пол перед ним.

Я полулежал в глубоком кресле, водрузив на скамеечку ноги. Первым делом я выпил две чашки черного кофе, потом виски, потом съел два яйца всмятку и гренок, потом выпил еще черного кофе с коньяком. Происходило это в столовой, но я не помнил, как она выглядела. Это было давно.

Я снова был в хорошей форме. Слегка под хмельком, с полным желудком.

Анна Риордан сидела напротив, подавшись вперед и подперев изящной рукой изящный подбородок, на ее темные глаза падала тень от взбитых рыжеватых волос. В волосах торчал карандаш. Вид у нее был встревоженный. Я рассказал ей кое-что, но не все. Особенно не хотелось мне говорить о Лосе Мэллое.

– Я решила, что вы пьяный, – сказала она. – Что специально напились перед тем, как ехать ко мне. Я думала, что вы были с той блондинкой. Думала… не знаю, что думала.

– Держу пари, все это вы приобрели не на свои гонорары, – сказал я, оглядывая гостиную. – Даже если вам платили за то, что, как вам казалось, вы думали.

– И отец приобрел все это не на взятки, – сказала Анна. – Взяток он не брал. В отличие от жирного болвана, ставшего теперь начальником полиции.

– Это не мое дело.

– У нас было несколько земельных участков в Дель-Рей, – сказала она. – Мы их купили как обычные песчаные участки. А они оказались нефтеносными.

Я кивнул и отпил из хрустального бокала, который держал в руке. Напиток был превосходным.

– Человеку ничего не стоит обосноваться здесь, – сказал я. – Взять и приехать. Для него все готово.

– Если это правильный человек, – сказала Анна. – И его согласны принять.

– Дворецкого нет, – сказал я. – Без него трудновато.

Она покраснела.

– Ну а вы… вам расколошматили голову, искололи всю руку наркотиками, а подбородок использовали вместо боксерской груши. Видит бог, это уже слишком.

Я промолчал. Из-за сильной усталости.

– Во всяком случае, – сказала Анна, – вы догадались заглянуть в мундштуки папирос. По вашему поведению на Астер-драйв я решила, что вам это и в голову не пришло.

– Те карточки здесь ни при чем.

Она бросила на меня резкий взгляд:

– И это говорите вы, хотя тот человек вызвал двух продажных полицейских, а те избили вас и бросили на два дня в лечебницу для алкоголиков, чтобы отучить соваться в чужие дела? Да ведь тут все так выпирает наружу, что не нужно шевелить мозгами.

– Это следовало бы сказать мне, – заметил я. – Прямо-таки мой стиль. Колоритный. Так что же выпирает наружу?

– Что тот элегантный психиатр – бандит высокого класса. Находит перспективных клиенток, все разузнает, а потом подсылает грабителей.

– Вы действительно так думаете?

Анна уставилась на меня. Я допил то, что было в бокале, и скорчил просительную гримасу. Она не обратила на это внимания.

– Конечно думаю. И вы тоже.

– По-моему, дело гораздо сложнее.

Анна улыбнулась добродушно и вместе с тем язвительно:

– Прошу прощения. Я упустила из виду, что вы детектив. Дело непременно должно быть сложным, не так ли? Видимо, в простых делах есть что-то недостойное.

– Оно гораздо сложнее, – повторил я.

– Ну хорошо. Я слушаю.

– Я ничего не знаю. Просто так думаю. Что, если я выпью еще?

– Знаете, вам нужно как-нибудь попробовать воды, просто для разнообразия. – Она поднялась и взяла у меня бокал. – Это будет последний.

Анна вышла из комнаты, где-то звякнули о стекло кубики льда, я закрыл глаза и стал прислушиваться к этим негромким звукам. Не следовало мне тут светиться. Если про меня разузнали столько, как я подозревал, то вполне могли заявиться сюда. Это было бы скверно.

Вернулась Анна с бокалом, пальцы ее, холодные от соприкосновения со стеклом, коснулись моих, я задержал их на секунду, а потом нехотя выпустил, так расстаешься со сном о волшебной долине, просыпаясь от бьющего в лицо солнца.

Она покраснела, вернулась к своему креслу и долго в него усаживалась. Потом закурила и стала смотреть, как я пью.

– Амтор – безжалостный человек, – сказал я. – Но почему-то мне трудно представить его мозговым центром шайки. Может, я ошибаюсь. Если он в самом деле бандит и решил, будто мне что-то известно, то я вряд ли вышел бы из этой лечебницы живым. Но он чего-то боится. Пока я не заикнулся о невидимых надписях, он был спокоен.

Анна пристально посмотрела на меня:

– Надписи на карточках были?

Я усмехнулся:

– Если и были, то я их не видел.

– Странный способ прятать грязные сведения о людях, не кажется вам? В мундштуках папирос. Их могут и не обнаружить.

– Мне кажется, дело в том, что Марриотт опасался за свою жизнь, и в случае чего карточки должны были быть обнаружены. Полиция тщательно проверила бы его карманы. Это меня и смущает. Если Амтор – бандит, то у Марриотта ничего бы не нашли.

– Если Амтор убил его – или велел убить. Но то, что Марриотт знал об Амторе, может не иметь прямого отношения к убийству.

Я откинулся назад, осушил бокал и сделал вид, что задумался. Потом кивнул:

– Но это ограбление связано с убийством. А мы предполагаем, что Амтор имел отношение к ограблению.

Взгляд Анны стал чуть лукавым.

– Вы, наверное, ужасно себя чувствуете, – сказала она. – Может, ляжете спать?

– Здесь?

Анна покраснела до корней волос и упрямо выпятила подбородок:

– Вот именно. Я не ребенок. Мои дела никого не касаются.

Я отставил бокал и поднялся:

– У меня один из редких приступов деликатности. Может, подвезете меня к стоянке такси, если не слишком устали?

– Чертов дурень, – сердито сказала она. – Вас же избили до полусмерти, напичкали черт знает какими наркотиками, и, по-моему, вам нужно как следует выспаться, чтобы наутро снова стать детективом.

– Я собирался поспать подольше.

– Вас нужно бы в больницу, дурень чертов!

Я содрогнулся:

– Послушайте, у меня сегодня не особенно ясная голова, и я думаю, что не стоит мне задерживаться здесь слишком долго. Против этих людей я ничего не смогу доказать, но они, похоже, невзлюбили меня. Мое слово против слова полиции – а полиция в этом городе, кажется, очень уж прогнившая.

– Это хороший город, – резко, с придыханием сказала Анна, – нельзя судить…

– Хороший, хороший. Чикаго тоже. Там можно прожить очень долгое время и ни разу не увидеть томми-гана. Само собой, это славный город. Может, и не более продажный, чем Лос-Анджелес. Но один человек может завладеть лишь частью большого города. А этот городок можно прибрать к рукам целиком, в подарочной упаковке. В этом разница. И потому я хочу уехать.

Она встала и выпятила подбородок:

– Вы ляжете в постель здесь и немедленно. У меня есть свободная спальня, можете…

– Вы обещаете запереть свою дверь?

Анна покраснела и закусила губу.

– Иногда мне кажется, что вы замечательный человек, – сказала она, – а иногда, что мерзейший тип, какого я только встречала.

– Каким бы я ни был, отвезете вы меня к стоянке такси?

– Вы останетесь здесь, – резко ответила она. – Вы нездоровы.

– Не так уж я нездоров, чтобы вам не хотелось вызнать мои секреты, – едко сказал я.

Анна выбежала из комнаты так быстро, что едва не упала на ступеньках, ведущих из гостиной в коридор. Вернулась буквально сразу же в длинном фланелевом пальто поверх брючного костюма, без шляпки, ее рыжеватые волосы пылали той же яростью, что и лицо. Отперев боковую дверь, она выскочила, каблуки ее зацокали по подъездной дорожке. С легким шумом отодвинулась дверь гаража. Распахнулась и захлопнулась дверца машины. Зарокотал стартер, заработал двигатель, и за распахнутой застекленной дверью гостиной вспыхнул свет фар.

Я взял с кресла шляпу, выключил часть лампочек в люстре и увидел, что на застекленной двери пружинный замок. Перед тем как захлопнуть дверь, на миг обернулся. Славная комната. Славно было бы сидеть здесь в шлепанцах.

Я захлопнул дверь, маленькая машина остановилась возле меня, и я сел на заднее сиденье.

Анна везла меня до самого дома, злая, с плотно сжатыми губами. Гнала она как сумасшедшая. Когда я вылез у подъезда, она ледяным голосом пожелала мне спокойной ночи, развернула машину прямо посреди улицы и скрылась, прежде чем я нашарил ключи в кармане.

Дверь вестибюля запиралась в одиннадцать. Я отпер ее и прошел через вечно затхлый вестибюль к лифту. Поднялся на свой этаж. Там тускло горел свет. У служебного лифта стояли молочные бутылки. В глубине виднелась красная пожарная дверь. На ней было окошко с проволочной сеткой, пропускающее легкую струйку воздуха, не способную окончательно выветрить кухонные запахи. Я был дома, в сонном мире, безобидном, как спящий кот.

Отперев дверь своей квартиры, я вошел и, перед тем как зажечь свет, принюхался. Домашний запах, запах пыли и табачного дыма, запах мира, где жили и живут мужчины.

Я разделся и лег в постель. Мне снились кошмары, и я просыпался весь в поту. Но утром я снова был нормальным человеком.

 

29

Сидя в пижаме на краю кровати, я подумывал, что неплохо бы встать, однако никак не решался. Настроение у меня было паршивое, но не очень, получше, чем если бы я состоял на службе. Голова побаливала, казалась распухшей и горячей, язык был сухим, шершавым, горло сдавленным, к челюсти нельзя было прикоснуться. Но у меня случались и худшие утра.

День был серый, с густым туманом, еще прохладный, но обещавший быть теплым. Я поднялся и потер верхнюю часть живота, болевшую от рвоты. Левая нога ничего не ощущала. Пришлось ударить ею по углу кровати.

Я все еще бранился на все лады, когда в дверь раздался резкий стук, властный, вызывающий желание приоткрыть ее на два дюйма, выпалить смачное ругательство и захлопнуть снова.

Я открыл ее пошире, чем на два дюйма. Передо мной стоял лейтенант сыскного отдела Рэнделл в коричневом габардиновом костюме, мягкой фетровой шляпе, чистый, аккуратный, с неприязненным взглядом.

Он легонько толкнул дверь, и я отступил в сторону. Войдя, Рэнделл прикрыл за собой дверь и огляделся.

– Я ищу вас два дня, – сказал он, не глядя в мою сторону. Его глаза обегали комнату.

– Я болел.

Рэнделл прошел вперед легким, пружинящим шагом, его густые, тронутые сединой волосы поблескивали, шляпу он держал под мышкой, руки в карманах. Сложение для полицейского у него было не особенно мощное. Вынув одну руку из кармана, он бережно положил шляпу на кипу журналов.

– Дома вас не было, – сказал он.

– Я находился в лечебнице.

– В какой?

– Ветеринарной.

Рэнделл дернулся, словно его ударили по лицу, и побагровел:

– Не рановат ли час для подобных шуток?

Не ответив, я закурил сигарету. Сделал одну затяжку и торопливо сел на кровать.

– Таких, как вы, там не излечивают, а? – сказал Рэнделл. – Может, каталажка пошла бы вам на пользу.

– Я болел и к тому же пока не пил кофе, – сказал я. – От меня нельзя ожидать блестящего юмора.

– Я предупреждал, чтобы вы не занимались этим делом.

– Вы не Господь Бог. И даже не Иисус Христос.

Я затянулся сигаретой еще раз. Где-то внутри появилась боль, но уже не такая сильная.

– Вы не представляете, сколько неприятностей я могу вам причинить.

– Возможно.

– Знаете, почему я пока оставил вас в покое?

– Да.

– Почему же?

Рэнделл слегка подался вперед, злой, как терьер, с беспощадным взглядом, который рано или поздно появляется у всех полицейских.

– Не могли меня найти.

Он выпрямился и качнулся на каблуках. Выражение его лица смягчилось.

– Думал, вы скажете что-нибудь другое. И если б сказали, я бы двинул вас под ложечку.

– Двадцать миллионов долларов вас не испугают, но вы можете получить распоряжение от начальства.

Рэнделл тяжело задышал. Очень медленно вынул из кармана пачку сигарет и сорвал целлофановую упаковку. Сунул сигарету в рот и потянулся к журнальному столику за спичками. Пальцы его слегка дрожали. Он старательно прикурил, бросил спичку в пепельницу, а не на пол, и затянулся.

– Я дал вам по телефону один совет, – сказал он. – В четверг.

– В пятницу.

– Да, в пятницу. Вы не приняли его. Я могу понять почему. Но тогда я не знал, что вы утаили улики. Просто я рекомендовал вам линию поведения, которая в этом деле казалась наиболее подходящей.

– Какие улики?

Рэнделл молча уставился на меня.

– Выпьете кофе? – спросил я. – Может, станете подобрее.

– Нет.

– А я выпью.

Я поднялся и направился к кухонной двери.

– Сядьте, – отрывисто произнес он. – Я сказал далеко не все.

Не останавливаясь, я прошел на кухню, залил водой и поставил на плиту кофейник. Выпил стакан холодной воды из крана, потом еще один. Со стаканом в руке вернулся, остановился в дверном проеме и взглянул на Рэнделла. Вокруг него висели густые клубы дыма. Он глядел в пол.

– Почему я не должен был ездить к миссис Грейл по ее вызову? – спросил я.

– Я ничего не говорил об этом.

– Но собирались.

– Она не вызывала вас.

Рэнделл поднял глаза, взгляд их опять стал беспощадным. И багровые пятна вновь проступили на его острых скулах.

– Вы сами напросились к ней, запугивали ее скандалом и чуть ли не угрозами добились работы.

– Странно, насколько я помню, мы не говорили о работе. В ее рассказе не было ничего. Я имею в виду, за что можно бы ухватиться. Не с чего начать. И конечно, она уже известила вас обо всем.

– Да. Та пивнушка в Санта-Монике – настоящий притон. Но это ничего не значит. Я зря потратил там время. Отель напротив тоже сомнительное заведение. Но там нет никого, кто нам нужен. Одни дешевые подонки.

– Миссис Грейл сказала вам, что я ей навязался?

Рэнделл чуть опустил глаза:

– Нет.

Я усмехнулся:

– Хотите кофе?

– Нет.

Я опять пошел на кухню, заварил кофе и стал ждать, пока не осядет гуща. На сей раз Рэнделл пошел за мной и встал в дверях.

– Насколько мне известно, эта шайка охотников за драгоценностями орудует в Голливуде и вокруг него, – сказал он. – Вот уже добрых десять лет. В данном случае они зашли слишком далеко. Убили человека. И кажется, я знаю почему.

– Что ж, если это работа шайки и вы накроете ее, это будет первое раскрытое мафиозное убийство с тех пор, как я живу в этом городе. А я мог бы назвать и описать по меньшей мере десяток.

– Вы очень любезны, Марло.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Нет, черт возьми, – раздраженно сказал он. – Не ошибаетесь. Для отчета парочка убийств раскрыта, но ведь взяты были совсем не те. Какие-то сопляки понесли наказание за крупных воротил.

– Да. Выпьете кофе?

– Если выпью, будете вы говорить со мной как человек с человеком, без колкостей?

– Постараюсь, но делиться своими соображениями не обещаю.

– Обойдусь без них, – язвительно сказал он.

– На вас очень хороший костюм.

Рэнделл снова побагровел:

– Его цена двадцать семь пятьдесят.

– О господи, чувствительный полицейский! – сказал я и повернулся к плите.

– Пахнет хорошо. Как вы его готовите?

Я разлил кофе по чашкам:

– Кофейник френч-дрип. Грубо смолотые зерна. Без фильтровальной бумаги.

Я достал сахар из буфета и сливки из холодильника. Мы уселись друг против друга.

– Болезнь, лечебница – это шутка?

– Нет. В Бэй-Сити со мной произошло небольшое приключение. Меня загребли. Не в кутузку, а в частную лечебницу для алкоголиков и наркоманов.

Взгляд Рэнделла посуровел.

– Бэй-Сити, вот оно что. Вам нравится как потруднее, а, Марло?

– Дело не в том, нравится или нет. Так выходит. Но раньше ничего подобного не случалось. Я дважды получал дубинкой по голове, во второй раз от полицейского, по крайней мере тот человек так выглядел и представлялся. Меня колотили собственным пистолетом, меня душил индеец-телохранитель. Потом в бессознательном состоянии отвезли в эту наркологическую лечебницу, держали там взаперти, притом, очевидно, какое-то время привязанным к койке. И я не могу ничего доказать, только у меня масса синяков и вся левая рука исколота шприцем.

Рэнделл уставился на угол стола.

– Бэй-Сити, – протянул он.

– Это название словно песня. В грязной уборной.

– Что вы там делали?

– Я не собирался туда. Те полицейские завезли меня по пути. Я ездил в Стиллвуд-Хайтс повидать одного человека.

– По имени Жюль Амтор, – негромко сказал Рэнделл. – Почему вы утаили те папиросы?

Я уставился в свою чашку. Опять эта дурочка.

– Странное дело, у него – Марриотта – был этот второй портсигар. Где лежали папиросы с марихуаной. Похоже, их изготавливают в Бэй-Сити, с картонными мундштуками, гербом Романовых и прочим.

Рэнделл придвинул свою чашку, и я снова наполнил ее. Глаза его изучающе осматривали мое лицо, черту за чертой, так действовали Шерлок Холмс со своей лупой и доктор Торндайк с карманной линзой.

– Вы должны были сообщить мне, – сердито сказал он. Отхлебнул кофе и вытер губы бахромчатой тряпицей, какие дают жильцам в многоквартирных домах вместо салфеток. – Но я узнал о них и без вас. Та девушка мне все рассказала.

– Ах ты, черт! – сказал я. – Мужику в этой стране уже ничего нельзя себе позволить. Вечно женщины.

– Вы ей нравитесь, – сказал Рэнделл, точь-в-точь как вежливый агент ФБР в кинофильмах, с легкой грустью, но очень мужественно. – Ее отец был честнейшим полицейским и потерял работу. В ее поступке нет никакой корысти. Вы ей нравитесь.

– Славная девушка. Но не мой тип.

– Вам не нравятся славные?

Он снова закурил и отогнал рукой дым от лица.

– Мне нравятся красивые, соблазнительные, видавшие виды и закоснелые в грехе.

– Они оставляют вас с пустым кошельком, – равнодушно сказал Рэнделл.

– Все равно кошелек у меня никогда не бывает полным. Что скажете о нашем совещании?

На лице Рэнделла появилась первая улыбка. Видимо, его дневной нормой было четыре.

– Добился я от вас немногого.

– Могу изложить вам одну теорию, но, возможно, вы уже опередили меня. Марриотт шантажировал женщин, миссис Грейл дала мне это понять. Но не только. Он был наводчиком у этой шайки. Светский наводчик, который обхаживал намеченные жертвы. Знакомился с нужными женщинами, входил с ними в близкие отношения. Взять хотя бы это ограбление в прошлый четверг. Подозрительная история. Если бы Марриотт не сидел за рулем, или не возил миссис Грейл в Трокадеро, или не проезжал мимо пивнушки, – никакого ограбления не произошло бы.

– Вести машину мог бы и шофер, – резонно заметил Рэнделл. – Но от этого ничего бы не изменилось. Водители не лезут под бандитские пули – за девяносто долларов в месяц. Только не могло же быть много ограблений в обществе Марриотта. Об этом пошли бы слухи.

– В том-то и дело, что о таких вещах не болтают, – сказал я. – Потому что драгоценности выкупаются дешево.

Рэнделл откинулся назад и покачал головой:

– Вы меня не убедили. Женщины болтают обо всем. Прошел бы слух, что с Марриоттом выезжать небезопасно.

– Возможно, так и случилось. Поэтому его убрали.

Рэнделл остолбенело уставился на меня, помешивая ложечкой воздух в пустой чашке. Я потянулся за кофейником, но мой гость махнул рукой:

– Продолжайте.

– Марриотт стал не нужен бандитам. Проку от него уже не было. Как вы предположили, о нем могли пойти слухи. Но в подобных организациях не уволишься и не возьмешь отпуска. Поэтому тот грабеж был устроен специально ради него – напоследок. Судите сами. За нефритовое ожерелье, учитывая его подлинную стоимость, они запросили слишком мало. И Марриотт осуществлял контакт, но тем не менее боялся. В последнюю минуту он решил отправиться на встречу не один. И придумал небольшую хитрость, которая, случись с ним что, навела бы на человека совершенно безжалостного и умного, способного возглавлять эту шайку, человека, которому легко добывать сведения о богатых женщинах. Детская хитрость, но она сработала.

Рэнделл покачал головой:

– Бандиты обыскали бы его, возможно, даже отвезли бы к морю и утопили.

– Нет. Они старались, чтобы работа выглядела по-дилетантски. Бросать свое дело они не собираются. Возможно, у них есть еще наводчик.

Рэнделл снова покачал головой:

– Человек, на которого выводят эти папиросы, вовсе не из грабителей. У него есть свое дело, и неплохое. Я наводил справки. Какое у вас сложилось о нем впечатление?

Взгляд его был равнодушен, слишком уж равнодушен.

– Мне он показался совершенно беспощадным человеком, – сказал я. – А денег никогда не бывает слишком много, так ведь? В конце концов, его психиатрическая кормушка – явление временное. Он популярен, и все идут к нему, но популярность быстро кончается. Как у кинозвезд. И дело приходит в упадок. Популярности его хватит лет на пять. Не больше. Но предоставьте ему несколько способов использовать сведения, получаемые от женщин, и он пойдет даже на убийство.

– Я займусь им потщательнее, – сказал Рэнделл, глядя все так же равнодушно. – Но сейчас меня больше интересует Марриотт. Давайте вернемся назад – подальше. К тому, как вы познакомились с ним.

– Марриотт позвонил мне сам. Нашел мою фамилию в телефонном справочнике. По крайней мере, он сказал мне так.

– У него была ваша карточка.

Я изобразил на лице удивление:

– Да. Я и забыл.

– Вы не задумывались, почему он выбрал из справочника именно вашу фамилию – если не касаться вопроса о вашей короткой памяти?

Я смотрел на Рэнделла, держа у рта чашку. Он начинал мне нравиться. Под жилетом у него было кое-что, кроме рубашки.

– Собственно, потому вы и пришли? – спросил я.

Он кивнул:

– Все остальное, сами понимаете, просто треп, – и выжидающе улыбнулся.

Я налил еще кофе.

Рэнделл наклонился и стал разглядывать поверхность кремового стола.

– Пыльно чуть-чуть, – рассеянно произнес он, потом выпрямился и взглянул мне в глаза. – Очевидно, мне следовало подойти к этому несколько иначе. Возможно, подозрения ваши относительно Марриотта справедливы. В банковском сейфе у него хранилось двадцать три тысячи долларов наличными. Кстати, поиски этого сейфа задали нам хлопот. Кроме того, там оказались расписки на солидную сумму и долговая закладная на дом, стоящий на Пятьдесят четвертой Западной улице.

Взяв ложечку, Рэнделл легонько постучал ею о край блюдца и улыбнулся.

– Вам это интересно? – мягко спросил он. – Номер дома шестнадцать сорок четыре.

– Да, – хрипло ответил я.

– К тому же в сейфе у Марриотта были и драгоценности. Неплохие. Однако не думаю, что похищенные. Скорее всего, подаренные. Это очко в вашу пользу. Он боялся продавать их – из-за собственных ассоциаций.

Я кивнул:

– У него было чувство, будто они краденые.

– Да. А долговая закладная поначалу совсем не вызвала у меня интереса, но дело обернулось вот как. Мы получаем из близлежащих районов сводки об убийствах и загадочных смертях. Их положено читать в тот же день. Это правило, как и запрет производить обыск без ордера или без достаточных оснований проверять, есть ли у человека оружие. Но мы нарушаем правила. Нам приходится это делать. Таким, как вы, именно это и не нравится в работе полиции. Так вот, некоторые сводки я просмотрел только сегодня утром. В том числе и об убийстве негра на Сентрал-авеню в прошлый четверг. Совершил его бывший каторжник Мэллой по прозвищу Лось. При этом находился свидетель. И провалиться мне, если этот свидетель не вы.

Рэнделл мягко улыбнулся в третий раз.

– Ну как?

– Я слушаю.

– Понимаете, сводку эту я увидел только сегодня утром. Обратил внимание, что подавал ее Налти, и понял, что дело провалено. Я его знаю. Этот Налти… Вы бывали когда-нибудь в Крестлайне?

– Да.

– Неподалеку от Крестлайна есть место, где несколько товарных вагонов превращены в жилища. Я жил там некоторое время, правда не в вагоне. Вагоны эти привозят туда на грузовиках, хоть верьте, хоть нет, и они стоят без колес. Так вот из Налти вышел бы прекрасный тормозной кондуктор для этих вагонов.

– Нехорошо, – сказал я. – Все-таки собрат-полицейский.

– Я позвонил Налти, он мямлил, запинался, несколько раз сплюнул, потом сказал, что у вас есть какая-то идея насчет девицы по имени Вельма, бывшей любовницы Мэллоя, что вы ездили повидать вдову бывшего владельца того кафе, где произошло убийство, и что Мэллой с этой девицей когда-то работали там. Адрес вдовы – Пятьдесят четвертая Западная улица, дом шестнадцать сорок четыре – тот самый, на который у Марриотта была долговая закладная.

– И что же?

– Я решил, что для одного утра совпадений слишком много, – сказал Рэнделл. – И вот я здесь. И пока что разговариваю с вами любезно.

– К сожалению, – сказал я, – зацепок на самом деле меньше. Эта Вельма, по словам миссис Флориан, умерла. У меня есть ее фотография.

Я пошел в гостиную, полез в карман пиджака, мне показалось, что он пуст, и рука моя замерла. Но фотографии были на месте. Я взял их, отнес на кухню и положил снимок девицы в костюме Пьеро перед Рэнделлом. Он внимательно разглядел ее:

– Никогда не встречал. А это она же?

– Нет, это портрет миссис Грейл, вырезанный из газеты. Его дала мне Анна Риордан.

Рэнделл поглядел на него и кивнул:

– Я и сам женился бы на ней ради двадцати миллионов.

– Должен вам кое-что сообщить, – сказал я. – Прошлой ночью я был настолько не в себе, что у меня возникла безумная мысль отправиться в ту лечебницу и самому разобраться со всеми делами. Находится она в Бэй-Сити на углу Двадцать третьей и Дескандо-стрит. Владеет ею некто Сондерборг, утверждающий, что он врач. У него там и убежище для преступников. Перед уходом я видел Лося Мэллоя. В отдельной комнате.

Рэнделл замер, глядя на меня:

– Вы уверены?

– Его ни с кем не спутаешь, – сказал я. – Громадный, здоровенный детина. Таких вы еще не видели.

Рэнделл неподвижно сидел, не сводя с меня взгляда, потом отодвинулся от стола и встал:

– Поехали к этой миссис Флориан.

– А как же с Мэллоем?

Он сел опять:

– Расскажите все поподробней.

Я стал рассказывать. Рэнделл слушал, не отрывая взгляда от моего лица. Кажется, даже не мигал. Дышал через приоткрытый рот. Тело его было неподвижно. Пальцы легонько постукивали по краю стола. Когда я закончил, он спросил:

– Этот доктор Сондерборг – как он выглядит?

– Похож на наркомана, возможно, торгует наркотиками.

Я описал его Рэнделлу, как сумел.

Рэнделл неторопливо пошел в другую комнату и сел к телефону. Набрал номер и долго говорил негромким голосом. Когда он вернулся, я как раз приготовил еще кофе, сварил два яйца, поджарил гренки и намазал маслом. Сел и стал есть.

Рэнделл сел напротив и подпер рукой голову:

– Я отправил туда человека из бюро по борьбе с наркотиками. Он предъявит фиктивный донос и устроит проверку. Может, кое-что и выяснит. Но Мэллоя он там не обнаружит. Мэллой ушел оттуда через десять минут после вас. В этом можно не сомневаться.

– А почему не послали полицейских из Бэй-Сити? – спросил я, посыпая яйцо солью.

Рэнделл не ответил. Я поглядел на него, он покраснел и смутился.

– Впервые встречаю такого чувствительного полицейского, – сказал я.

– Ешьте побыстрей. Нам нужно ехать.

– Мне нужно еще побриться, принять душ и одеться.

– А не могли бы поехать в пижаме? – ехидно спросил он.

– Значит, Бэй-Сити – город насквозь продажный?

– Это город Лэрда Брюнета. Говорят, он выложил тридцать тысяч на избрание мэра.

– Ему принадлежит клуб «Бельведер»?

– И два игорных судна.

– Но это же в нашем округе, – сказал я.

Рэнделл опустил взгляд на свои чистые, отполированные ногти.

– Мы заедем к вам в контору, – сказал он, – возьмем обе оставшиеся папиросы. Если они еще там. – Щелкнул пальцами. – Если дадите ключи, я съезжу за ними сам, пока вы будете бриться и одеваться.

– Поедем вместе, – сказал я. – Там может быть почта.

Он кивнул, потом сел снова и закурил сигарету. Я побрился, оделся, и мы поехали на машине Рэнделла.

Почта была, но читать ее не стоило. Две разрезанные папиросы в ящике стола были нетронуты. Кабинет, похоже, не обыскивали.

Рэнделл взял обе папиросы, понюхал и сунул их в карман.

– Амтор нашел у вас одну карточку, – задумчиво сказал он. – На обороте там ничего не могло быть, поэтому он не беспокоился о других. Вряд ли он особенно испугался – решил, что вы просто берете его на пушку. Поехали.

 

30

Любознательная старушка высунула нос из парадной двери на дюйм, старательно потянула воздух, словно уже могли зацвести фиалки, пристально оглядела улицу и кивнула седой головой. Мы с Рэнделлом сняли шляпы. В этом районе такой жест, надо полагать, ставил нас в один ряд с Рудольфом Валентино. Старушка как будто узнала меня.

– Доброе утро, миссис Моррисон, – сказал я. – Можно к вам на минутку? Это лейтенант Рэнделл из управления полиции.

– Господи, даже не знаю, как быть! У меня еще много глажки, – сказала она.

– Мы вас почти не задержим.

Старушка отступила от двери, и мы проскользнули мимо нее в коридор с мебелью из Мейсон-Сити, а оттуда в гостиную с кружевными занавесками на окнах. Из глубины дома доносился запах свежевыглаженного белья. Она очень осторожно прикрыла ведущую туда дверь.

В то утро на ней был сине-белый передник. Глаза ее оставались такими же острыми, подбородок нисколько не увеличился.

Подойдя ко мне почти вплотную, она вытянула шею и поглядела мне в глаза:

– Письма ей не приносили.

Я принял глубокомысленный вид. Кивнул и посмотрел на Рэнделла, Рэнделл кивнул тоже. Потом подошел к окну и взглянул на дом миссис Флориан. Бесшумно вернулся назад, держа шляпу под мышкой, изысканный, как французский граф в студенческом спектакле.

– Не приносили, – сказал я.

– Нет. В субботу было первое апреля. День дураков. Хи! Хи!

Старушка умолкла, хотела было утереть глаза передником, но вспомнила, что он резиновый, и немного расстроилась. Губы ее опять стали похожи на сливу.

– Когда почтальон прошел мимо, она выбежала и окликнула его. Тот покачал головой и пошел дальше. Она вернулась в дом и так хлопнула дверью, мне даже показалось, что стекла посыпались. Будто с ума сошла.

– Жаль, меня при этом не было, – сказал я.

– Покажите ваш значок, молодой человек, – резко обратилась старушка к Рэнделлу. – От этого молодого человека в прошлый раз несло виски. У меня к нему нет доверия.

Рэнделл вынул из кармана золотисто-голубой значок и показал.

– Похоже, настоящий, – признала старушка. – Что ж, за воскресенье ничего не произошло. Она ходила за выпивкой. Вернулась с двумя прямоугольными бутылками.

– Джин, – сказал я. – И это наводит вас на одну мысль. Приличные люди не пьют джина.

– Приличные люди не пьют ничего, – язвительно ответила старушка.

– Да, – сказал я. – Наступил понедельник, то есть сегодня, и почтальон снова прошел мимо. Тут уж она и вовсе осатанела.

– Вы сразу обо всем догадываетесь, да, молодой человек? Не даете людям даже слова сказать.

– Простите, миссис Моррисон. Для нас это очень важно…

– Похоже, этот молодой человек никогда не закроет рта.

– Он женат, – сказал я. – У него большая практика.

Лицо старушки приобрело какой-то фиолетовый оттенок, и это вызвало у меня неприятное воспоминание о цианидах.

– Вон из моего дома, пока я не вызвала полицию! – крикнула она.

– Полицейский перед вами, сударыня, – сухо произнес Рэнделл. – Вам ничто не грозит.

– Да, верно. – Фиолетовый оттенок стал исчезать с ее лица. – Мне этот человек не нравится.

– И мне, сударыня. Миссис Флориан не получила заказного письма и сегодня – так?

– Не получила. – Старушкин голос был отрывистым, резким, в глазах ее светилась хитрость. Она торопливо, слишком торопливо затараторила: – Прошлой ночью здесь были какие-то люди. Я их не видела. Родственники пригласили меня в кино. Как только мы вернулись – нет, когда они уже уехали, – от ее ворот отъехала машина. Быстро, не включая фар. Номера я не разглядела.

Старушка покосилась на меня своими хитрыми глазами. Мне стало интересно, почему они хитрые. Я подошел к окну и приподнял кружевную занавеску. К дому шел человек в серо-голубой форме и надвинутой до самых глаз фуражке, с большой кожаной сумкой за плечом.

Я усмехнулся и отошел от окна.

– Вы допустили промашку, – грубовато сказал я старушке. – На будущий год вам придется стать запасным игроком в третьей лиге.

– Это невежливо, – холодно заметил Рэнделл.

– Взгляните-ка в окно.

Рэнделл взглянул, и его лицо посуровело. Он замер, не сводя взгляда с миссис Моррисон и дожидаясь звука, не схожего ни с каким другим. Ждать пришлось недолго.

Послышался звук чего-то, опущенного в щель почтового ящика на парадной двери. Потом шаги по дорожке, затем по улице, и Рэнделл снова подступил к окну. Почтальон, не останавливаясь у дома миссис Флориан, шел дальше, от тяжести сумки его серо-голубая спина была прямой и неподвижной.

Рэнделл обернулся и с убийственной вежливостью спросил:

– Сколько утренних доставок в этом районе, миссис Моррисон?

Старушка постаралась не выказать смущения.

– Одна утром, – резко ответила она, – другая днем.

Глаза ее забегали. Кроличий подбородок задрожал. Руки вцепились в резиновую оборку, окаймляющую бело-синий передник.

– Утренняя доставка только что прошла, – задумчиво сказал Рэнделл. – Заказную корреспонденцию носит обычный почтальон?

– Она всегда получала его специальной доставкой, – произнес дрожащий старческий голос.

– Вот как. Но в субботу, когда почтальон не остановился у ее дома, она выбежала и окликнула его. И вы ничего не сказали о специальной доставке.

Приятно было смотреть, как он работает – над кем-то другим.

Старушка широко открыла рот, зубы ее сверкнули блеском, какой появляется после того, как они пролежат всю ночь в стакане с раствором. Потом вдруг пискнула, закрыла лицо передником и выбежала из комнаты.

Рэнделл посмотрел на дверь, за которой она скрылась. Улыбнулся. Улыбка была вымученной.

– Умело и просто, – заметил я. – В предстоящем разговоре возьмите эту неприятную обязанность на себя. Я не люблю расстраивать старых дам – даже если это лживые сплетницы.

Рэнделл продолжал улыбаться.

– Обычная история. – Пожал плечами. – Полицейская работа. Тьфу. Старушка начала с фактов, насколько они были ей известны. Но факты казались не слишком впечатляющими. И она решила их приукрасить.

Мы вышли в коридор. Из глубины дома доносились всхлипывания. Для какого-то терпеливого человека, давно уже мертвого, они, видимо, были оружием окончательного поражения. Для меня – просто всхлипываниями старой женщины, но приятного в них я не находил ничего.

Мы тихо вышли из дома, тихо притворили парадную дверь. Рэнделл надел шляпу и вздохнул. Потом пожал плечами, широко разведя свежие, холеные руки. Из дома все еще доносилось тонкое всхлипывание.

Спина почтальона виднелась за два дома от нас.

– Полицейская работа, – негромко произнес Рэнделл и скривил губы.

Мы подошли к соседнему дому. Миссис Флориан даже не сняла белье. Жесткое, пожелтевшее, оно по-прежнему раскачивалось на проволоке.

Поднялись на крыльцо и позвонили. Ответа не было. Постучали. Ответа не было.

– Прошлый раз было открыто, – сказал я.

Рэнделл, встав спиной к улице, незаметно для постороннего взгляда подергал дверь. Заперто. Мы спустились с крыльца и обогнули дом. Дверь задней веранды была на крючке. Рэнделл постучал. Никакого ответа. Он спустился по двум деревянным ступенькам со следами краски, прошел по запущенной, заросшей травой дорожке и открыл деревянный гараж. Дверь заскрипела. В гараже было полно хлама. Стояло несколько старых сундуков, негодных даже на дрова. Валялись ржавые садовые инструменты, старые консервные банки, рассыпанные и в коробках. В углах по обе стороны двери висела густая паутина с жирными черными пауками. Рэнделл взял щепку и с отсутствующим видом убил их. Потом закрыл гараж и опять подошел к заднему крыльцу. На звонок и стук ответа не последовало.

Неторопливо спустясь, Рэнделл глянул через плечо на улицу.

– Заднюю дверь открыть проще, – сказал он. – Старая гусыня болтать не станет. Она и так совсем завралась.

Взойдя по ступенькам, Рэнделл просунул в дверную щель лезвие ножа и откинул крючок. Мы вошли на веранду. Она была завалена пустыми консервными банками, во многих кишели мухи.

– Господи, ну и жизнь! – сказал он.

Замок на кухонной двери легко открывался отмычкой. Но дверь была заперта еще и на щеколду.

– Мне это не нравится, – сказал я. – Хозяйка, видно, куда-то ушла. Она бы не стала так запираться. Слишком нерадива.

– Вам лучше знать, – сказал Рэнделл. Посмотрел на стеклянную панель двери. – Может, выдавить стекло? Или аккуратно вынуть?

– Лучше сломать щеколду. Кто здесь обратит на это внимание?

– Можно.

Отступив назад, он двинул ногой по замку. Раздался легкий треск, и дверь приоткрылась на несколько дюймов. Мы распахнули ее пошире, вошли, подобрали с полу зазубренный обломок щеколды и аккуратно положили на полку, где стояло около десятка пустых бутылок из-под джина.

На закрытых окнах жужжали мухи. Воздух был спертым. Рэнделл встал посреди кухни и внимательно оглядел ее.

Потом неторопливо подошел к двери в гостиную и распахнул ее носком ботинка. В гостиной ничего не изменилось. Приемник был выключен из сети.

– Хороший аппарат, – сказал Рэнделл. – Обошелся ей недешево. Если покупала его она. Что-то здесь мне не нравится.

Он опустился на колено и осмотрел ковер. Подошел к приемнику сбоку и отодвинул ногой шнур. Показалась розетка. Наклонился и осмотрел ручки настройки.

– Угу, – сказал он. – Гладкие и довольно широкие. Вполне разумно. На шнуре отпечатки пальцев не остаются, так ведь?

– Воткните его в розетку, посмотрим, включен ли приемник.

Рэнделл сунул вилку в розетку на плинтусе. Приемник тут же засветился. Мы подождали. Приемник загудел, потом из динамика полилась громкая музыка. Наступив ногой на шнур, Рэнделл выдернул его из розетки. Звук резко оборвался.

Когда Рэнделл выпрямился, глаза его горели.

Мы бросились в спальню. Миссис Джесси Пирс Флориан лежала наискось поперек кровати в мятом ситцевом платье, голова ее свисала вниз. На спинке налипло что-то темное, привлекающее мух.

Мертва она была уже давно.

Рэнделл не прикасался к ней. Он долго смотрел на мертвое тело, потом, оскалив по-волчьи зубы, взглянул на меня:

– Опять проломленный череп. Только на сей раз это сделано голыми руками. Черт возьми, ну и ручищи! Посмотрите, какие синяки на шее, какие следы от пальцев.

– Смотрите сами, – сказал я и отвернулся. – Бедный старина Налти. Это уже не убийство негра.

 

31

Блестящий черный жук с розовой головкой и розовыми крапинками медленно полз по гладкому столу Рэнделла. Он шевелил усиками, словно бы определяя перед взлетом направление ветра, и слегка пошатывался, как нагруженная свертками старуха. За другим столом сидел незнакомый мне полицейский и говорил по телефону. Микрофон трубки был старого образца, с широким раструбом, поэтому голос звучал, как шепот в туннеле. Глаза полицейского были полузакрыты, большая, покрытая шрамами рука лежала на столе, между указательным и средним пальцами дымилась сигарета.

Жук дополз до края стола, попытался взлететь и упал. Лежа на спинке, он несколько раз шевельнул тонкими ножками и притворился мертвым. Его никто не трогал, поэтому он опять зашевелил ножками, в конце концов с трудом перевернулся и беспричинно, бесцельно пополз в угол.

На стене висел динамик, передавали сводку об ограблении в Сан-Педро на Сорок четвертой стрит. Совершил его мужчина средних лет, в темно-сером костюме и серой фетровой шляпе. Он побежал в восточном направлении и скрылся среди домов. «При задержании соблюдать осторожность, – говорил оператор. – Разыскиваемый вооружен револьвером тридцать второго калибра и только что ограбил греческий ресторан в доме тридцать девять шестьдесят шесть».

Легкий щелчок. Оператор закончил сводку, его место занял другой и стал монотонно читать список угнанных машин, повторяя каждый номер дважды.

Дверь отворилась, вошел Рэнделл с пачкой бумаг крупного формата. Быстро приблизился к столу, сел напротив меня и протянул несколько листов:

– Подпишите четыре копии.

Я подписал четыре копии.

Розовый жук дополз до угла и стал нащупывать усиками подходящее место для взлета. Казалось, он был несколько обескуражен и потащился вдоль плинтуса к другому углу. Я закурил, говоривший по телефону полицейский резко поднялся и вышел.

Рэнделл откинулся на спинку стула, выглядел он, как всегда, спокойным, невозмутимым, готовым к любезности или угрозе – в зависимости от обстоятельств.

– Я сообщу вам кое-что, – сказал он, – чтобы вы больше не увлекались бредовыми идеями. Чтобы не мотались по всей округе. Чтобы ради всего святого не совались в это дело.

Я молчал.

– В том хлеву никаких отпечатков не обнаружено, – сказал Рэнделл. – Вы понимаете, о каком хлеве я говорю. Шнур выдернули, чтобы выключить приемник, но включила она его, очевидно, сама. Это вполне объяснимо. Пьяные любят громкую музыку. Если б человек надел перед убийством перчатки и включил приемник, чтобы заглушить выстрелы или вопли, то вполне мог бы тем же образом и выключить. Но тут дело обстоит не так. У женщины сломана шея. Она была уже мертва, когда этот тип стал колотить ее головой о кровать. Почему он стал колотить ее?

– Я только слушаю.

Рэнделл нахмурился:

– Видимо, он не знал, что сломал ей шею. Был вне себя от злобы. Дедукция.

Он кисло улыбнулся.

Я выдохнул дым и отогнал его ладонью от лица.

– Ну а почему он был зол на нее? – продолжал Рэнделл. – Когда его взяли в том кафе за ограбление банка в Орегоне, было выплачено крупное вознаграждение. Получил его доносчик, уже покойный, но часть денег, очевидно, досталась семейке Флориан. Мэллой мог заподозрить такое. Возможно, даже знал наверняка. И видимо, пытался вытрясти их из нее.

Я кивнул. Это заслуживало кивка. Рэнделл продолжал:

– Он просто схватил ее за шею и стиснул пальцы. Если мы возьмем Мэллоя, то по размеру пальцев сможем доказать, что это сделано его рукой. А может, и нет. По заключению экспертов, смерть наступила вчера вечером, не очень поздно. По крайней мере, сеансы в кино еще продолжались. Доказать, что Мэллой был вчера вечером в том доме, мы не можем, никто из соседей его не видел. Но судя по всему, это Мэллой.

– Да, – сказал я. – Наверняка Мэллой. Однако, скорее всего, убивать ее он не собирался. Просто он слишком силен.

– Это ему не поможет, – угрюмо сказал Рэнделл.

– Вероятно, нет. Я только хочу сказать, что Мэллой по натуре не убийца. Он может убить, если не будет другого выхода – но не ради удовольствия или денег – и не женщину.

– Это важно? – сухо спросил Рэнделл.

– Полагаю, вы сами знаете, что важно. И что не важно. Я не знаю.

Он смотрел на меня так долго, что полицейский оператор успел прочесть новую сводку об ограблении греческого ресторана в Сан-Педро. Разыскиваемый уже задержан. Оказалось, это четырнадцатилетний мексиканец с водяным пистолетом. Вот тебе и свидетели.

Рэнделл подождал, пока динамик не умолкнет, и заговорил снова:

– Сегодня мы поладили, давайте ладить и впредь. Отправляйтесь домой, отоспитесь как следует. Вы очень осунулись. А убийством Марриотта, поисками Лося Мэллоя и прочим предоставьте заниматься мне и управлению полиции.

– Что касается Марриотта, то деньги я уже получил. И работы не выполнил. Меня наняла миссис Грейл. Чего ж вы хотите – чтобы я отошел от дел и жил за счет жировых отложений?

Рэнделл снова уставился на меня:

– Понимаю. Я тоже человек. Лицензию вам выдали не для того, чтобы украшать ею стену кабинета. С другой стороны, любой начальник полицейского округа в дурном настроении может отобрать ее у вас.

– Когда за моей спиной Грейлы – нет.

Рэнделл задумался. Ему не хотелось признавать, что я прав хотя бы наполовину. Поэтому он хмурился и постукивал по столу.

– Итак, мы поняли друг друга, – сказал он после паузы. – Если сорвете это дело, у вас будут неприятности. Может, на сей раз вам удастся выпутаться. Не знаю. Но постепенно в этом управлении к вам проникнутся такой неприязнью, что впору будет бросить работу.

– Все частные сыщики ежедневно сталкиваются с этой проблемой – если не специализируются на разводах.

– Расследование убийства – не ваше дело.

– Вы сказали свое. Я слышал. Я вовсе не надеюсь выйти отсюда и сделать то, чего не может большое управление полиции. Если у меня и есть мелкие личные соображения, то именно мелкие и личные.

Рэнделл медленно подался вперед. Его тонкие подвижные пальцы постукивали по столу, как побеги пуансеттии о стену дома миссис Джесси Флориан. Тронутые сединой волосы поблескивали. Холодные глаза смотрели мне в лицо.

– Продолжим, – сказал он. – Амтор куда-то уехал. Его жена – и секретарша – не знает куда или не хочет говорить. Индеец тоже скрылся. Вы станете выдвигать против них обвинение?

– Нет. Я не смогу ничего доказать.

Судя по выражению лица, на душе у него полегчало.

– Жена Амтора говорит, что никогда не слышала о вас. Что касается тех двух полицейских из Бэй-Сити – если это полицейские, – тут я ничего не могу предпринять. Не хочу осложнять дело еще больше. Я уверен в одном: Амтор не имеет отношения к убийству Марриотта. Папиросы с его карточками в мундштуках подсунуты в карман убитому.

– Доктор Сондерборг?

Рэнделл развел руками:

– Весь дом пуст. Туда потихоньку отправились люди из окружной прокуратуры. Не уведомляя полицию Бэй-Сити. Дом заперт. Они, разумеется, проникли внутрь. Кто-то второпях пытался уничтожить все следы, но отпечатки пальцев сохранились – и немало. Чтобы разобраться с ними, потребуется неделя. Сейчас идет работа над встроенным сейфом. Возможно, там хранились наркотики – и прочее. Думаю, этот Сондерборг уже попадался, не здесь, где-нибудь в другом месте, за аборты, или лечение огнестрельных ран, или изменение рисунка кожи на пальцах, или противозаконное использование наркотиков. Если его преступление попадет под федеральную юрисдикцию, нам это будет очень на руку.

– Он назвался врачом, – сказал я.

Рэнделл пожал плечами:

– Может, в прошлом он врач. Может, именует себя так с полным правом, поскольку ни разу не был осужден. Один тип сейчас занимается врачебной деятельностью неподалеку от Палм-Спрингса, хотя его пять лет назад судили в Голливуде за торговлю наркотиками. Он был явно виновен – но вмешались покровители. Его оправдали. Еще вопросы есть?

– Что вам известно о Брюнете – если это не секрет?

– Брюнет – игрок. Он делает большие деньги. Не привлекая к себе особого внимания.

– Хорошо, – сказал я и поднялся. – Все это звучит убедительно. Однако нисколько не приближает нас к шайке, убившей Марриотта.

– Я не вправе рассказывать вам все, Марло.

– Я этого и не жду. Между прочим, Джесси Флориан сказала мне – при второй встрече, – что была служанкой в семье Марриотта, потому он и посылал ей деньги. Это чем-нибудь подтверждается?

– Да. Письмами в его сейфе, где она благодарит его и утверждает то же самое. – Казалось, Рэнделл вот-вот выйдет из себя. – Ну а теперь, черт возьми, может, все-таки отправитесь домой и перестанете соваться не в свои дела?

– Очень мило с его стороны так бережно относиться к письмам, не правда ли?

Рэнделл вскинул глаза так, что взгляд их остановился на моем лбу. Потом чуть опустил веки. Так он смотрел на меня долгих десять секунд. Потом улыбнулся. В тот день он улыбался слишком часто. Израсходовал недельный запас улыбок.

– У меня есть теория на этот счет, – сказал он. – Шаткая, но основанная на свойствах человеческой натуры. Марриотт был шантажистом и не чувствовал себя в безопасности. Каждый проходимец в известной мере азартный игрок, каждый игрок в известной мере суеверен. Мне кажется, Джесси Флориан была его талисманом. Пока он заботился о ней, с ним ничего не должно было случиться.

Я оглянулся и посмотрел на жука с розовой головкой. Он уже побывал в двух углах комнаты и теперь с безутешным видом направлялся к третьему. Я взял его, посадил на платок и отнес снова на стол.

– Посмотрите, – сказал я. – Ваш кабинет расположен на восемнадцатом этаже. И этот жучок вскарабкался сюда лишь затем, чтобы обрести друга. В моем лице. Это мой талисман.

Я бережно завернул жука в платок и сунул в карман пиджака.

Рэнделл вытаращил глаза, пошевелил губами, но не произнес ни слова.

– Интересно, чьим талисманом был Марриотт, – сказал я.

– Не вашим, приятель.

Голос Рэнделла звучал язвительно – враждебно-язвительно.

– Может быть, и не вашим.

Мой голос был обычным. Я вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь.

Спустившись на скоростном лифте, я вышел на крыльцо муниципалитета, прошагал вниз к цветочным клумбам и осторожно посадил жука под куст.

В такси по дороге домой я размышлял, сколько ему потребуется времени, чтобы снова взобраться в отдел расследования убийств.

Я вывел свою машину из гаража, расположенного за домом, пообедал в Голливуде и отправился в Бэй-Сити. Был прекрасный солнечный нежаркий день. С бульвара Аргуэлло я свернул на Третью стрит и подкатил к зданию муниципалитета.

 

32

Для столь процветающего города выглядело оно захудалым. Казалось перенесенным откуда-то из библейского пояса. На каменном барьере, окружающем газон, уже заросший свинороем, преспокойно восседала в ряд целая свора бродяг. Над тремя этажами здания высилась колокольня с еще не снятым колоколом. Видимо, в добрые старые времена его звоном сзывали добровольную пожарную команду.

Потрескавшиеся дорожка и ступени вели к распахнутым дверям, где кучка явных завсегдатаев муниципалитета ждала какого-нибудь происшествия, чтобы так или иначе нагреть на нем руки. У всех были солидные животики, пристальные взгляды, шикарная одежда и дурные манеры. Пропуская меня, они раздвинулись дюйма на четыре.

Длинный темный коридор не протирался шваброй со времени вступления Мак-Кинли на пост президента. Деревянная стрелка указывала в сторону стола справок отделения полиции. У коммутатора за обшарпанным деревянным барьером дремал полицейский в форме. Сыщик в штатском, сидящий без пиджака, водрузив толстую ногу на стул, оторвал один глаз от вечерней газеты, плюнул в урну, стоящую в десяти футах, зевнул и сказал, что кабинет начальника на втором этаже в конце коридора.

Второй этаж был светлее и чище, но это не значит, что был светлым и чистым. На последней двери по обращенную к океану сторону висела табличка: «Джон Воск. Начальник полиции. Вход».

За дверью был невысокий деревянный барьер, за барьером полицейский в форме печатал на машинке двумя указательными и одним большим пальцем. Взяв мою карточку, он зевнул, сказал, что спросит, и лениво вошел в дверь из красного дерева с табличкой: «Джон Воск. Начальник полиции. Посторонним вход воспрещен». Выйдя, он приоткрыл дверцу в барьере, приглашая меня войти.

Войдя к начальнику, я притворил дверь кабинета. Большого, прохладного, с выходящими на три стороны окнами. Стол из мореного дуба стоял в глубине, как у Муссолини, и добираться к нему нужно было по громадному синему ковру под немигающим взглядом глаз-бусинок.

Я добрался до стола. Чеканная табличка на нем гласила: «Джон Воск. Начальник полиции». Я решил, что смогу запомнить эту фамилию. Поглядел на сидящего за столом человека. Отнюдь не балбес лопоухий.

Это был невысокий толстяк, с розоватым скальпом, просвечивающим сквозь короткие розоватые волосы. Глаза маленькие, жадные, быстрые, как блохи, с тяжелыми веками. Костюм из коричневой фланели, кофейного цвета рубашка с галстуком, кольцо с бриллиантом, усеянная бриллиантами булавка на лацкане, сложенный платок, торчащий из нагрудного кармана больше, чем на три положенных дюйма.

В пухлой руке начальник держал мою карточку. Просмотрев ее, перевернул, просмотрел оборотную сторону, где ничего не написано, потом опять просмотрел лицевую, положил карточку на стол и прижал бронзовым прессом для бумаг в виде обезьяны, словно хотел быть уверенным, что она не исчезнет.

Он протянул мне свою розовую руку. Когда я вернул ее, указал на стул:

– Садитесь, мистер Марло. Вы, я вижу, в некотором смысле наш коллега. Чем могу служить?

– У меня небольшое осложнение, шеф. При желании вы можете разрешить его через минуту.

– Осложнение, – мягко произнес начальник. – Небольшое.

Он повернулся в кресле и, забросив одну толстую ногу на другую, задумчиво уставился в окно. Моим глазам предстали фильдекосовые носки ручной вязки и английские ботинки, выглядевшие так, словно были вымочены в портвейне. В общей сложности на нем было полтысячи долларов, не считая бумажника. Я понял, что у его жены деньги есть.

– Осложнение, – протянул начальник по-прежнему мягко, – это нечто, почти незнакомое нашему городу, мистер Марло. Городок у нас небольшой, но очень, очень чистый. Я гляжу в западное окно и вижу Тихий океан. Ничего не может быть чище, правда?

О двух игорных судах, стоящих на якоре среди медно-красных от солнца волн сразу же за пределами трехмильной зоны, он умолчал.

Я тоже умолчал. Лишь подтвердил:

– Совершенно верно, шеф.

Начальник выпятил грудь на пару дюймов вперед.

– Я гляжу в северное окно и вижу деловую суету на бульваре Аргуэлло, живописные калифорнийские холмы и на переднем плане один из лучших деловых районов, какие только существуют. Я гляжу в южное окно, находящееся перед моим взором, и вижу прекраснейшую в мире гавань для небольших яхт. Восточного окна у меня нет, но в него я видел бы жилой район, от которого у вас потекли бы слюнки. Нет, сэр, в нашем маленьком городке мы почти не сталкиваемся с осложнениями.

– Видимо, я принес свое с собой, шеф. По крайней мере, какую-то его часть. Служит у вас некто Гэлбрейт, сержант, ходит в штатском?

– Да, кажется, служит, – сказал начальник, отрывая взгляд от окна. – А что такое?

– А не служит ли у вас человек, выглядящий так? – Я описал ему второго, который говорил очень мало, был невысокого роста, носил усы и ударил меня дубинкой. – Видимо, он работает в паре с Гэлбрейтом. Кто-то называл его мистером Блейном, но, по-моему, это не настоящая фамилия.

– Ошибаетесь, – сказал толстый начальник полиции так чопорно, как может сказать лишь толстяк. – Это начальник нашего сыскного отдела. Капитан Блейн.

– Не могли бы вы пригласить их к себе в кабинет?

Начальник взял мою карточку и просмотрел еще раз. Положил на место и взмахнул мягкой потной ладонью.

– Нужна более веская причина, чем та, о которой вы пока что упомянули.

– Пожалуй, у меня ее нет, шеф. Вы, случайно, не знаете такого мистера Амтора? Он именует себя астральным консультантом. Живет в Стиллвуд-Хайтс на вершине холма.

– Нет. И Стиллвуд-Хайтс не моя территория, – сказал начальник. Судя по его взгляду, он думал совсем не то, что говорил.

– Вот это и странно, – сказал я. – Видите ли, я приехал к мистеру Амтору в связи с делом моего клиента. Мистер Амтор решил, что я его шантажирую. Видимо, люди его профессии быстро приходят к такой мысли. У него оказался сильный индеец-телохранитель, с которым я не мог справиться. И этот индеец держал меня, а Амтор бил моим собственным пистолетом. Потом он вызвал полицейских. Ими оказались Гэлбрейт и мистер Блейн. Может это хоть сколько-нибудь вас заинтересовать?

Начальник полиции Воск хлопнул ладонями о стол, очень мягко. Прикрыл глаза, но не совсем. Они холодно сверкали из-под тяжелых век, прямо на меня. Сидел Воск очень спокойно, словно бы внимательно слушая. Потом открыл глаза и улыбнулся.

– А что было дальше? – спросил он вежливо, как вышибала в Сторк-клубе.

– Они обыскали меня, усадили в свою машину, потом высадили на склоне холма и огрели дубинкой по голове.

Начальник полиции кивнул, словно то, о чем я рассказывал, было самым обычным делом на свете.

– И это произошло в Стиллвуд-Хайтс, – негромко сказал он.

– Да.

– Знаете, кем я считаю вас?

Он подался вперед, правда, слегка мешало брюшко.

– Лжецом, – ответил я.

– Выход здесь, – сказал начальник, указав на дверь мизинцем левой руки.

Я не двинулся с места и неотрывно смотрел на начальника. Когда он разозлился настолько, что готов был нажать кнопку звонка, я сказал:

– Давайте не будем совершать ошибок. Вы думаете, что я мелкий частный сыщик и стремлюсь прибавить себе веса, выдвинув обвинение против полицейского, хотя, даже если оно справедливо, полицейский сделает его недоказуемым. Вовсе нет. Я не собираюсь возбуждать никакого дела. Эта ошибка естественна. Мне нужно оправдаться перед Амтором, и я хотел бы, чтобы ваш Гэлбрейт помог мне в этом. Беспокоить мистера Блейна не стоит, Гэлбрейта будет достаточно. И пришел сюда я не без поддержки. Позади меня значительные люди.

– Далеко позади? – спросил начальник и хихикнул над собственной остротой.

– Не далее Астер-драйв восемьсот шестьдесят два, где живет мистер Льюин Локридж Грейл.

Лицо начальника изменилось так, будто на его месте вдруг оказался другой человек.

– Миссис Грейл – моя клиентка, – сказал я.

– Заприте дверь, – попросил начальник. – Вы помоложе меня. Просто поверните ручку двери. Поведем этот разговор по-дружески. У вас честное лицо, Марло.

Я поднялся и запер дверь. Когда вернулся назад по синему ковру, перед начальником на столе стояли приятного вида бутылка и два стакана. Он высыпал на регистрационный журнал горсть семечек кардамона и налил виски в обе посудины.

Мы выпили. Начальник очистил несколько семечек, и мы молча жевали, глядя друг на друга.

– Хорошая штука, – сказал он и снова взялся за бутылку; настала моя очередь лущить семечки. Начальник смахнул шелуху на пол, улыбнулся и откинулся назад. – Теперь к делу. Работа, которую поручила вам миссис Грейл, имеет отношение к Амтору?

– Некоторая связь есть. Однако все же удостоверьтесь, что я говорю правду.

– Сейчас, – сказал начальник и придвинул телефон. Потом достал из жилетного кармана небольшой блокнотик и стал искать номер. – Телефоны тех, кто финансирует избирательную кампанию, – сказал он и подмигнул. – Мэр очень настаивает, чтобы им оказывались всевозможные любезности. А, вот он.

Начальник отложил блокнотик и набрал номер.

У него возникли те же затруднения с дворецким, что возникали у меня. Уши его покраснели. Наконец миссис Грейл подошла к телефону. Уши начальника покраснели еще больше. Видимо, она говорила с ним очень резко.

– Она желает поговорить с вами, – сказал он и придвинул ко мне аппарат.

– Фил слушает, – сказал я и развязно подмигнул начальнику.

В трубке раздался холодный соблазнительный смешок.

– Что вы там делаете с этим жирным недотепой?

– Выпили по маленькой.

– Необходимо проделывать это с ним?

– В настоящее время – да. Дела. Послушайте, есть какие-нибудь новости? Вы понимаете, о чем я говорю.

– Нет. А знаете, дорогой мой друг, что вчера вечером я прождала целый час? Неужели я произвела впечатление женщины, которая позволяет так обращаться с собой?

– Я попал в передрягу. Как насчет сегодняшнего вечера?

– Дайте сообразить… сегодняшнего… Господи, какой сегодня день?

– Лучше я перезвоню вам, – сказал я. – Может, мне опять не удастся. Сегодня пятница.

– Лгун. – Опять раздался мягкий хрипловатый смех. – Сегодня понедельник. То же самое время, то же самое место и на сей раз без дураков?

– Лучше я вам перезвоню.

– Лучше будьте на месте.

– Не могу обещать. Давайте перезвоню.

– В недотрогу играете? Понятно. Наверное, я дура, что надоедаю вам.

– В сущности, да.

– Почему?

– Я не богач и зарабатываю на жизнь сам. Но отнюдь не тем нежным способом, каким бы вам хотелось.

– Черт бы вас побрал, если вас там не будет…

– Сказал же, что перезвоню.

Она вздохнула:

– Все мужчины одинаковы.

– Женщины тоже – после первых девяти.

Она чертыхнулась и повесила трубку. Глаза начальника выкатились так, словно были на шарнирах.

Дрожащей рукой он налил виски в оба стакана и придвинул один мне.

– Значит, вот оно что, – задумчиво произнес начальник.

– Ее мужу это безразлично, – сказал я, – так что принимать к сведению не стоит.

Пил начальник с каким-то пришибленным видом и жевал семечки кардамона очень медленно, очень задумчиво. Мы выпили за честные глаза друг друга. Начальник с сожалением убрал бутылку и стаканы, потом включил селектор.

– Если Гэлбрейт в здании, пусть поднимется ко мне. Если нет, постарайтесь его отыскать.

Я встал, отпер дверь и сел снова. Ждать пришлось недолго. В дверь постучали, начальник отозвался, и Хемингуэй вошел в кабинет.

Он твердо прошагал к столу, остановился и взглянул на начальника с надлежащим выражением грубоватой приниженности.

– Познакомься с мистером Марло, – радушно сказал начальник. – Частный детектив из Эл-Эй.

Хемингуэй чуть повернулся в мою сторону. Выражение лица у него было таким, словно он видел меня впервые. Протянул руку, я пожал ее, и он снова посмотрел на начальника.

– Мистер Марло рассказал довольно любопытную историю, – сказал начальник с коварством Ришелье, прячущегося за гобеленом. – О мистере Амторе из Стиллвуд-Хайтс. Кажется, он гадает на магическом кристалле. И кажется, Марло приехал к нему, а там оказались вы с Блейном, и у вас произошло какое-то недоразумение. Подробностей я не помню. – И уставился в окно с видом человека, не помнящего подробностей.

– Тут какая-то ошибка, – сказал Хемингуэй. – Я его впервые вижу.

– Ошибка была, – вяло произнес начальник. – Пустяковая, но все же ошибка. Мистер Марло не придает ей особого значения.

Хемингуэй снова взглянул на меня. Лицо его по-прежнему было словно бы каменным.

– Собственно говоря, эта ошибка его совсем не волнует, – вяло продолжал начальник. – Но у него есть желание наведаться в Стиллвуд-Хайтс, к этому Амтору. И он хочет взять кого-нибудь с собой. Я подумал о тебе. Ему нужен человек, который обеспечил бы честную игру. У этого Амтора, кажется, есть очень сильный телохранитель-индеец, и мистер Марло несколько сомневается, что сумеет обойтись без помощи. Можешь узнать, где живет этот Амтор?

– Да, – сказал Хемингуэй. – Но Стиллвуд-Хайтс – не наша территория, шеф. Это личное одолжение вашему другу?

– Можно считать так, – ответил начальник, глядя на большой палец своей левой руки. – Разумеется, от нас не требуется ничего противозаконного.

– Ясно, – ответил Хемингуэй. – Ничего. – И кашлянул. – Когда ехать?

Начальник с великодушным видом посмотрел на меня.

– Сейчас самое подходящее время, – сказал я. – Если это устроит мистера Гэлбрейта.

– Я делаю, что мне велят, – сказал Хемингуэй.

Начальник внимательно осмотрел его. Пригладил и причесал взглядом.

– Как чувствует себя капитан Блейн? – поинтересовался он, принимаясь за семечки кардамона.

– Плохо, – ответил Хемингуэй. – Прободение аппендикса. Состояние критическое.

Начальник скорбно покачал головой. Потом, опираясь о подлокотники кресла, поднялся. Протянул через стол свою розовую лапу.

– Гэлбрейт позаботится о вас, Марло, – сказал он. – Можете на него положиться.

– Вы очень любезны, шеф, – ответил я. – Право, даже не знаю, как вас благодарить.

– Чепуха! Не стоит благодарности. Всегда рад услужить, так сказать, другу своего друга.

Он подмигнул мне, Хемингуэй заметил подмигивание, но как истолковал его, не знаю.

Мы вышли, вежливое бормотание начальника сопровождало нас до порога. Дверь закрылась. Хемингуэй окинул взглядом коридор, затем посмотрел на меня.

– Хорошо ты разыграл это, малыш, – сказал он. – Видно, у тебя есть что-то, о чем нас не предупредили.

 

33

Машина неторопливо ползла по тихой улочке. Над ней нависали перечные деревья, почти соприкасаясь друг с другом и образуя зеленый туннель. Сквозь верхние ветви и узкие светлые листья мерцало солнце. Табличка на углу гласила, что это Восемнадцатая стрит.

Вел машину Хемингуэй, я сидел рядом с ним. Ехал он медленно и, судя по выражению лица, был отягощен раздумьями.

– Что ты рассказал ему? – спросил он, наконец решившись.

– Что вы с Блейном приехали туда, забрали меня, потом высадили из машины и огрели по затылку. Об остальном умолчал.

– Про угол Двадцать третьей и Дескандо не говорил?

– Нет.

– Почему?

– Решил, что добьюсь от тебя большего содействия, если промолчу.

– Правильно. Ты на самом деле собираешься в Стиллвуд-Хайтс или это просто предлог?

– Просто предлог. На самом деле я хочу узнать, почему вы сунули меня в эту лечебницу и зачем меня там держали.

Хемингуэй задумался. Думал он так напряженно, что мышцы лица собрались под сероватой кожей в узлы.

– Это Блейн, – сказал он наконец. – Гад поганый. Я не думал, что он ударит тебя. И высаживать тебя тоже не собирался. Честно. Мы просто устраивали представление, потому что этот фокусник числится у нас в друзьях и мы не даем его в обиду. Знал бы ты, сколько людей хотели бы его обидеть.

– Поразительно, – сказал я.

Хемингуэй взглянул на меня. Его серые глаза напоминали кусочки льда. Потом снова уставился в пыльное ветровое стекло и задумался.

– У старых фараонов иной раз начинают чесаться руки, – сказал он. – Им просто необходимо бывает огреть кого-нибудь по башке. Черт, я даже напугался. Ты повалился, как мешок с цементом. Блейну я тогда кое-что высказал. Потом мы повезли тебя к Сондерборгу, это было недалеко, парень он неплохой и должен был поставить тебя на ноги.

– Амтор знает, что вы повезли меня туда?

– Нет, откуда. Это нам самим пришло на ум.

– Потому что Сондерборг парень неплохой и должен был поставить меня на ноги. Даже без отката. И не поддержал бы моей жалобы, даже если б я вдруг ее подал. Ну да вряд ли жалобой чего добьешься в этом прекрасном городке.

– Хочешь показать зубы? – задумчиво спросил Хемингуэй.

– Не имею желания, – ответил я. – И ты не имеешь, впервые в жизни. Потому что твоя работа висит на волоске. Ты смотрел начальнику в глаза и видел это. Я бы не сунулся к нему, не будь у меня поддержки.

– Верно, – сказал Хемингуэй и сплюнул в окно машины. – А показывать зубы у меня и в мыслях не было, хотел просто потрепаться. Что еще?

– Блейн действительно нездоров?

Хемингуэй кивнул, однако вовсе не опечаленно:

– Ну да. Позавчера заболел живот, и эта штука лопнула до того, как вырезали аппендикс. Шанс выкарабкаться есть, однако надежды мало.

– Это будет невосполнимая утрата, – сказал я. – Большой души человек, украшение любого отделения полиции.

Хемингуэй разжевал это замечание и выплюнул в окно.

– Ладно, – вздохнул он, – спрашивай еще.

– Ты сказал, почему вы отвезли меня к Сондерборгу. Но умолчал, почему меня держали там больше двух суток взаперти и всего искололи наркотиками.

Хемингуэй плавно притормозил и остановился у бровки тротуара. Положил лапищи на руль и осторожно потер большие пальцы друг о друга.

– Я и не знал этого, – недоуменно сказал он.

– У меня были при себе документы, говорящие, кто я такой, ключи, немного денег, парочка фотографий. Если бы он не знал вас, то мог бы подумать, что удар по голове был просто трюком, чтобы проникнуть к нему и осмотреть там все. Но как я помню, он знает вас хорошо. Поэтому нахожусь в тупике.

– И оставайся там, приятель. Это куда безопаснее.

– Верно, – сказал я. – Только удовлетворения никакого.

– Тебя поддерживают в этом деле власти Эл-Эй?

– В каком?

– Насчет Сондерборга.

– Не совсем.

– Это не означает ни да ни нет.

– Я не столь уж важная персона, – сказал я. – Лос-анджелесские власти могут вмешаться в любое время. По крайней мере, ребята шерифа и окружного прокурора. Я одно время работал в окружной прокуратуре, у меня там есть друг. Зовут его Берни Оулз. Он главный следователь.

– Ты рассказал ему обо всем?

– Нет. Я с ним за весь месяц словом не обмолвился.

– А расскажешь?

– Нет, если не понадобится для моей работы.

– Частной работы?

– Да.

– Ладно, так чего ты хочешь?

– Что за дела крутил Сондерборг?

Хемингуэй убрал руки с руля и сплюнул в окно.

– Мы стоим на славной улочке, не так ли? Славные дома, славные сады, славный климат. Ты, небось, не раз слышал о продажных полицейских?

– Приходилось.

– Ладно, сколько, по-твоему, фараонов живет на таких славных улочках с газонами и цветниками? Я знаю четверых-пятерых из полиции нравов. Все взятки достаются им. А такие, как я, живут в обычных каркасных домишках где-нибудь на окраине. Хочешь посмотреть, где я живу?

– К чему ты клонишь?

– Слушай, приятель, – серьезно сказал Хемингуэй, – я догадываюсь, кем ты меня считаешь, но ты не прав. Думаешь, полицейские становятся нечестными только ради денег? Не всегда, и даже не часто. Они попадают в систему. Им приходится делать то, что велят. И этот тип, что сидит в шикарном угловом кабинете, носит шикарный костюм и думает, что перегар запахнет от его семечек фиалками, – он тоже не распоряжается. Понимаешь?

– А что за человек мэр?

– Что за люди все мэры? Политикан. Думаешь, распоряжается он? Ерунда. Знаешь, что паршиво в этой стране?

– Говорят, слишком много замороженных капиталов.

– Человек не может быть честным, если даже захочет, – сказал Хемингуэй. – Вот что паршиво в этой стране. Будешь честным – так лишишься последних штанов. Играй в грязную игру, иначе тебе будет нечего жрать. Многие болваны считают, что будь у нас девяносто тысяч фэбээровцев в чистых воротничках и с портфелями, то все наладится. Ерунда. За деньги они станут такими же, как мы. Знаешь, что я думаю? Этот мир нужно переделать. Устроить моральное перевооружение. М.П.В. Это кое-что даст, малыш.

– Если Бэй-Сити – пример его действия, то я предпочту аспирин.

– Так можно чересчур заумничаться, – негромко сказал Хемингуэй. – Уж поверь мне. Так заумничаешься, что только и будешь думать о том, какой ты умный. Я всего-навсего тупой фараон. У меня жена, двое детей, и я делаю то, что велят большие шишки. Блейн, тот мог бы потолковать с тобой. А я неотесанный.

– У Блейна в самом деле аппендицит? Ты уверен, что он не выстрелил себе в живот чисто из вредности?

– Оставь ты, – недовольно сказал Хемингуэй и провел руками по рулю. – Постарайся думать о людях получше.

– О Блейне?

– Он человек, как и все мы, – сказал Хемингуэй. – Грешник – но человек.

– Что за дела крутил Сондерборг?

– Ты что, не слушал ничего? Я-то решил, что тебе можно подать дельную мысль. Видно, ошибся.

– Ты не знаешь, что он там крутил, – сказал я.

Хемингуэй достал платок и вытер лицо.

– Приятель, мне признаваться в этом неприятно, – сказал он. – Но ты сам должен понимать, что если бы мы с Блейном знали его дела, то не повезли бы тебя к нему или ты не вышел бы оттуда, по крайней мере на своих двоих. Само собой, я говорю о серьезных делах. Не о такой ерунде, как гадание на стеклянном шарике.

– Не думаю, что меня собирались выпустить на своих двоих, – сказал я. – Есть такое снадобье – скополамин, от него люди иногда начинают говорить, сами того не сознавая. Средство не совсем надежное, как и гипноз, но часто срабатывает. Похоже, мне ввели его, хотели выпытать, что я знаю. Но заинтересоваться этим Сондерборг мог только по трем причинам. Либо его попросил Амтор, либо Лось Мэллой упомянул, что я был у Джесси Флориан, либо он решил, что полиция устроила ему ловушку.

Хемингуэй тоскливо уставился на меня:

– Не пойму, о чем ты. Кто такой Лось Мэллой?

– Здоровенный парень, который несколько дней назад убил человека на Сентрал-авеню. О нем сообщали в ваших сводках, если только ты их читаешь. И возможно, у тебя есть его описание.

– Ну и что?

– А то, что он прятался у Сондерборга. Я видел его, он лежал на кровати, читал газету.

– Как ты вырвался оттуда? Разве тебя не заперли?

– Оглушил санитара пружиной от койки. Мне повезло.

– Этот Лось тебя видел?

– Нет.

Хемингуэй отъехал от бровки, и на его лице появилась широкая усмешка.

– Вот оно, значит, что. Все ясно. Как божий день. Сондерборг прячет тех, кто прячется от полиции. Если, конечно, у них есть деньги. Обстановка у него самая подходящая. И доходы неплохие.

Он прибавил газу и свернул за угол.

– Черт, я думал, он торгует наркотиками. – В голосе Хемингуэя звучало омерзение. – Имея за собой хорошую поддержку. Но ведь это не те масштабы. Гроши.

– Слышал когда-нибудь о подпольной лотерее? Тоже не те масштабы, если судить по одной конторе.

Хемингуэй резко свернул за угол и кивнул:

– Верно. И китайские бильярдные, и бинго, и тотализатор. Но сложи все это вместе и отдай в руки одному человеку, тогда появится смысл.

– Какому человеку?

Хемингуэй снова как бы одеревенел. Губы его сжались, было видно, что челюсти плотно стиснуты. Мы ехали по Дескандо-стрит. Даже в предвечернее время на ней было спокойно. Когда мы приблизились к Двадцать третьей, она почему-то стала не столь уж спокойной. Возле дома Сондерборга стояла машина, но в ней никого не было. Двое мужчин разглядывали пальму, словно решая, как бы ее передвинуть. В глубине квартала какой-то человек проверял водопроводные счетчики.

При дневном свете дом выглядел замечательно. У передних окон сплошной светлой массой цвели бегонии, вокруг белой акации в цвету росли анютины глазки. На веерообразной решетке распускались вьющиеся алые розы. Над грядкой с душистым горошком порхала бронзово-зеленая колибри. Дом походил на жилище пожилой обеспеченной пары, увлекающейся садоводством. Предвечернее солнце придавало этой картине тихое, зловещее спокойствие.

Хемингуэй проехал мимо дома, в уголках его рта дрожала сдержанная улыбка. Он засопел. На ближайшем перекрестке свернул, посмотрел в зеркало заднего обзора и увеличил скорость.

Проехав три квартала, он снова остановился у обочины, повернулся ко мне и уставился суровым, немигающим взглядом.

– Полиция Эл-Эй. Одного из стоящих возле пальмы я знаю. Фамилия его Доннелли. Обложили дом. Так ты ничего не говорил своему приятелю, а?

– Я же сказал, что нет.

– Начальник будет в восторге, – проворчал Хемингуэй. – Заявились сюда и даже не заглянули к нам по пути.

Я промолчал.

– Этого Лося Мэллоя взяли?

Я покачал головой:

– Насколько мне известно, нет.

– Сколько ж тебе известно, приятель? – очень мягко спросил Хемингуэй.

– Не много. Между Амтором и Сондерборгом нет никакой связи?

– По-моему, никакой.

– Кто правит этим городом?

Молчание.

– Я слышал, игрок по имени Лэрд Брюнет выложил тридцать тысяч на избрание мэра. По моим сведениям, ему принадлежат клуб «Бельведер» и оба игорных судна.

– Может быть, – вежливо сказал Хемингуэй.

– Где можно найти Брюнета?

– Что ты спрашиваешь меня, малыш?

– Куда бы ты подался, если б потерял убежище в этом городе?

– В Мексику.

Я засмеялся:

– Ладно, сделай мне одно большое одолжение.

– С удовольствием.

– Отвези снова в центр.

Хемингуэй отъехал от обочины и неторопливо повел машину тенистой улицей в сторону океана. У муниципалитета мы въехали на стоянку полицейских машин, и я вылез.

– Загляни как-нибудь проведать меня, – сказал Хемингуэй. – Скорее всего, я буду чистить плевательницы. – И протянул мне свою лапищу. – Не обижаешься?

– М.П.В., – сказал я, пожимая ее.

Хемингуэй расплылся в улыбке. Едва я собрался уходить, он окликнул меня. Осторожно поглядел по сторонам и прижался губами к моему уху.

– Считается, что эти игорные суда находятся вне юрисдикции города и штата. Они приписаны к Панаме. Будь я на месте… – Он умолк, в его унылых глазах появилось тревожное выражение.

– Понятно, – сказал я. – Мне так и казалось. Сам не знаю, зачем я потащил тебя с собой. Но из этого ничего не выйдет – одному тут не справиться.

Хемингуэй кивнул, потом улыбнулся:

– М.П.В.

 

34

Я лежал на кровати в прибрежном отеле и ждал, когда стемнеет. Комнатушка была крохотной, кровать жесткой, матрац казался немногим толще накинутого поверх него байкового одеяла. Одна пружина сетки была сломана и колола мне спину. Я лежал, не препятствуя ей поторапливать меня.

На потолке горел красный отсвет неоновых ламп. Когда он зальет всю комнату, это будет значить, что уже совсем темно и можно выходить. Снаружи, в переулке, именуемом автострадой, гудели машины. На тротуаре под окном шуршали шаги. Слышались говор и бормотание прохожих. Воздух, сочившийся сквозь ржавую оконную сетку, пахнул затхлым горячим жиром. Вдали кто-то выкрикивал хорошо поставленным голосом: «Надо поесть, люди. Надо поесть. Отличные горячие сосиски. Надо поесть».

Стало потемнее. Я думал; мысли текли неторопливо, осторожно, словно за ними следил чей-то злобный, садистский взгляд. Думал о глядящих в безлунное небо мертвых глазах, под которыми в уголках рта запеклась черная кровь. О противной старухе, забитой до смерти о спинку ее кровати, о человеке с белокурыми волосами, боящемся сам не зная чего, достаточно впечатлительном, чтобы уловить опасность, но слишком тупом или тщеславном, чтобы догадаться, в чем она кроется. Думал о богатых, доступных красавицах, о милых стройных любопытных девушках, которые живут одни и тоже могут быть доступными, но по-другому. О полицейских, грубых полицейских, которых можно подкупить и которые в то же время не совсем плохие, как Хемингуэй. О толстых, процветающих полицейских с сытым голосом, как начальник Воск. О подтянутых, умных и неумолимых полицейских, как Рэнделл, которые, несмотря на свой ум и неумолимость, не могут выполнять честным образом честную работу. О старых вонючих козлах вроде Налти, которые на все махнули рукой. Об индейцах, медиумах и наркологах.

Я думал о многом. Стало еще темнее. Красный отсвет неоновых огней разливался по потолку все дальше и дальше. Я сел, опустил ноги на пол и потер затылок.

Встав, я подошел к раковине и ополоснул лицо холодной водой. Вскоре почувствовал себя получше, но очень ненамного. Мне нужны были глоток виски, надежная страховка, отдых и загородный домик. Имелись у меня лишь пиджак, шляпа и наплечная кобура с пистолетом. Надев их, я вышел из комнаты.

Лифта не было. В коридорах стоял тяжелый запах, на перилах лестницы налипла грязь. Я спустился, сказал портье, что убываю, и положил ключ на стойку. Портье с бородавкой на веке кивнул, коридорный-мексиканец в истрепанной куртке вышел из-за самого пыльного фикуса в Калифорнии, чтобы поднести мои вещи. Вещей у меня не было, и, будучи мексиканцем, он распахнул передо мной дверь и вежливо улыбнулся.

Узкая улочка была оживленной, тротуары кишели толстяками и толстухами. Напротив вовсю работал игорный зал бинго, рядом с ним находилось фотоателье, оттуда вышли двое матросов с девушками – видимо, снимались верхом на верблюдах. Голос продавца сосисок раскалывал сумерки, словно топор. Большой синий автобус с рычанием проехал к бывшему трамвайному кольцу. Я пошел в ту же сторону.

Вскоре стал ощущаться легкий запах океана. Не сильный, он словно бы напоминал людям, что некогда здесь было чистое, открытое взморье, пенились волны, дул ветерок и пахло вовсе не горячим жиром и холодным потом.

По широкой бетонной дорожке подкатил небольшой открытый автопоезд. Я сел в него, доехал до конца линии, сошел и уселся на скамью. Было тихо, прохладно, почти у моих ног лежала большая груда бурых водорослей. В море на игорных судах зажглись огни. Я снова сел на подошедший автопоезд и доехал почти до отеля. Если кто-то и следил за мной, то делал это, не двигаясь с места. Однако вряд ли. Преступлений в столь чистом городке не так уж много, чтобы сыщики могли обучиться искусной слежке. Черные поблескивающие волноломы уходили в черноту воды и ночи. Ощущался запах горячего жира, но и запах океана. Продавец сосисок все тянул свое:

– Надо поесть, люди. Надо поесть. Отличные горячие сосиски.

Стоя в белом киоске, он подцеплял сосиски длинной вилкой. Дела у него шли неплохо даже в это время года. Пришлось подождать, чтобы он остался в одиночестве.

– Как называется дальнее судно? – спросил я у него, кивнув в ту сторону.

Продавец пристально посмотрел на меня в упор:

– «Монтесито».

– Можно там человеку с деньгами хорошо провести время?

– В каком смысле?

Я засмеялся презрительно, бесцеремонно.

– Горячие сосиски, – затянул продавец. – Отличные горячие сосиски. – Потом понизил голос: – Женщину нужно?

– Нет. Помещение с морским воздухом и хорошей едой, где никто не будет мне докучать, что-то вроде отпуска.

– Я не расслышал ни слова, – сказал он, отстранясь, и вновь затянул свой призыв.

Продавец обслужил еще несколько человек. Сам не знаю, зачем я сунулся к нему. Такое уж у него было лицо. Подошла юная парочка в шортах, купила сосиски и вразвалку удалилась, парень обнимал девушку, и они кормили сосисками друг друга.

Продавец высунулся, подался вперед и смерил меня взглядом.

– Мне сейчас полагалось бы насвистывать «Розы Пикардии», – сказал он и сделал паузу. – Это удовольствие будет стоить денег.

– Больших?

– Полста, не меньше. Разве что пригодитесь для чего-то.

– Когда-то это был хороший городок. Тихий.

– Небось думали, он и сейчас такой, – проворчал продавец. – А зачем меня спрашивать?

– Не представляю, – сказал я и бросил на прилавок долларовую бумажку. – Сунь в кассовый ящик. Или насвистывай «Розы Пикардии».

Продавец взял ее, свернул вдоль, потом поперек, затем перегнул еще раз. Положил на прилавок и щелчком среднего пальца пустил в меня. Свернутая купюра ударилась мне в грудь и беззвучно упала на землю. Я наклонился, поднял ее и быстро оглянулся. Но позади меня не было никого, похожего на ищейку.

Я оперся о прилавок и снова положил на него доллар.

– Люди не швыряют мне деньги, – сказал я, подражая голосу продавца. – Люди мне их дают. Вы не против?

Продавец взял доллар, развернул и отер о фартук. Нажал кнопку кассы и бросил в ящик.

– Говорят, деньги не пахнут, – сказал он. – Даже странно.

Я промолчал. Еще несколько человек купили сосиски и отошли. Вечер быстро становился прохладным.

– На «Королевскую корону» соваться не стоит, – сказал продавец. – Там одна шантрапа. Вы похожи на сыщика, но это уж ваше дело. Плавать, надеюсь, умеете.

Я ушел, недоумевая, зачем было подходить к нему. Действуй по наитию. Действуй по наитию и попадай впросак. Потом приходи в себя с полными штанами наития. Не заказывай чашки кофе без того, чтобы закрыть глаза и наугад ткнуть пальцем в меню. Действуй по наитию.

Я походил, пытаясь обнаружить за собой слежку. Потом стал искать ресторан, где не пахло бы горячим жиром, и нашел с красной неоновой вывеской и баром за камышовой шторой. Женоподобный красавчик с крашеными волосами склонялся над большим пианино, сладострастно касался клавишей и пел «Лестницу к звездам», промахиваясь мимо половины ступеней.

Я проглотил сухой мартини и поспешил в обеденный зал.

Обед за восемьдесят пять центов напоминал вкусом подметку, вид у официанта был такой, словно за четвертак он избил бы меня, за доллар перерезал бы мне горло и за полтора утопил бы труп в море, замуровав его в бочку с цементом, – за полтора доллара плюс налоговый сбор.

 

35

Путешествие за четвертак было долгим. Водное такси, старый, подкрашенный и на три четверти остекленный катер, проскользнуло между стоящими на якоре яхтами и обогнуло конец волнолома. Внезапно ударила волна, и катер заболтался, как пробка. Но ранним вечером ме́ста для страдающих морской болезнью было много. Все общество состояло из трех парочек, водителя и человека бандитского вида, сидящего с наклоном влево, потому что в правом кармане у него была черная кожаная кобура. Едва мы отошли от берега, парочки начали целоваться.

Я глядел на удаляющиеся огни Бэй-Сити и старался поменьше вспоминать о своем обеде. Рассеянные точки света слились и превратились в усеянный драгоценностями браслет, выставленный на витрине ночи. Вскоре яркость их поблекла, и они превратились в мягкий оранжевый отсвет, то и дело скрывающийся за гребнями зыби. Ровная, без барашков пены, зыбь нещадно раскачивала нас, и я радовался, что не запил обед тамошним виски. Такси скользило вверх и вниз с какой-то зловещей плавностью, словно танцующая кобра. Воздух был пронизан холодом, сырым холодом, который морякам не удается изгнать из суставов. Слева красные неоновые огни «Королевской короны» тускнели и затягивались скользящими черными тенями моря, потом снова ярко вспыхивали.

Мы прошли мимо нее на большом расстоянии. Издали она выглядела великолепно. Над водой неслись легкие звуки музыки, а музыка над водой не может не быть восхитительной.

«Королевская корона» стояла на своих четырех якорях твердо, как волнолом. Сходни ее были освещены, словно театральный подъезд. Потом свет поблек вдали, и из темноты стало вырисовываться другое судно, постарше и помельче. Разглядывать на нем было почти нечего. Перестроенный сухогруз с грязной, поржавевшей обшивкой, надстройки его были срезаны до уровня шлюпочной палубы, над ним высились две приземистые мачты не выше радиоантенн. На «Монтесито» тоже горел свет, и музыка плыла над черным морем. Парочки перестали целоваться, уставились на судно и захихикали.

Такси описало широкий круг и, накренясь настолько, чтобы перепугать пассажиров, мягко подошло к пеньковому кранцу вдоль борта. Мотор замолк и дал в тумане обратную вспышку. Луч установленного на судне прожектора неторопливо описал круг радиусом футов в пятьдесят.

Водитель такси пришвартовался, и темноглазый парень в синем кителе стюарда с блестящими пуговицами, весело улыбающийся гангстерским ртом, стал вытаскивать за руку девиц из катера. Я вылез последним. Небрежный, быстрый взгляд, которым он окинул меня, кое-что сказал мне о нем. Небрежный, быстрый толчок под мышку кое-что добавил.

– Нет, – мягко сказал темноглазый. – Нет.

Голос у него был спокойный, хриплый. Он кивнул водителю такси. Водитель накинул короткий швартов на кнехт, чуть повернул штурвал и встал позади меня.

– С пистолетами нельзя на борт, братишка. Извиняюсь и все такое прочее, – промурлыкал Синий Китель.

– Я могу сдать его. Это просто часть моей рабочей одежды. Мне нужно видеть Брюнета, по делу.

Темноглазого это, казалось, слегка развеселило.

– Никогда не слышал о таком, – улыбнулся он. – Не задерживайся, парень.

Водитель взял меня под правую руку.

– Мне нужно видеть Брюнета, – сказал я. Голос мой был слабым, неуверенным, как у старухи.

– Давай не спорить, – сказал темноглазый. – Мы не в Бэй-Сити, даже не в Калифорнии и, по некоторым разумным соображениям, даже не в США. Проваливай.

– В катер, – проворчал за моей спиной водитель. – Я должен тебе четвертак. Пошли.

Я спустился в катер. Синий Китель безмолвно глядел на меня с вкрадчивой улыбкой. Я не сводил с нее глаз, пока не скрылись улыбка, лицо и осталась лишь темная фигура у причальных огней. Я смотрел, и у меня сосало под ложечкой.

Обратный путь показался длиннее. Я не заговаривал с водителем, и он не заговаривал со мной. Когда я сошел на пристань, он вернул мне четвертак.

– Как-нибудь в другой раз, – устало сказал он, – когда у нас будет попросторнее, чтобы ты поискал пятый угол.

С полдюжины ждущих посадки пассажиров слышали и уставились на меня. Я прошел мимо них, мимо двери маленького зала ожидания к пологой лестнице, ведущей к концу причала.

Крупный рыжеголовый оборванец в грязных тапочках, измазанных смолой брюках, рваной матросской рубахе и с черным мазком на щеке поднялся с перил и нечаянно толкнул меня.

Я остановился. Оборванец был слишком рослым. Повыше меня на три дюйма и потяжелее фунтов на тридцать. Но я ощущал потребность заехать кому-то в зубы, даже если эффекта от этого будет ноль, только костяшки разобью.

Свет был тусклым, главным образом у него за спиной.

– Что стряслось, дружище? – спросил он. – Не повезло на этом чертовом судне?

– Иди заштопай рубаху, – сказал я. – Живот просвечивает.

– Могло быть и хуже, – сказал оборванец. – Пистолет выпирает под легким костюмом.

– Чего суешься не в свое дело?

– Да просто так. Из любопытства. Не обижайся, друг.

– Тогда убирайся с дороги.

– Не беспокойся. Я здесь просто отдыхаю.

Он улыбнулся, невесело, устало. Голос у него был мягкий, негромкий, удивительно любезный для такого громилы. Мне вспомнился другой громила с мягким голосом, к которому я испытывал странную симпатию.

– Ты не с того начал, – грустно сказал оборванец. – Зови меня просто Рыжим.

– Отвали, Рыжий. Со мной твои номера не пройдут.

Он задумчиво осмотрелся. Отвел меня в угол. Мы оказались с глазу на глаз.

– Хочешь попасть на «Монти»? Можно устроить. Если ты при деньгах.

Люди в праздничной одежде, с праздничными лицами шли мимо нас и садились в такси. Я ждал, пока они не скроются.

– Сколько тебе?

– Пятьдесят монет. Если измажешь лодку кровью – еще десять.

Я попытался обойти его.

– Двадцать пять, – сказал Рыжий. – Пятнадцать, если как-нибудь потом вернешься с друзьями.

– У меня нет друзей, – ответил я и пошел прочь; остановить меня он не пытался.

Я свернул направо и пошел вдоль бетонной дорожки, по которой сновали маленькие электрические автопоезда, издавая гудки, неспособные испугать даже беременную женщину. У первого волнолома ярко освещенный зал бинго, уже переполненный людьми. Я вошел и встал у стены позади игроков, там стояло еще много людей, ждущих своей очереди сесть. Я видел, как на электрическом табло появлялись цифры, слышал, как крупье выкрикивали их, попытался определить штатных игроков заведения, не смог и повернулся к выходу. Рядом возникла пахнущая смолой большая голубая фигура.

– Денег нет – или жмешься? – произнес негромкий голос над моим ухом.

Я снова оглядел Рыжего. Таких глаз, как у него, я никогда не видел, разве что встречал в книгах. Фиолетовые, почти сиреневые глаза девушки, миловидной девушки. Кожа нежная, как шелк, красноватая, но не кирпичного цвета. Покрупнее, чем Хемингуэй, и намного моложе. Не такой гигант, как Лось Мэллой, но, видимо, очень подвижный. Волосы того рыжего оттенка, что отливает золотом. Однако если не брать во внимание глаз, лицо простое, фермерское, красивое, но не сценичное.

– Что за дело у тебя? – спросил он. – Частный сыск?

– Зачем тебе знать? – проворчал я.

– Мне так показалось. Двадцать пять дорого? Не получил на расходы?

– Нет.

Рыжий вздохнул:

– Все равно это пустая затея. Тебя разорвут там на куски.

– Догадываюсь. А что за дело у тебя?

– Доллар здесь, доллар там. Раньше я служил в полиции. Меня выперли.

– А мне зачем все это рассказываешь?

Рыжий удивился:

– Это правда.

– Должно быть, добивался там правды.

Он едва заметно улыбнулся.

– Знаешь человека по прозвищу Брюнет?

Все та же еле заметная улыбка. Одна за другой завершились три партии в бинго. Здесь работали быстро. Высокий крючконосый мужчина, со впалыми щеками, в измятом костюме, подошел к нам и прислонился к стене. В нашу сторону он не глядел. Рыжий наклонился к нему и спросил:

– Хочешь что-нибудь услышать от нас, приятель?

Тот усмехнулся и отошел. Рыжий улыбнулся и, снова прислонясь к стене, встряхнул всю постройку.

– Я встречал мужика, который с тобой справился бы, – сказал я ему.

– Побольше бы таких, – серьезно ответил он. – Рослому человеку жизнь обходится дорого. Вещи не рассчитаны на него. Нужно больше денег, чтобы прокормиться, чтобы одежда и кровать были по росту. Такие вот дела. Ты можешь подумать, что место здесь для разговора неподходящее, но это не так. Любого шпика я узнаю, а остальные следят только за своими номерами. У меня есть лодка с бесшумным мотором. То есть я могу ее взять. Там подальше есть причал без света. На «Монти» я знаю грузовой люк, который можно открыть. Иногда принимаю оттуда груз. Людей в трюме почти не бывает.

– На судне прожектор и дозорные, – сказал я.

– Ничего.

Я вынул бумажник, достал оттуда двадцатку и пятерку, сложил их вместе. Сиреневые глаза незаметно следили за мной.

– В один конец?

Я кивнул.

– Речь ведь шла о пятнадцати долларах.

– Цены повысились.

Испачканная смолой рука сгребла деньги. Не говоря ни слова, Рыжий направился к выходу и скрылся в густой тьме за дверью. Слева от меня возник крючконосый и негромко спросил:

– Я, кажется, знаю этого парня в матросской робе. Ваш друг? Вроде бы я уже где-то видел его.

Я отвалился от стены и, ничего не ответив, вышел на улицу и зашагал налево, не теряя из виду головы, движущейся от фонаря к фонарю в ста футах впереди. Через две минуты я юркнул в промежуток между двумя хибарками. Появился крючконосый, он шел, уставя глаза в землю. Когда он поравнялся со мной, я выступил на свет.

– Добрый вечер, – сказал я. – Хотите, угадаю ваш вес за четвертак?

И прикоснулся к нему. Под измятым пиджаком был пистолет.

Крючконосый равнодушно взглянул на меня:

– Тебя что, забрать? Я патрулирую эту улицу, охраняю закон и порядок.

– Кто же их нарушает?

– Твой дружок показался мне знакомым.

– Неудивительно. Он раньше служил в полиции.

– Тьфу ты! – сказал крючконосый. – Так вот где я его видел. Ну, будь здоров.

Он повернулся и зашагал прочь. Голова Рыжего уже скрылась. Но меня это не беспокоило. За этого парня можно было не беспокоиться.

Я медленно пошел дальше.

 

36

Позади остались фонарные столбы и суета маленьких автопоездов, позади остались запахи горячего жира и жареной кукурузы, пронзительные крики детей и зазывал варьете, позади осталось все, кроме запаха океана, неожиданно чистой береговой линии и лижущих гальку пенистых волн. Прохожих почти не было. Шум постепенно утихал, жаркий, обманчивый свет превратился в тусклое зарево. Потом неосвещенный палец волнолома протянулся в открытое море. Должно быть, этот. Я свернул к нему.

Рыжий встал с ящика, валявшегося у свай, и взглянул на меня.

– Отлично, – сказал он. – Иди к причалу. Мне нужно взять лодку и прогреть мотор.

– За мной потащился фараон. Тот тип из игорного зала. Пришлось остановиться, поговорить с ним.

– А, Олсон. Ловит карманников. Он ничего. Только иногда может подкинуть кому-нибудь кошелек, чтобы увеличить свой список задержаний. Это излишнее усердие или что?

– Для Бэй-Сити, по-моему, в общем-то, норма. Давай отправляйся. Я что-то нервничаю. Боюсь, что туман разойдется. Он вроде не очень густой, но помог бы нам здорово.

– Не разойдется, – сказал Рыжий. – От прожектора скроемся. На шлюпочной палубе у них пулеметы. Иди к причалу. Я сейчас.

Он растаял во тьме, и я пошел по темным доскам, оскальзываясь в рыбьей слизи. В дальнем конце настила был невысокий грязный забор, возле него стояла парочка. Увидев меня, они ушли, мужчина выругался.

Минут десять я слушал, как плещет вода о сваи. В темноте пролетела ночная птица, ее сероватое крыло мелькнуло и скрылось. Высоко в небе гудел самолет. Потом вдруг затарахтел мотор, зарычал, как дюжина грузовиков. Вскоре шум ослабел и стих, внезапно наступила тишина.

Опять потянулись минуты. Я подошел к сходням и стал спускаться, ступая осторожно, как кошка по мокрому полу. В темноте возникла какая-то тень, что-то глухо ударилось.

– Все в порядке. Садись, – произнес голос.

Я влез в лодку и сел рядом с Рыжим к ветровому стеклу. Лодка заскользила по воде. Звуков выхлопа больше не было, слышалось лишь сердитое бульканье по обеим сторонам корпуса. Снова огни Бэй-Сити превратились в далекое бледное зарево над гребнями волн. Снова яркие огни «Королевской короны» промелькнули мимо, – казалось, судно красуется, как манекенщица на вращающемся подиуме. И снова в тихоокеанской тьме вырос корпус «Монтесито», вокруг него медленно, равномерно, словно на маяке, кружился луч прожектора.

– Мне страшно, – внезапно сказал я. – Страшно до смерти.

Рыжий выключил мотор, и лодка закачалась на волнах, словно вода под ней двигалась, а она стояла на месте. Повернулся и поглядел на меня.

– Боюсь смерти и отчаяния, – сказал я. – Боюсь темной воды, лиц утопленников и черепов с пустыми глазницами. Боюсь умереть, превратиться в ничто. Боюсь не найти этого Брюнета.

Рыжий хохотнул:

– Я было даже расстроился. Ты взбадриваешь себя, это хорошо. Брюнет может находиться где угодно. На любом из судов, в своем клубе, на востоке страны, в Рино или сидеть дома в пижаме и шлепанцах. Кроме него, тебе никто не нужен?

– Нужен некто Мэллой, здоровенный детина, недавно освобожденный из Орегонской тюрьмы, где отбывал восемь лет за ограбление банка. Он скрывался в Бэй-Сити.

Я рассказал об этом Рыжему. Рассказал гораздо больше, чем собирался. Видимо, из-за его глаз.

Выслушав меня, Рыжий задумался, потом неторопливо заговорил. На словах его висли клочья тумана, будто капельки воды на усах. Может, поэтому они казались разумнее, чем были, может, и нет.

– Кое в чем ты прав, – сказал он. – Кое в чем ошибаешься. Кое-что я знал и раньше, кое-что слышу впервые. Если этот Сондерборг содержал убежище для преступников, торговал наркотиками и посылал молодчиков срывать драгоценности у богатых дам с похотливыми глазами, значит в местных властях у него была поддержка, но это не означает, что там знали обо всех его делах или что каждый полицейский знал о поддержке. Возможно, Блейн знал, а Хемингуэй, как ты его называешь, нет. Блейн – сволочь, другой – просто грубый фараон, ни плохой, ни хороший, ни продажный, ни честный, смелый и такой же тупой, как я, раз считает, что служба в полиции – это разумный способ зарабатывать на жизнь. С медиумом непонятно. Он купил себе линию обороны на лучшем рынке, в Бэй-Сити, и, когда нужно, пользуется ею. Трудно догадаться, на что этот человек способен, и поэтому непонятно, что у него на совести или чего он опасается. Может, просто иногда соблазняет клиенток. С этими богачками никаких хлопот. А твое пребывание в лечебнице объясняется, по-моему, тем, что Блейн знал Сондерборга, понимал, что тот испугается, узнав, кто ты такой, – и, видимо, они сказали ему то, что ты услышал от него, подобрали, мол, человека, шел и шатался, – и что он побоится вышвырнуть или пристукнуть тебя, а потом Блейн увеличил бы с него поборы. Вот и все. Вышло так, что им представился случай воспользоваться тобой, и они воспользовались. Блейн мог знать и о Мэллое. Тот еще тип.

Я слушал, глядя, как ползет по кругу луч прожектора и как подходят и отходят водные такси.

– Я знаю, что представляют собой эти люди, – продолжал Рыжий. – Беда с полицейскими не в том, что они тупые, или продажные, или грубые, просто они считают, что служба в полиции дает им нечто, чего они не имели раньше. Может, прежде так и было, но теперь уже нет. Над ними много умных голов. Это приводит нас к Брюнету. Городом он не правит. Зачем ему лишний геморрой? Он выложил большие деньги на избрание мэра, чтобы его водные такси курсировали беспрепятственно. Если он чего-то очень захочет, то получает. Недавно одного из его приятелей, адвоката, забрали за вождение машины в нетрезвом виде, а Брюнет заставил приписать ему просто неосторожное вождение. Полицейским пришлось заменить журнал регистрации происшествий, а это тоже криминал. Вот и пойми. Его бизнес – азартные игры, а сейчас все виды незаконного бизнеса связаны между собой. Так что он может торговать наркотиками или брать проценты с тех, кому поручает это дело. Сондерборга он может знать, может и не знать. Но охота за драгоценностями исключается. Смотри, сколько хлопот у тех ребят ради каких-то восьми тысяч. Смешно предположить, что Брюнет свяжется с этим.

– Да, – сказал я. – Там еще убит человек – помнишь?

– Брюнет не убивал и не подсылал убийц. Будь это делом его рук, трупа не нашли бы. Никогда не знаешь, что может быть зашито в одежде у человека. Зачем рисковать? Видишь, что я делаю для тебя за двадцать пять монет. А что Брюнету те деньги, которые пришлось бы истратить?

– Мог бы он подослать к человеку убийц?

Рыжий на минуту задумался.

– Мог бы. Возможно, и подсылал. Но он не головорез. Это бандиты нового типа. Мы думаем о них как о прежних взломщиках или пьяных подонках. Полицейские комиссары трубят по радио, что все они трусливые крысы, убивают женщин и детей, а едва завидев полицейскую форму, вопят о пощаде. Чушь. Есть трусливые полицейские и трусливые громилы, но и тех и других очень не много. А что до главарей вроде Брюнета – они забрались наверх не с помощью убийств. Они пробились туда умом и решительностью – а у них нет той групповой решительности, что у полицейских. Но прежде всего они деловые люди. Они стараются ради денег – как и прочие дельцы. Иногда кое-кто им сильно мешает. Что ж. Убрать. Но они крепко подумают, прежде чем пойти на это. Какого черта я читаю лекции?

– Такой человек, как Брюнет, не станет прятать Лося Мэллоя, – сказал я. – После того, как тот убил двоих.

– Если не окажется иной причины, кроме денег. Хочешь вернуться?

– Нет.

Рыжий взялся за штурвал. Лодка стала набирать скорость.

– Не подумай, что мне нравятся эти гады, – сказал он. – Я их ненавижу.

 

37

Вращающийся прожектор отбрасывал бледный луч, скользящий в тумане по волнам футах в ста от судна. Делалось это, видимо, главным образом напоказ. Тем более ранним вечером. Человек, вздумавший подломить кассу на одном из судов, нуждался бы в серьезной поддержке и взялся бы за дело часа в четыре утра, когда от всей толпы останется лишь несколько заядлых игроков, а экипаж будет усталым и сонным. Но и тогда это было бы рискованным способом разбогатеть. Кто-то однажды пытался.

Такси остановилось у сходен, высадило пассажиров и отправилось к берегу. Рыжий держал свою скоростную лодку у границы луча. Если б луч приподняли забавы ради на несколько футов… но этого не случилось. Он медленно прошел мимо, сверкнув на ленивых волнах, лодка скользнула за его линию и быстро прошла под обводом кормы. Мы подобрались к грязной обшивке корпуса так же скромно, как гостиничный детектив выпроваживает карманника из своего вестибюля.

Вверху над нами виднелись двойные железные дверцы, они казались такими высокими, что не добраться, и такими тяжелыми, что не открыть, даже если мы доберемся до них. Лодка коснулась старого борта «Монтесито», под днищем ее мягко плескалась зыбь. Сбоку от меня поднялась большая тень, свернутая в кольцо веревка взлетела, хлестнула обо что-то, зацепилась, конец ее полетел вниз и упал в воду. Рыжий выудил его багром, натянул и закрепил на капоте мотора. В легком тумане все выглядело каким-то нереальным. Влажный воздух был холоден, как пепел любви.

Рыжий наклонился ко мне, его дыхание защекотало мне ухо.

– Лодка держится слишком высоко. Если посильнее наподдаст волной, винты завертятся в воздухе. Но подниматься все равно надо.

– Жду не дождусь, – сказал я, содрогаясь.

Он положил мои руки на штурвал, повернул его как нужно, установил дроссель и велел держать лодку в этом положении. К листам обшивки была почти вплотную привинчена металлическая лестница, повторявшая очертания корпуса, ступеньки ее, очевидно, были скользкими, как смазанный маслом столб.

Подниматься по ней казалось так же рискованно, как подтягиваться на карнизе административного здания. Рыжий с силой вытер руки о штаны, чтобы к ладоням прилипло немного смолы, и ухватился за перекладину. Беззвучно подтянулся, тапочки его встали на металлические ступени, и он изогнулся почти под прямым углом, чтобы лезть было удобнее.

Луч прожектора теперь скользил вдали от нас. Свет отражался от воды и, казалось, освещал мое лицо ярко, как ракета, но все было тихо. Потом наверху раздался глухой скрип массивных петель. В тумане блеснул и погас желтоватый свет. Я увидел контуры одной половины грузового люка. Значит, люк не был заперт изнутри. Я недоумевал почему.

Шепот был всего лишь невнятным звуком. Я оставил штурвал и стал подниматься. Это было самое трудное путешествие в моей жизни. В конце концов, тяжело дыша и хрипя, я влез в грязный трюм, заваленный ящиками, бочонками, бухтами каната и ржавыми цепями. В темных углах пищали крысы. Из узкой двери в дальней стене падал желтоватый свет.

Рыжий прижался губами к моему уху:

– Отсюда пойдем в котельную. Дизелей на этом судне нет, поэтому в одном из отделений держат пар. Возможно, там будет один человек. Весь экипаж – крупье, охрана, официанты и так далее – на игорной палубе. Им надо числиться на чем-то похожем на судно. В котельной я покажу тебе не забранный решеткой вентилятор. Он выходит на шлюпочную палубу, а со шлюпочной палубы иди куда угодно. Но это тебе решать – пока ты жив.

– У тебя на судне, видно, есть родственники, – сказал я.

– Случались и более удивительные вещи. Вернешься скоро?

– Полечу со шлюпочной палубы – плеску будет выше крыши, – сказал я и вынул бумажник. – По-моему, все это стоит много дороже. Возьми. И с телом, пожалуйста, понежнее, как со своим собственным.

– Ты мне ничего не должен, дружище.

– Это за обратный проезд, – сказал я, – хоть мне и не придется возвращаться с тобой. Возьми деньги, пока я не расплакался и не намочил тебе рубаху.

– Какая-то помощь наверху тебе понадобится?

– Мне сейчас нужен только хорошо подвешенный язык, а мой липнет к гортани.

– Убери деньги, – сказал Рыжий. – Ты заплатил мне за обратный проезд. Кажется, ты дрейфишь.

Он сжал мне руку. Его ладонь была твердой, теплой и немного влажной.

– Я знаю, что ты дрейфишь, – прошептал он.

– Как-нибудь совладаю с собой, – ответил я.

Рыжий отошел от меня со странным видом, которого при этом освещении нельзя было понять. Я последовал за ним между ящиками и бочонками, через высокий порог железной двери в длинный тусклый проход с судовым запахом. Из него мы вышли на обнесенную поручнями стальную площадку, скользкую от масла, и спустились по стальной лестнице, на которой было трудно удержаться. Теперь неторопливое шипение форсунок заполняло воздух и заглушало остальные звуки. Мы направились к шипению через груды безмолвного железа.

Обогнув угол, мы увидели невысокого грязного итальянца в красной шелковой рубашке, он сидел на скрученном проволокой стуле под свисавшей с потолка лампочкой и читал вечернюю газету с помощью указательного пальца и очков в стальной оправе, видимо доставшихся ему от деда.

Рыжий подошел к нему сзади и негромко сказал:

– Привет, коротыш. Как твои бамбини?

Итальянец испуганно разинул рот и потянулся к вырезу своей красной рубашки. Рыжий оглушил его ударом в челюсть. Потом бережно уложил на пол и стал разрывать полосками красную рубашку.

– Нужно обезвредить его понадежнее, – негромко объяснил Рыжий. – От удара он скоро очухается. Дело в том, что внизу будет слышно, как человек лезет по вентиляционному ходу. А наверху не раздастся ни звука.

Он аккуратно связал итальянца, заткнул ему рот, сложил его очки, сунул в безопасное место, и мы пошли к вентилятору, на котором не было решетки. Я посмотрел вверх и увидел лишь темноту.

– Пока, – сказал я.

– Может, тебе понадобится какая-то помощь.

Я встряхнулся, как морская собака.

– Мне нужна рота морских пехотинцев. Но либо я сделаю все сам, либо не сделаю. Всего.

– Долго ты будешь? – спросил Рыжий. Голос его звучал по-прежнему встревоженно.

– Час или чуть поменьше.

Рыжий взглянул на меня и закусил губу. Потом кивнул.

– Иногда приходится рассчитывать только на себя, – сказал он. – Загляни в тот игорный зал, если будет время.

Он пошел обратно, сделал четыре шага, потом вернулся.

– Этот открытый люк может сослужить тебе службу. Не забывай о нем.

И быстро ушел.

 

38

По трубе вентилятора навстречу мне несся холодный воздух. До верха было далеко. Через три минуты, показавшиеся часом, я осторожно высунул голову из раструба. Поблизости виднелись серые пятна зачехленных шлюпок. В темноте слышалось негромкое бормотание. Луч прожектора медленно вращался. Шел он с какой-то высокой точки, очевидно с площадки одной из приземистых мачт. Там должен был находиться человек с автоматом, может быть даже с ручным пулеметом. Слабое везение, слабое утешение, если кто-то так любезно бросает незапертым грузовой люк.

В отдалении гудела музыка, словно фальшивящий бас из дешевого приемника. Наверху виднелись мачтовые огни, сквозь туман проглядывало несколько звезд.

Я выбрался наружу, вынул из наплечной кобуры пистолет и прижал рукой к боку. Сделав три осторожных шага, прислушался. Все было спокойно. Негромкий разговор утих, но не из-за меня. И вдруг в темноте и тумане свет каким-то загадочным образом сфокусировался и заблестел на стали пулемета, стоящего на высокой треноге и свисающего через поручень. Возле него стояли двое, они не курили, не шевелились, вскоре опять послышалось их негромкое бормотание, в котором нельзя было разобрать ни слова.

Я слишком долго прислушивался к нему. Чей-то голос отчетливо произнес за моей спиной:

– Прошу прощения, гостям не разрешается выходить на шлюпочную палубу.

Я повернулся, не очень быстро, и взглянул на руки говорившего. Они казались светлыми пятнами, в них не было ничего. Я кивнул, сделал шаг в сторону, и конец шлюпки скрыл нас. Человек осторожно последовал за мной, шагов его по влажной палубе не было слышно.

– Кажется, я заблудился, – сказал я.

– Кажется, да. – У него был бодрый, приятный голос. – Но перед сходным трапом у нас дверь, на ней пружинный замок. Вполне надежный. Раньше там был открытый проход с цепью и медной табличкой. Мы обнаружили, что кое-кто пользовался им.

Говорил он не умолкая, то ли чтобы казаться любезным, то ли с целью протянуть время.

– Должно быть, кто-то оставил дверь незапертой, – сказал я.

Он кивнул, голова его едва возвышалась над моим плечом.

– Но видите ли, что получается. Если кто-то оставил дверь незапертой, босс будет недоволен. Если нет, нам захочется узнать, как вы попали сюда. Я уверен, что вы понимаете.

– Тут и понимать нечего. Давайте спустимся и скажем ему об этом.

– Вы приехали с компанией?

– Да, с очень миловидной.

– И оставались бы при ней.

– Знаете, как бывает – только отвернешься, а другой уже заказывает ей выпивку.

Он засмеялся. Потом кивнул.

Я пригнулся, отпрянул в сторону, и дубинка прошелестела в тихом воздухе долгим, усталым вздохом. Казалось, каждая дубинка в пределах досягаемости автоматически взлетает, метя мне по голове. Рослый мужчина выругался.

– Ну, давайте, смелее, – сказал я.

И громко щелкнул предохранителем.

Иногда даже скверная игра потрясает зрителей. Рослый замер, я видел, как раскачивается дубинка, свисающая с его руки. Тот, с кем я разговаривал, обдумывал все не спеша.

– Этим вы ничего не добьетесь, – рассудительно сказал он. – Покинуть судно вам не удастся.

– Я подумал об этом. Потом решил, что для вас это не будет иметь значения.

Игра так и оставалась скверной.

– Что вам нужно? – негромко спросил он.

– Пистолет у меня громкий, – сказал я. – Но стрелять ему не обязательно. Я хочу поговорить с Брюнетом.

– Брюнет уехал по делам в Сан-Диего.

– Поговорю с тем, кто его замещает.

– Твердый вы человек, – сказал невысокий. – Пошли вниз. Спрячьте пистолет, прежде чем мы войдем в дверь.

– Спрячу, когда буду уверен, что войду в дверь.

Он негромко засмеялся:

– Иди на свой пост, Ловкач. Тут я разберусь сам.

И лениво зашагал, а рослый растаял в темноте.

– Идите за мной.

Мы пошли гуськом по палубе. Спустились по окантованным медью ступеням. Внизу была толстая дверь. Он открыл ее и осмотрел замок. Улыбнулся, кивнул, придержал дверь, пропуская меня, и я шагнул через порог, сунув пистолет в карман.

Дверь закрылась, замок щелкнул. Мой спутник сказал:

– Вечер пока спокойный.

Перед нами была позолоченная арка, за ней игорный зал, не особенно переполненный. Он был похож на прочие игорные залы. В дальнем конце были небольшая стойка и несколько табуретов. Когда мы дошли до середины трапа, музыка усилилась и смолкла. Я услышал шорох колес рулетки. За столом для фараона крупье сдавал карты единственному игроку. В зале было не более шестидесяти человек. На столе для фараона лежала стопка золотых сертификатов; с таким начальным капиталом можно было бы открыть свой банк. Игрок, пожилой седоволосый человек, смотрел на банкомета с вежливым вниманием, но не больше.

Двое спокойного вида мужчин в смокингах неторопливо вошли под арку, не глядя на нас. Этого следовало ожидать. Они направлялись к нам, и невысокий стройный человек, стоящий рядом со мной, ждал их. Отойдя подальше от арки, оба сунули руки в боковые карманы, разумеется за сигаретами.

– Теперь все будет происходить несколько организованнее, – сказал невысокий. – Полагаю, вы ничего не имеете против.

– Вы Брюнет, – вдруг выпалил я.

Он пожал плечами:

– Конечно.

– Вид у вас не особенно грозный.

– Надеюсь, что нет.

Двое в смокингах мягко подошли вплотную ко мне.

– Сюда, – сказал Брюнет. – Поговорим в непринужденной обстановке.

Он открыл дверь, и они ввели меня в док.

Комната была и похожа на каюту, и не похожа. Над черным столом, сделанным, вероятно, из пластика, висели две медные лампы. У стены стояли две койки, раскрашенные под дерево. Нижняя была тщательно застлана, на верхней лежало несколько грампластинок. В углу стояла радиола. Кроме того, там были красный кожаный диван, красный ковер, курительный столик, полка с графином, стаканами и сигаретами, напротив коек – небольшой бар.

– Садитесь, – сказал Брюнет и подошел к столу с другой стороны.

На столе было много бумаг с колонками цифр, отпечатанных на счетной машине. Он сел в директорское кресло с высокой спинкой, запрокинул голову и оглядел меня. Потом снова поднялся, снял плащ и шарф, швырнул их в сторону. Сел опять. Взял ручку и почесал ею мочку уха. У него была кошачья улыбка, но я люблю кошек.

Брюнет был не молод и не стар, не худ и не толст. Долгое пребывание в море придало его лицу здоровый цвет. Темно-каштановые волосы вились от природы. Лоб неширокий, умный, в желтоватых глазах таилась еле уловимая угроза. Руки изящные, не ухоженные до невозможности, но холеные. Смокинг темно-синий, решил я, потому что выглядел очень уж черным. Жемчужина показалась мне великоватой, но, возможно, просто от зависти.

Долгое время он глядел на меня, потом сказал:

– У него пистолет.

Один из бархатно-грозных телохранителей приставил к моей спине что-то похожее на конец удилища. Ловкие руки извлекли пистолет из моего кармана и проверили, нет ли другого.

– Еще что-нибудь?

Брюнет покачал головой:

– Пока не надо.

Телохранитель положил на стол мой пистолет и подтолкнул к Брюнету. Брюнет положил ручку, взял нож для бумаг и задвинул пистолет за конторскую книгу.

– Ну, – сказал он, глядя через мое плечо. – Объяснить, что нужно делать дальше?

Один из телохранителей торопливо вышел и прикрыл за собой дверь. Другого было не видно и не слышно. Долгая спокойная тишина нарушалась далекими голосами, басовитой музыкой и почти неуловимым стуком где-то внизу.

– Выпьете?

– С удовольствием.

Телохранитель смешал у маленького бара два коктейля. Делал это он, в отличие от барменов, на виду. Принес и поставил перед нами стаканы на черных блюдечках.

– Сигарету?

– Не откажусь.

– Египетские вас устроят?

– Конечно.

Мы закурили. Выпили. У коктейля был вкус доброго шотландского виски. Телохранитель не пил.

– Мне хотелось… – начал было я.

– Простите, но ведь это не очень уж срочно, так ведь?

Брюнет мягко, по-кошачьи улыбнулся и прикрыл глаза.

Дверь отворилась, вошел второй телохранитель, за ним Синий Китель. Он бросил на меня взгляд, и лицо его побелело, как устрица.

– Этот не проходил мимо меня, – торопливо сказал он, кривя рот.

– У него был пистолет, – сказал Брюнет и выдвинул мою пушку ножом для бумаг. – Видишь? Он даже, можно сказать, угрожал мне им на шлюпочной палубе.

– Не проходил он мимо меня, босс, – так же торопливо сказал Синий Китель.

Брюнет чуть приподнял свои желтоватые глаза и улыбнулся мне:

– Ну?

– Уберите его отсюда, – сказал я. – Расправляйтесь с ним где-нибудь в другом месте.

– Это может подтвердить водитель такси, – промямлил Синий Китель.

– Ты уходил с площадки после половины шестого?

– Ни на минуту, босс.

– Это не ответ. За минуту может рухнуть империя.

– Ни на секунду, босс.

– Трудно ли обвести его вокруг пальца? – сказал я и рассмеялся.

Синий Китель по-боксерски шагнул ко мне, его кулак устремился к моему виску. Послышался глухой удар. Кулак словно бы растаял в воздухе. Синий Китель отлетел в сторону, ухватился за край стола, потом рухнул на спину. Приятно было видеть, как для разнообразия валится с ног кто-то другой.

Брюнет все так же глядел на меня с улыбкой.

– Надеюсь, вы не были несправедливы к нему, – сказал он. – Но мы еще должны разобраться с дверью, ведущей к трапу.

– Случайно оказалась открытой.

– Можете предложить другую версию?

– Не при стольких людях.

– Я поговорю с вами наедине, – сказал Брюнет, глядя только на меня.

Телохранитель взял Синего Кителя под мышки и потащил по полу, его напарник открыл внутреннюю дверь. Они вышли. Дверь закрылась.

– Ну хорошо, – сказал Брюнет. – Кто вы и что вам нужно?

– Я частный детектив и хочу поговорить с Лосем Мэллоем.

– Покажите, что вы частный детектив.

Я показал. Брюнет посмотрел и бросил мой бумажник на стол. На его обветренных губах по-прежнему играла улыбка, становящаяся наигранной.

– Я расследую убийство, – сказал я. – В прошлый четверг неподалеку от вашего «Бельведера» убит некий мистер Марриотт. Его смерть оказалась связанной с убийством женщины, которое совершил Лось Мэллой, бывший каторжник, грабитель банков и вообще крутой человек.

Брюнет кивнул:

– Я не спрашиваю, какое отношение это имеет ко мне. Полагаю, мы дойдем до этого. Может, вы скажете, как попали на судно?

– Я уже сказал.

– Это неправда, – мягко возразил он. – Ваша фамилия Марло? Это неправда, Марло. Тот парень не лжет. Людей я подбираю тщательно.

– Вам принадлежит часть Бэй-Сити, – сказал я. – Не знаю, большая или нет, но для ваших целей вам ее хватает. Некто по фамилии Сондерборг содержал там убежище. Торговал наркотиками и прятал тех, кто скрывается от полиции. Естественно, делать этого без связей он не мог. По-моему, без вас ему было не обойтись. Мэллой находился у него. Потом ушел. Ростом он почти семь футов, и прятаться ему не так просто. Думаю, он прекрасно мог бы скрыться на игорном судне.

– Вы простак, – мягко сказал Брюнет. – Если бы я хотел спрятать его, зачем мне рисковать и прятать его здесь? – Отхлебнул из стакана. – В конце концов, я занимаюсь другим делом. Не так уж легко обеспечивать бесперебойную работу такси. А в мире немало мест, где может скрыться преступник. Если у него есть деньги. Не могли придумать лучшего предлога?

– Мог бы, но зачем?

– Я не могу ничем вам помочь. Так как же вы попали на судно?

– Не скажу.

– Боюсь, мне придется заставить вас, Марло. – Зубы Брюнета сверкнули в свете медной судовой лампы. – Это не так уж трудно.

– Если я скажу, передадите вы Мэллою записку?

– Какую?

Я взял со стола бумажник, вынул оттуда карточку, написал на обороте пять слов и придвинул Брюнету. Тот взял ее и прочел написанное.

– Мне это ничего не говорит.

– Мэллою скажет.

Брюнет откинулся назад и уставился на меня:

– Я вас не понимаю. Вы, рискуя шкурой, пробрались сюда, чтобы передать через меня записку какому-то типу, о котором я даже не слышал. Это бессмысленно.

– Бессмысленно, если вы его не знаете.

– Почему вы не оставили пистолет на берегу и не поднялись на борт обычным путем?

– Поначалу я забыл его оставить. И понял, что тот парень в синем кителе меня уже не пустит. А потом встретил человека, знающего другой путь.

Желтоватые глаза Брюнета зажглись новым блеском. Он улыбнулся и промолчал.

– Этот человек не преступник, но он находится на берегу и держит ухо востро. У вас есть грузовой люк, не запертый изнутри, и вентиляционная шахта, с которой снята решетка. Вам не мешало бы пересмотреть списки своего экипажа, Брюнет.

Он пожевал губами. Снова взглянул на карточку:

– На моем судне человека по фамилии Мэллой нет. Но если насчет люка вы говорите правду, я готов вам помочь.

– Сходите убедитесь.

Брюнет не поднял глаз.

– Если будет возможность передать Мэллою эту записку, передам. Сам не знаю, почему я берусь за это.

– Осмотрите грузовой люк.

С минуту Брюнет сидел совсем неподвижно, потом подался вперед и придвинул ко мне пистолет.

– Чем я только не занимаюсь, – задумчиво сказал он, словно был один. – Я правлю городом, я избираю мэров, я подкупаю полицию, я торгую наркотиками, я скрываю преступников, я охочусь за старухами, увешанными жемчугом. Как много у меня времени. – Хохотнул. – Как много у меня времени!

Я взял пистолет и сунул в кобуру.

Брюнет встал.

– Я ничего не обещаю, – сказал он, глядя на меня в упор. – Но я вам верю.

– Конечно не обещаете.

– Вы сильно рисковали, чтобы услышать лишь это.

– Да.

– Что ж… – Брюнет сделал неопределенный жест и положил на стол руку. – Пожмите руку игрока, – мягко сказал он.

Я пожал. Рука была твердой, слегка горячей.

– Вы не скажете, от кого узнали об этом грузовом люке?

– Не могу. Но человек, сказавший мне о нем, не преступник.

– Я мог бы заставить вас, – сказал Брюнет и тут же потряс головой: – Ладно. Я поверил вам один раз. Поверю снова. Посидите спокойно, выпейте еще.

Он нажал кнопку звонка, задняя дверь открылась, вошел один из телохранителей.

– Побудь здесь. Предложи ему выпить. Будь вежлив.

Телохранитель сел и спокойно улыбнулся мне. Я закурил и допил то, что оставалось в стакане. Телохранитель приготовил мне еще один коктейль. Я выпил и закурил снова.

Вошел Брюнет, вымыл руки в углу, потом снова сел за стол и кивком головы велел телохранителю удалиться. Тот бесшумно вышел.

Желтоватые глаза пристально уставились на меня.

– Ваш выигрыш, Марло. А у меня в команде сто шестьдесят четыре человека. Что ж… – Он пожал плечами. – Вернуться можете на такси. Никто вас не тронет. Что касается вашего послания, у меня есть кой-какие связи. Я ими воспользуюсь. Доброй ночи. Возможно, я должен поблагодарить вас за то, что вы мне открыли.

– Доброй ночи, – сказал я, поднялся и вышел.

У сходен стоял другой человек. К берегу я плыл на другом такси. Сойдя с него, я сразу же направился в игорный зал и привалился к стене среди толпы.

Через несколько минут подошел Рыжий и встал рядом.

– Обошлось? – вполголоса спросил он сквозь громкие выкрики крупье.

– Благодаря тебе. Грузовой люк помог. Брюнет встревожился.

Рыжий огляделся по сторонам, потом приблизил губы к моему уху:

– Нашел своего человека?

– Нет. Но думаю, Брюнет как-нибудь передаст ему записку.

Рыжий снова посмотрел на табло, зевнул и отвалился от стены. В зал опять вошел крючконосый. Рыжий шагнул к нему, сказал: «Привет, Олсон» – и, протискиваясь мимо, чуть не свалил его.

Олсон недовольно поглядел ему вслед и поправил шляпу. Потом раздраженно сплюнул под ноги.

Как только Рыжий скрылся, я отправился к стоянке, где была моя машина.

Возвратясь в Голливуд, я поставил машину и поднялся в квартиру. Там разулся и стал ходить в одних носках, чтобы ощущать пол пальцами ног. Они до сих пор то и дело немели.

Потом сел на застеленную кровать и попытался рассчитать время. Но это было невозможно. На поиски Мэллоя могло уйти несколько часов или несколько дней. Он мог вообще не найтись, пока его не возьмет полиция. Если только возьмет – живым.

 

39

Часов в десять я позвонил миссис Грейл. Как ни странно, в это время она была дома. После долгих пререканий с горничной и дворецким я наконец услышал ее голос. Звучал он беззаботно и чуть-чуть пьяно.

– Звоню, как обещал, – сказал я. – Уже поздновато, но меня задержали дела.

– Опять продинамить хотите? – Голос ее похолодел.

– Может быть, и нет. Ваш шофер работает по вечерам?

– Он работает, когда мне нужно.

– Не заедете ли навестить меня? Я надену парадный костюм.

– С вашей стороны это очень мило, – протянула она. – А стоит ли?

Амтор прекрасно поработал над ее речевыми центрами – если только с ними что-то было не в порядке.

– Я показал бы вам гравюру.

– Только одну?

– У меня всего лишь однокомнатная квартира.

– Я слышала, что существуют и такие, – снова протянула она, потом изменила тон. – Да не старайтесь вы так. Вы прекрасно сложены, мистер. И не позволяйте никому утверждать обратное. Назовите еще раз свой адрес.

Я назвал ей адрес и номер квартиры.

– Вестибюль запирается, – предупредил я. – Но я спущусь и открою засов.

– Прекрасно, – сказала миссис Грейл. – Значит, фомку можно оставить дома.

Она повесила трубку, и у меня возникло странное чувство, будто я говорил с кем-то несуществующим.

Я спустился в вестибюль и отодвинул засов, потом принял душ, облачился в пижаму и прилег на кровать. Я мог бы проспать целую неделю. Но велел себе подняться, поставил дверной замок на стопор, чтобы он не защелкнулся, и с трудом поплелся на кухню, где приготовил стаканы и бутылку шотландского виски, которую приберегал для ухаживания с шиком.

Потом снова прилег на кровать и произнес вслух:

– Молись. Не остается ничего, кроме молитв.

Я закрыл глаза. В четырех стенах комнаты, казалось, раздавался стук лодочного мотора, в неподвижном воздухе словно бы плавал туман и шелестел морской ветер. Я ощущал тухлый, кислый запах заброшенного трюма. Ощущал запах машинного масла и видел итальянца в красной рубашке и дедовских очках, читающего под голой лампочкой. Я лез и лез по вентиляционной шахте. Я взбирался на Гималаи и всходил на вершины, а там оказывались молодчики с автоматами. Я беседовал с невысоким и почему-то очень человечным желтоглазым рэкетиром, а может, и кем похуже. Я думал о гиганте с рыжими волосами и фиолетовыми глазами – быть может, лучшем человеке из всех, кого я знал.

Я перестал думать. За сомкнутыми веками поплыли огни. Я был затерян в пространстве. Я был круглым дураком, вернувшимся после напрасных приключений. Я был стодолларовым тюком динамита, вместо взрыва зашипевшим, как приемщик ломбарда при виде долларовых часиков. Я был жучком с розовой головкой и карабкался по стене муниципалитета.

Я спал.

Проснулся я медленно, неохотно и увидел на потолке отсвет лампы. По комнате что-то мягко двигалось.

Движение было осторожным, тихим и грузным. Я прислушался. Потом неторопливо повернул голову и увидел Лося Мэллоя. В комнате были тени, и он двигался среди теней знакомой бесшумной походкой, принюхиваясь, как охотничья собака. Пистолет в его руке отливал темным, маслянистым блеском, шляпа была сдвинута на черный курчавый затылок.

Лось увидел, что я открыл глаза. Неслышно ступая, подошел к кровати и встал, глядя на меня.

– Я получил твою записку, – сказал он. – И проверял, чисто ли здесь. На улице фараонов нет. Если это засада, двоих вынесут отсюда ногами вперед.

Я шевельнулся, и Лось быстро сунул руку под подушку. Лицо его было все таким же широким и бледным, в глубоко запавших глазах проглядывало что-то доброе. Теперь он был в плаще. На одном плече треснул шов. Плащ самого большого размера был слишком тесен Лосю Мэллою.

– Я надеялся, что ты заглянешь ко мне, – сказал я. – Полиция ничего об этом не знает. Просто я хотел видеть тебя.

– Ну, смотри.

Лось подошел к столу, положил пистолет, стянул плащ и уселся в мое лучшее кресло, оно затрещало, но не развалилось. Неторопливо откинулся назад и придвинул пистолет, чтобы он находился под рукой. Вынул из кармана пачку сигарет, встряхнул ее и губами вытащил сигарету. Чиркнул спичкой о ноготь большого пальца. Резкий запах дыма пополз по комнате.

– Ты болен или что?

– Просто отдыхаю. У меня был тяжелый день.

– Дверь была не заперта. Ждешь кого-нибудь?

– Женщину.

Лось задумчиво уставился на меня.

– Она может не прийти, – сказал я. – А если придет, спроважу.

– Кто такая?

– Просто знакомая. Явится, так я отвяжусь от нее. Лучше побеседую с тобой.

Едва заметная улыбка тронула его губы. Он неловко затянулся сигаретой, словно она была слишком маленькой для его пальцев.

– Почему ты решил, что я на «Монти»?

– Благодаря одному полицейскому из Бэй-Сити. Это долгая история, и в ней много догадок.

– Полиция Бэй-Сити ищет меня?

– Тебя это беспокоит?

Лось опять еле заметно улыбнулся и слегка покачал головой.

– Ты убил женщину, – сказал я. – Джесси Флориан. Это было ошибкой.

Лось задумался. Потом кивнул:

– Убил.

– И навредил этим себе, – сказал я. – Я тебя не боюсь. Ты не убийца. Ты не хотел убивать ее. Другое убийство – на Сентрал-авеню – могло сойти тебе с рук. Но женщина, которой ты расколол череп о спинку кровати, – нет.

– Ты очень рискуешь, братец, – мягко сказал Лось.

– После того, что со мной было, меня уже ничто не пугает. Ты не хотел убивать ее, так ведь?

Взгляд Лося был настороженным. Он внимательно слушал, слегка наклонив голову.

– Пора бы тебе знать свою силищу, – сказал я.

– Поздно уже, – ответил он.

– Ты хотел узнать у нее кое-что, – сказал я. – Схватил за шею и встряхнул. Она была уже мертвой, когда ты ударил ее о спинку кровати.

Лось пристально смотрел на меня.

– Я знаю, что ты хотел узнать у нее.

– Продолжай.

– Когда мы нашли ее, со мной был полицейский. Мне пришлось выложить все начистоту.

– Что выложить?

– Все, – сказал я. – Но про сегодняшний вечер никто не знает.

Лось глядел на меня все так же пристально.

– Ладно, как ты узнал, что я на «Монти»?

Он уже спрашивал об этом. Наверное, забыл.

– Я не знал. Но самый легкий способ скрыться – это по воде. Из Бэй-Сити легко попасть на одно из игорных судов. А оттуда можно убраться насовсем. С хорошей помощью.

– Лэрд Брюнет – славный парень, – равнодушно сказал Лось. – Так мне говорили. Я с ним даже словом не обмолвился.

– Он передал тебе записку.

– Да там сколько угодно способов устроить это, приятель. Ну, когда займемся тем, о чем ты написал? Мне показалось, что ты не врешь, иначе не стал бы рисковать. Куда нам ехать?

Лось погасил окурок и взглянул на меня. На стене маячила его тень – тень гиганта. Он был так огромен, что казался нереальным.

– Почему ты решил, что Джесси Флориан прикончил я? – внезапно спросил он.

– По следам пальцев на шее. Потому что ты хотел узнать у нее кое-что и ты настолько силен, что можешь убить человека, не желая этого.

– Полиция шьет это дело мне?

– Не знаю.

– Чего же я хотел от нее?

– Ты думал, она может знать, где Вельма.

Лось молча кивнул, продолжая смотреть на меня.

– Только она не знала. Вельма слишком умна для нее.

Раздался легкий стук в дверь.

Мэллой подался немного вперед, улыбнулся и взял свой пистолет. Кто-то дернул дверную ручку. Мэллой осторожно встал и прислушался. Потом обернулся и устремил на меня взгляд.

Я сел и опустил ноги на пол. Встал. Мэллой молча, не двигаясь, смотрел на меня. Я подошел к двери.

– Кто там? – спросил я, наклонясь к косяку.

Послышался голос миссис Грейл:

– Откройте, глупый. Это герцогиня Виндзорская.

– Секунду.

Я оглянулся на Мэллоя. Тот нахмурился. Я подошел вплотную к нему и очень тихо сказал:

– Другого выхода нет. Зайди в гардеробную за кроватью и подожди. Я выпровожу ее.

Он задумался. Лицо его было бесстрастным. Терять ему было почти нечего. Страха он не знал. Страху не было места в этом гигантском теле. Наконец кивнул, взял свою шляпу и плащ, беззвучно обошел кровать и скрылся в гардеробной. Дверь затворилась, не очень плотно.

Я проверил, нет ли следов его пребывания. Ничего, кроме окурка, который мог оставить кто угодно. Я подошел к двери и отпер ее. Мэллой, войдя, снова защелкнул замок.

Миссис Грейл стояла перед дверью с легкой улыбкой, в пышном песцовом палантине, о котором упоминала. Изумрудные серьги свисали с ушей, почти утопая в белом меху. В нежных пальцах была вечерняя сумочка.

При виде меня ее улыбка увяла. Она смерила меня холодным взглядом:

– Вот оно что. Пижама и халат. Показать свою замечательную гравюру. Ну и дуреха же я!

Я посторонился, придерживая дверь:

– Дело обстоит совсем не так. Я одевался, тут ко мне заглянул полицейский. Он только что ушел.

– Рэнделл?

Я кивнул. Ложь кивком – тоже ложь, но дается она проще. Моя гостья заколебалась, потом вошла, обдав меня запахом надушенного меха.

Я закрыл дверь. Миссис Грейл неторопливо прошлась по комнате, безучастно поглядела на стены, потом резко повернулась.

– Давайте поймем друг друга, – сказала она. – Я не столь уж легкая добыча. Романы с ходу не по мне. Когда-то у меня их было слишком много. Я люблю, чтобы все делалось с тактом.

– Может, выпьете, прежде чем уйти? – Я все еще стоял, прислонясь к косяку.

– Разве я ухожу?

– Мне показалось, что вам здесь не нравится.

– Я хотела поставить все на свои места. Для этого пришлось быть немного вульгарной. Я не из каких-то неразборчивых сучек. Меня можно заполучить, но для этого недостаточно протянуть руку. Да, я выпью.

Я пошел на кухню и не особенно твердыми руками смешал два коктейля. Принес в комнату и подал один ей.

Из гардеробной не доносилось ни звука, не было слышно даже дыхания.

Миссис Грейл взяла стакан, пригубила и устремила взгляд на дальнюю стену.

– Я не люблю, когда мужчины принимают меня в пижамах, – сказала она. – Странное дело. Вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Но я могу справиться с этим. Мне часто приходилось справляться с подобными вещами.

Я кивнул и приложился к стакану.

– Большинство мужчин – грязные животные, – сказала миссис Грейл. – Собственно говоря, по-моему, и весь мир очень грязен.

– Деньги могут служить утешением.

– Так кажется, когда их нет. А на самом деле они создают новые проблемы. – Она как-то странно улыбнулась. – И забывается, как тяжелы были старые.

Миссис Грейл достала из сумочки золотой портсигар, я придвинулся и поднес ей огня. Она выдохнула струйку дыма и, сощурив глаза, посмотрела на нее.

– Сядьте поближе, – внезапно сказала она.

– Давайте сперва побеседуем.

– О чем? А – о моем ожерелье?

– Об убийстве.

В лице миссис Грейл ничего не изменилось. Она выдохнула еще одну струйку дыма, на этот раз помедленнее, более сдержанно.

– Неприятная тема. Нужно ли?

Я пожал плечами.

– Лин Марриотт был не святой, – сказала она. – Но все-таки говорить о его смерти не хочется.

И, бросив на меня долгий холодный взгляд, полезла в сумочку за платком.

– Лично я не думаю, что он был наводчиком у грабителей, – сказал я. – В полиции делают вид, будто считают так, но они часто притворяются. Даже не думаю, что был шантажистом в полном смысле слова. Смешно, не правда ли?

– Смешно? – Голос ее был очень холоден.

– В общем-то, нет, – согласился я и допил то, что оставалось в стакане. – Очень мило, что вы приехали, миссис Грейл. Но мы, кажется, сейчас не в том настроении. Я, например, даже не думаю, что Марриотт убит шайкой. Не думаю, что поехал в тот каньон выкупать нефритовое ожерелье. Даже не думаю, что нефритовое ожерелье было отобрано. По-моему, он поехал туда найти смерть, хотя считал, что едет помочь в совершении убийства. Но убийца из Марриотта был никудышный.

Миссис Грейл подалась немного вперед, улыбка ее стала какой-то безжизненной. И внезапно, почти не изменясь, она перестала быть красавицей. Превратилась в женщину, которая сто лет назад была бы опасной, двадцать лет назад – дерзкой, ну а теперь выглядела заурядной голливудской красоткой.

Она ничего не сказала, но ее правая рука теребила замок сумочки.

– Никудышный, – повторил я. – Как второй убийца у Шекспира в «Ричарде Третьем». Тот, который еще сохранял капельку совести, однако хотел получить обещанные деньги и в конце концов не пустил оружия в ход, потому что не мог решиться. Такие убийцы очень опасны. Их приходится убирать – иногда дубинкой.

Миссис Грейл улыбнулась:

– И кого же, по-вашему, он собирался убить?

– Меня.

– В это очень трудно поверить – чтобы вас кто-то так ненавидел. Еще вы сказали, что мое ожерелье не было отобрано. У вас есть доказательства всему этому?

– Я не говорил, что есть. Я сказал, что так думаю.

– В таком случае не разумнее ли было б помалкивать?

– Доказательство, – сказал я, – штука всегда относительная. Это подавляющее равновесие вероятностей. Суть в том, какое они производят впечатление. Мотив убить меня был слабоватым – я лишь пытался отыскать следы бывшей певички из притона на Сентрал-авеню в то же время, когда на ее поиски пустился вышедший из тюрьмы каторжник по прозвищу Лось Мэллой. Могло статься, что помогал ему в поисках. Найти певичку, видимо, было возможно, иначе не стоило бы убеждать Марриотта, что меня нужно убить, и как можно скорее. И он, очевидно, не поверил бы этому, если б дела обстояли не так. Но для убийства Марриотта существовал гораздо более сильный мотив, которого он не оценил из-за тщеславия, или любви, или алчности, или всего вместе. Марриотт боялся, но не за свою жизнь. Он боялся преступления, в котором принимал участие и за которое мог понести кару. Но с другой стороны, он боялся за сытое существование. И поэтому пошел на риск.

Я умолк. Миссис Грейл кивнула и сказала:

– Очень занятно. Если бы только понять, о чем вы говорите.

– Кое-кто понимает, – сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Ее правая рука снова была в сумочке. Я прекрасно понимал зачем. Но пока она не вытаскивала ее оттуда. Всему свое время.

– Давайте оставим недомолвки, – сказал я. – Мы здесь одни. Ничто из того, что скажет один, не сможет перевесить того, что скажет другой. Мы уравновешиваем друг друга. Девица из канавы стала женой мультимиллионера. По пути наверх попала в поле зрения одной злобной старухи, – возможно, та услышала, как она поет по радио, узнала голос и выследила ее, – и ту старуху нужно было принудить к молчанию. Но старуха обошлась дешево, потому что знала очень немного. А человек, который имел дело со старухой, ежемесячно посылал ей деньги, владел долговой закладной на ее дом и в любое время мог вышвырнуть старуху на улицу, – тот знал все. Он обходился дорого. Но пока все шито-крыто, это не имело значения. Однако со временем Лось Мэллой должен был выйти на волю и начать поиски своей прежней возлюбленной. Потому что этот простофиля любил ее – и любит до сих пор. Вот что странно в этом деле – трагически странно. И тут еще появляется частный детектив. Поэтому слабое звено в этой цепи, Марриотт, уже не статья расходов. Он превратился в угрозу. До него доберутся, и он расколется. Таким уж он был человеком. Поддавался нажиму. И был убит, пока не поддался. Дубинкой. Убили его вы.

Миссис Грейл вынула из сумочки руку с пистолетом. Навела его на меня и улыбнулась. Я не шевельнулся.

Но это было не все. Из гардеробной вышел Лось Мэллой с кольтом сорок пятого калибра, казавшимся игрушкой в его волосатой ручище.

На меня Лось даже не взглянул. Он смотрел на миссис Льюин Локридж Грейл. Чуть подавшись вперед, он улыбнулся и мягко заговорил:

– Я узнал голос. Восемь лет он звучал у меня в ушах – все слова, что я мог припомнить. А твои рыжие волосы нравились мне больше. Ну, здравствуй, малышка. Давно не виделись.

Она навела на него пистолет:

– Не подходи, сукин сын.

Лось замер и опустил кольт. Стоял он в двух футах от нее. Дыхание его было тяжелым.

– Мне раньше и в голову не приходило, – спокойно сказал он. – Я только сейчас догадался. Это ты выдала меня полиции. Ты. Малышка Вельма.

Я бросил подушку, но опоздал. Вельма пять раз выстрелила ему в живот. Пули вошли в тело беззвучно, словно пальцы в перчатку.

Потом она навела пистолет на меня и нажала спуск, но патроны у нее кончились. Она бросилась к лежащему на полу кольту. На сей раз я не опоздал. Не успела она смахнуть с лица подушку, как я выскочил из-за кровати и оттолкнул ее. Поднял кольт и вернулся на место.

Лось все еще стоял на ногах, но шатался. Челюсть его отвисла, руки безвольно опустились. Потом он грохнулся на колени и боком повалился на кровать. Его тяжелое дыхание заполняло комнату.

Не успела Вельма двинуться с места, как в руках у меня оказался телефон. Глаза ее были серыми, как полузамерзшая вода. Она метнулась к двери, остановить ее я не пытался. Дверь она бросила распахнутой; позвонив, я захлопнул ее. Лось был еще жив, но с пятью пулями в животе даже такому гиганту долго не протянуть.

Я снова взял телефон и позвонил Рэнделлу домой.

– Мэллой у меня, – сказал я. – Миссис Грейл пять раз выстрелила ему в живот и скрылась. Я вызвал «скорую».

– Значит, опять умничали, – только и сказал он.

Я подошел к кровати. Мэллой стоял на коленях и пытался встать, судорожно цеплялся одной рукой за одеяло. По лицу его струился пот. Веки медленно вздрагивали, мочки ушей потемнели.

Он все еще пытался встать, когда прибыла «скорая». Чтобы уложить его на носилки, потребовалось четыре человека.

– У него есть небольшой шанс, если это пули двадцать пятого калибра, – сказал врач перед уходом. – Все зависит от того, куда они попали. Но шанс выкарабкаться есть.

– Вряд ли ему этого хотелось бы, – сказал я.

Лось не выкарабкался. Скончался он в ту же ночь.

 

40

– Тебе надо было б устроить вечеринку, – сказала Анна Риордан. Мы сидели друг против друга, между нами был красно-коричневый узорчатый ковер. – Блестящие серебро и хрусталь, накрахмаленные скатерти, если они еще бывают в тех местах, где устраиваются вечеринки, свечи, женщины в своих лучших драгоценностях и мужчины в белых галстуках, официанты носятся на цыпочках с бутылками вина в салфетках, полицейские чувствуют себя неловко во взятых напрокат вечерних костюмах, как и любой бы на их месте, подозреваемые весело улыбаются и оживленно жестикулируют, а ты во главе стола неторопливо рассказываешь обо всем со своей обаятельной улыбкой и деланым английским акцентом, как у Фило Вэнса.

– Да, – сказал я. – Может, дашь мне подержать в руке кое-что, пока ты умничаешь?

Анна пошла на кухню, застучала льдом, вернулась с двумя высокими бокалами и села.

– Счета за виски у твоих знакомых дам, очевидно, невообразимые, – сказала она и пригубила свой бокал.

– И дворецкий внезапно падает в обморок, – сказал я. – Только убийство совершил не дворецкий. Он падает в обморок, чтобы потешить публику.

Я приложился к бокалу.

– История эта другого рода. Не об уме и находчивости. Слишком уж она мрачная и кровавая.

– Значит, эта женщина скрылась.

Я кивнул:

– Пока что. Дома она не появлялась. Должно быть, у нее где-то было убежище, где она переоделась и изменила внешность. В конце концов, она жила в постоянной опасности, как моряки. Ко мне она приехала одна. Без шофера. Приехала на маленькой машине и оставила ее в нескольких кварталах от дома.

– Ее поймают – если только захотят.

– Оставь. Уайльд, окружной прокурор, – человек честный. Я когда-то работал у него. Ну а если поймают, то что? На ее стороне будут двадцать миллионов долларов, миловидное личико и лучший адвокат, Ли Фаррелл или Ренненкамп. Доказать, что Марриотта убила она, будет очень трудно. На стороне обвинения будет лишь то, что выглядит серьезным мотивом, и прошлая жизнь, если они сумеют проследить ее. Под судом она, видимо, не бывала, иначе бы не вела такую игру.

– А Мэллой? Если б ты рассказал мне о нем раньше, я бы сразу догадалась, кто она. Кстати, как догадался ты? На тех двух фотографиях разные женщины.

– Да. Вряд ли даже старуха Флориан знала о подмене. Она была удивлена, когда я сунул ей под нос фотографию – ту, что была подписана «Вельма Валенто». Но возможно, и знала. Может, даже припрятала с надеждой продать ее потом мне. Фотографию какой-то девицы, подсунутую Марриоттом.

– Это всего лишь догадка.

– Наверняка было так. И Марриотт позвонил, выдумав историю с выкупом за ожерелье, потому что я был у миссис Флориан и расспрашивал о Вельме. А убит Марриотт потому, что был слабым звеном в цепи. Флориан не знала, что Вельма превратилась в миссис Льюин Локридж Грейл. Ее купили очень дешево. По словам Грейла, заключать брак они ездили в Европу, и Вельма расписывалась под собственной фамилией. Где и когда это было, он не скажет. Не назовет ее настоящей фамилии. Не скажет, где она теперь. Мне кажется, он и сам не знает, но полиция не верит этому.

– Почему не скажет?

Анна Риордан взялась за подбородок тонкими пальцами и устремила на меня взгляд подведенных глаз.

– Он так любил ее, что позволял сидеть на коленях у кого угодно.

– Надеюсь, ей доставило удовольствие сидеть на твоих, – едко сказала Анна.

– Со мной она вела игру. Она побаивалась меня. А убивать не хотела, потому что опасно убивать человека, который в некотором смысле фараон. Но в конце концов, видимо, попыталась бы, и Джесси Флориан тоже убила бы, если б Мэллой не избавил ее от хлопот.

– Наверное, это приятно, когда с тобой ведет игру красивая женщина, – сказала Анна. – Даже если существует какой-то риск. Хотя, наверное, риск существует всегда.

Я промолчал.

– Должно быть, за убийство Мэллоя ей не дадут ничего, потому что у него был пистолет.

– Конечно. При ее-то деньгах.

Глаза с золотистыми искрами пристально разглядывали меня.

– Как, по-твоему, она намеревалась убить Мэллоя?

– Она боялась его, – сказал я. – Восемь лет назад она его выдала. Он, кажется, знал об этом. Но мстить бы ей не стал. Он любил ее. Да, она намеревалась убить всех, кого считала нужным. Ей было за что сражаться. Но ведь нельзя убивать бесконечно. Она пыталась застрелить меня в моей квартире – но у нее кончились патроны. Ей следовало бы разделаться со мной там, у обрыва, когда она убила Марриотта.

– Он любил ее, – негромко сказала Анна. – Я говорю о Мэллое. Ему было наплевать, что она шесть лет не писала писем и не навещала его в тюрьме. Даже что она выдала его ради вознаграждения. Выйдя на волю, он первым делом принарядился и принялся искать ее. А она вместо приветствия всадила в него пять пуль. Он и сам убил двоих, но он любил ее. Ну и мир!

Я допил свой бокал и притворился, будто изнемогаю от жажды. Анна не обратила на это внимания.

– И ей пришлось сказать Грейлу, кем она была, но ему было все равно. Он поехал за границу, чтобы вступить с ней в брак, продал радиостанцию, чтобы не встречаться с теми, кто мог знать ее, дал ей все, что можно купить за деньги, – а что дала ему она?

– Трудно сказать. – Я встряхнул кубики льда на дне бокала, но и этим ничего не добился. – Наверное, она дала ему возможность гордиться тем, что у него, старика, красивая, соблазнительная молодая жена. Он любил ее. Черт возьми, стоит ли об этом говорить? Подобные браки заключаются постоянно. Ему было все равно, что она делала, с кем заигрывала, как жила раньше. Он любил ее.

– Как и Лось Мэллой, – негромко сказала Анна.

– Пойдем покатаемся на катере.

– Ты не рассказал мне ни о Брюнете, ни о карточках, что были в папиросах, ни об Амторе, ни о Сондерборге, ни о ключике, который вывел тебя на тропу замечательной догадки.

– Я дал миссис Флориан свою карточку. Она поставила на нее мокрый стакан. Такая же карточка со следом от мокрого стакана оказалась в кармане у Марриотта. Марриотт был аккуратным человеком. И в какой-то мере это послужило ключом. Заподозрив одно, нетрудно было выявить прочие связи, например существование долговой закладной, с помощью которой Марриотт держал старуху в узде. Что же касается Амтора, то это мошенник. Его взяли в одном нью-йоркском отеле, говорят, что он аферист международного класса. В Скотленд-Ярде хранятся его отпечатки пальцев, в Париже тоже. Как они разузнали это за столь короткий срок, не представляю. Эти парни действуют быстро, если захотят. Думаю, Рэнделл понял все довольно быстро и боялся, как бы я чего не испортил. Но Амтор не имеет никакого отношения к убийству. И к Сондерборгу. Сондерборга еще не нашли. Полагают, что он тоже был осужден, но пока уверенности в этом нет. А с Брюнетом ничего поделать нельзя. Он предстанет перед Большим жюри и откажется давать показания на основании своих конституционных прав. Ему нечего беспокоиться о своей репутации. Но в Бэй-Сити идет основательная перетряска. Начальника полиции сняли, половину сыщиков разжаловали в патрульные, и очень славный парень Норгард по прозвищу Рыжий, который помог мне пробраться на «Монтесито», снова получил свою работу. Мэр, занимаясь всем этим, каждый час меняет подштанники и ждет, когда кризис завершится.

– Тебе необходимо говорить подобные вещи?

– Влияние Шекспира. Пойдем покатаемся. После того как выпьем по стаканчику.

– Можешь допить мой, – сказала Анна, встала и протянула мне свой бокал. Она стояла передо мной с бокалом в руке, глаза ее были расширены и немного испуганы. – Какой ты замечательный! – сказала она. – Такой смелый, такой решительный и работаешь за такую ничтожную плату. Каждый бьет тебя по голове, душит, сворачивает тебе челюсть, накачивает тебя морфием, но ты держишься и даешь сдачи, пока они не свалятся. Почему ты такой замечательный?

– Давай дальше, – пробурчал я. – Высказывай все.

Анна сказала задумчиво:

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, черт возьми.

 

41

Вельму обнаружили через три месяца. Полиция не верила, что Грейл не знает, где она, и не помог ей скрыться. И все репортеры, все полицейские по всей стране рыскали по всем местам, где можно спрятаться за деньги. Однако деньги тут были ни при чем. Скрывалась она, как выяснилось, самым банальным образом.

Как-то один балтиморский сыщик с редкой, как розовая зебра, зрительной памятью забрел в ночной клуб, слушал там музыку и поглядывал на красивую черноволосую певичку, которая вкладывала в песенки всю душу. Что-то в ее лице задело у сыщика некую струну, и струна завибрировала.

Сыщик отправился в управление полиции, взял картотеку разыскиваемых и стал просматривать карточки. Добравшись до нужной, долго смотрел на нее. Затем поправил свою соломенную шляпу, вернулся в ночной клуб и разыскал администратора. Они пошли к артистическим уборным, находящимся за эстрадой, администратор постучал в одну из дверей. Сыщик оттолкнул администратора, вошел и запер дверь изнутри.

Должно быть, он ощутил запах марихуаны, потому что в комнатке плавал дым, но ему было не до того. Певичка сидела перед трельяжем, разглядывая корни бровей и волос. Брови были ее собственными. Сыщик, улыбаясь, подошел к ней и протянул объявление о розыске.

Разглядывала объявление она почти так же долго, как сыщик в управлении. Ей было о чем подумать. Сыщик сел рядом, закинул ногу на ногу и закурил сигарету. У него был хороший глаз, но в женщинах разбирался он плохо.

В конце концов певичка рассмеялась и сказала:

– Толковый ты малый, фараон. Я думала, что мой голос запоминается. Одна знакомая как-то узнала меня, услышав по радио. Но я пою с этим оркестром уже месяц, два раза в неделю идет трансляция – и никому ничего не пришло в голову.

– Я никогда не слышал вашего голоса, – сказал сыщик, продолжая улыбаться.

– Видимо, нам не удастся прийти к соглашению, – сказала она. – А знаете, сделка могла бы оказаться неплохой.

– Со мной сделки не выйдет, – сказал сыщик. – Как ни жаль.

– Что ж, тогда пошли, – сказала она, взяла сумочку и сняла с вешалки пальто. Подошла и протянула его сыщику.

Тот встал и, как джентльмен, стал помогать ей одеться. Она выхватила из сумочки пистолет и трижды выстрелила сквозь пальто в его руках.

Когда выломали дверь, в пистолете оставалось два патрона. Помешать ей не успели. Она истратила оба, но второй выстрел, видимо, был произведен рефлекторно. Ее подхватили, но голова уже свесилась к ковру.

– Сыщик умер на другой день, – сказал Рэнделл, передавая мне эту историю. – Придя в себя, он заговорил. Вот откуда мы все узнали. Не понимаю, как он мог быть столь беспечным, если не хотел заключать с ней никакой сделки. Готовность пойти на сделку заставила б его забыть об осторожности. Но мне, конечно, не хочется так думать.

Я сказал, что, наверное, дело именно в этом.

– Она выстрелила себе в сердце дважды, – сказал Рэнделл. – Я слышал утверждения экспертов, что это невозможно, однако не сомневаюсь, что так и было. И знаете, что еще?

– Что?

– Она совершила глупость, застрелив сыщика. Нам не удалось бы добиться обвинительного приговора при ее внешности, деньгах и тех рассказах о назойливых преследованиях, что сочинили бы высокооплачиваемые адвокаты. Бедная девушка из притона стала женой богача, и стервятники, знавшие ее когда-то, не давали ей покоя. Что-нибудь в этом роде. Черт, Ренненкамп притащил бы на суд полдюжины старух из бурлеска, и те каялись бы, что шантажировали ее годами, притом так, что предъявить им обвинение было бы невозможно, но присяжные клюнули бы на это. Она поступила умно, удрав и ничего не сообщив Грейлу, но еще умнее было бы вернуться домой, когда ее накрыли.

– Вы полагаете, она оставила Грейла в неведении?

Рэнделл кивнул.

– Как по-вашему, у нее была для этого какая-то причина?

Он уставился на меня:

– Готов принять любое объяснение.

– Она была убийцей, – сказал я. – Но и Мэллой тоже. А он вовсе не был отъявленным мерзавцем. Может, тот балтиморский сыщик сам был не очень уж чист. Может, она увидела единственную возможность – не удрать – она уже устала скрываться, – а сделать добро единственному человеку, который делал добро ей.

Рэнделл удивленно воззрился на меня с разинутым ртом:

– Черт возьми, для этого незачем было убивать полицейского.

– Я не говорю, что она была святой или сколько-нибудь щепетильной. Нет. Она не покончила бы с собой, не окажись загнанной в угол. Но то, что она совершила, избавило ее от возвращения сюда, на скамью подсудимых. Ведь если подумать, кто больше всех пострадал бы от этого суда? Кому он принес бы больше всего огорчений? И кто, чем бы этот суд ни кончился, заплатил бы за это представление самую большую цену? Старик, любивший ее без меры и благоразумия.

– Сентиментальщина, – резко сказал Рэнделл.

– Да, теперь и мне это кажется сентиментальным. Возможно, причина совсем не в этом. Всего доброго. Мой розовый жучок не возвращался?

Рэнделл не понял, о чем я говорю.

Я спустился в лифте и вышел на крыльцо муниципалитета. Стоял прохладный, очень ясный день. Видно было далеко – но не так далеко, как ушла Вельма.

Ссылки

[1] Виски-сауэр – коктейль из виски с лимонным соком и сахарным сиропом.

[2] Декоративный кустарник семейства молочайных.

[3] Уильям Хейс (1879–1954) – председатель цензурного комитета в Голливуде в 1930-е годы. Его именем был назван этический кодекс кинопроизводства, действовавший в Голливуде до 1960-х.

[4] Кулидж, Джон Калвин (1872–1933) – тридцатый президент США (1923–1929).

[5] Плотина Гувера (плотина Боулдер) – уникальное гидротехническое сооружение, бетонная арочная плотина высотой 221 м, построенная в 1930-е гг. на реке Колорадо около города Боулдер.

[6] Аллюзия на новеллу Натаниэля Готорна «Великий Каменный Лик» (1850); в ее финале на высокой скале проступают черты невозмутимого лица.

[7] Имеется в виду архитектурный стиль, в XVIII в. позаимствованный американскими колонистами из Англии времен Георга I (1660–1727), Георга II (1683–1760), Георга III (1738–1820).

[8] Имеется в виду американская актерская династия, в которой особенно выделялся Джон Бэрримор (1882–1942) – крупнейший трагик начала XX в.

[9] Аллюзия на то, что спонтанный танец знаменитой танцовщицы Айседоры Дункан (1877–1927) не мог быть заснят, а также на ее нефотогеничность.

[10] Кэрри Нейшн (1846–1911) – активистка американского общества трезвости; одевалась во все черное и носила с собой топорик, чтобы разбивать бутылки в барах.

[11] Мэй Уэст (1893–1980) – американская актриса, секс-символ 1930-х гг.

[12] Кэрол Ломбард (1908–1942) – кинозвезда, жена Кларка Гейбла.

[13] Доктор Фелл (1625–1686) – ректор оксфордского колледжа Крайстчерч, герой популярной эпиграммы Томаса Брауна, благодаря которой имя Фелла стало синонимом необъяснимой неприязни.

[14] Аллюзия на историческое предание о том, как Георга, сына герцога Йоркского, в 1477 г. утопили в бочке мальвазии по приказу его брата, будущего короля Ричарда III (см., напр., «Ричард III» Шекспира).

[15] Борис Карлофф (1887–1969) – голливудский актер в 1930-е гг., специализировался на ролях страшных злодеев.

[16] Доктор Торндайк – юрист и доктор медицины, герой романов Ричарда Остина Фримена (1862–1943), специалист по ядам.

[17] Рудольф Валентино (1895–1926) – американский актер итальянского происхождения, знаменитый герой-любовник немого кино.

[18] Юго-восточные штаты США, оплот евангельского протестантизма и консервативных ценностей.

[19] Уильям Мак-Кинли (1843–1901) – двадцать пятый президент США (1897–1901).

[20] «Roses of Picardy» – популярная английская песня Первой мировой войны (текст Фредерика Уэзерли, музыка Гайдна Вуда).

[21] «Stairway to the Stars» – популярная песня Мэтти Мэлнека и Фрэнка Синьорелли на слова Митчелла Пэриша, джазовый стандарт. Первое известное исполнение – оркестром Глена Миллера в 1939 г. (вокал – Рэй Эберли).

[22] Аллюзия на этикет ухаживания: холостяк, приглашая женщину к себе домой, обещает показать ей предметы искусства.

[23] Фило Вэнс – частный сыщик, герой романов американского писателя Уилларда Хантингтона Райта (1888–1939), публиковавшегося под псевдонимом Вэн Дайн.

[24] Аллюзия на: «…этот человек любил без меры и благоразумия» (У. Шекспир. Отелло. Д. V, сц. 2. Перев. Б. Пастернака).