Количество народу для вторника было вполне приличное, но никто не танцевал. Часов около десяти оркестрику из пяти человек надоело наяривать никому не нужную румбу. Ударник бросил палочки и потянулся за стаканом, остальные ребята закурили и сидели со скучающим видом. Я прислонился боком к стойке бара, который находился у той же стены, что эстрада, и стал вертеть в руках стаканчик текилы. Главные события разворачивались вокруг средней из трех рулеток, стоявших в ряд у дальней стены.

Бармен по другую сторону стойки тоже прислонился к ней неподалеку от меня.

– Ну, рыженькая дает, – сказал он.

– Горстями ставит, – отозвался я, не глядя на него. – Даже не считает.

Рыжая девушка была высокой. Я видел яркую медь ее волос среди зевак, обступивших рулетку. Рядом маячила прилизанная голова Лу Харджера. Играли, по-видимому, стоя.

– Не играете? – осведомился бармен.

– По вторникам – нет. Не повезло мне однажды во вторник.

– Да? Вы как любите – покрепче или разбавить эту штуку?

– Разбавляй не разбавляй, – сказал я. – Забирает почище динамита.

Он усмехнулся. Я отхлебнул текилы и сделал гримасу.

– Интересно, ее специально такой забористой придумали или случайно вышло?

– Вот уж не скажу, мистер.

– Какие здесь высшие ставки?

– И этого не скажу. Наверно, от настроения босса зависит.

Столы с рулетками располагались за низкой загородкой из позолоченного металла; игроки же толпились по эту сторону загородки. У среднего стола возникла какая-то суматоха. Несколько человек, игравшие за крайними столами, прихватили свои фишки и двинулись туда.

Потом послышался отчетливый и очень вежливый голос, с легким иностранным акцентом:

– Будьте любезны подождать, мадам. Мистер Каналес сию минуту подойдет.

Я двинулся туда и протиснулся к загородке. Возле меня стояли голова к голове два крупье. Один медленно водил лопаточкой взад-вперед по столу рядом с неподвижной рулеткой. Смотрели они на рыжую девушку.

На ней было черное вечернее платье с большим вырезом, открывавшим безукоризненные белые плечи. Назвать ее красивой – это было бы, пожалуй, чересчур, но хорошенькой – явно недостаточно. Она опиралась на край стола возле рулетки. Длинные ресницы вздрагивали. Перед ней лежала большая куча денег и фишек.

Рыжая раздраженно, должно быть, уже не в первый раз, требовала:

– Давай крути. Работай! Как брать – вы тут как тут, как платить – вас нет.

Один из крупье – высокий, смуглый, равнодушный – улыбнулся холодной, ровной улыбкой.

– Мы не можем принять вашу ставку, – сказал он спокойно и отчетливо.Может быть, мистер Каналес... – Он пожал плечами.

– Это же ваши деньги, ловчилы. Не хотите отыграться?

Тут я опять заметил Лу Харджера. Он облизал губы, глядя на груду денег горящими глазами, положил руку рыжей на плечо и попытался успокоить ее:

– Подожди Каналеса...

– К черту Каналеса! Я разогрелась и не намерена остывать.

Позади столов открылась дверь, и вошел хрупкий, очень бледный человек.

У него были прямые, тусклые черные волосы, матовая белая кожа, высокий выпуклый лоб, непроницаемые глаза. Тонкие усики прочерчивали две резкие линии почти перпендикулярно друг другу и опускались ниже уголков рта на целый дюйм. Они придавали лицу восточные черты.

Он проскользнул позади крупье, остановился у угла среднего стола, взглянул на рыжую девушку и потрогал кончики усов пальцами с лиловатыми ногтями.

Внезапно он улыбнулся, но через секунду уже казалось, будто он в жизни никогда не улыбался. Он заговорил негромко и насмешливо.

– Добрый вечер, мисс Гленн. Разрешите кого-нибудь послать с вами, когда поедете домой. Не хотелось бы, чтобы эти деньги попали в чужие карманы.

Рыжая девушка взглянула на него не слишком любезно.

– Я не ухожу – разве что вы меня вышвырнете.

– Не уходите? А что бы вы хотели еще?

– Сделать ставку – ты, черномазый!

В зале повисла мертвая тишина. Не то что шума толпы, шепота не было слышно. Лицо Харджера постепенно становилось цвета слоновой кости.

На лице Каналеса не отразилось ничего. Он поднял руку, медленным, аккуратным движением извлек из смокинга толстый бумажник и бросил его перед высоким крупье.

– Десять тысяч, – произнес он тихим шелестящим голосом. – Это мой предел.

Высокий крупье взял бумажник, раскрыл его, достал две пачки хрустящих банкнот, пробежал пальцами по краям, закрыл бумажник и подвинул его на край стола к Каналесу.

Каналес не пошевельнулся, чтобы его взять.

– Ставь на красное, – распорядилась рыжая.

Крупье перегнулся через стол, тщательно собрал ее деньги и фишки и передвинул их на красное. Затем взялся за колесо рулетки.

– Если нет возражений, – сказал Каналес, ни на кого не глядя, – играем только мы вдвоем.

Головы вокруг закивали, но никто не вымолвил ни звука. Крупье раскрутил колесо и легким движением левой руки отправил шарик по желобу. И сразу подчеркнуто демонстративно опустил руки на край стола.

Глаза рыжей девушки блеснули, губы раскрылись.

Шарик скатился по желобу, скользнул по скату колеса и затарахтел вдоль металлических зубчиков. Движение прекратилось внезапно, с сухим щелчком: шарик упал рядом с двойным зеро, на красный номер 27, колесо замерло.

Крупье взял лопатку, медленно передвинул через стол к ставке рыжей пачки Каналеса и отгреб всю груду от рулетки.

Каналес спрятал бумажник в нагрудный карман, повернулся и неторопливо вышел из комнаты.

Народ ринулся к бару, я тоже отошел от загородки.