— Уйди, — я схватила прут, загораживающий дорогу, и попыталась вырвать его из рук ухмыляющегося Прыща, — Пропусти, мне надо!

И чего этот гад прицепился именно ко мне? Сил нет, как надоел! Обзывается при всех, и не побьешь его, он сильнее и всегда побеждает.

Прыщ, как обычно, решил меня позлить, гоготнул и отпрыгнул, дергая палку на себя — я ее не выпустила, и меня развернуло спиной к загону, где нервно похрюкивали дипроды.

— Ты где должна быть, Пустоглазая? — он мотал палку из стороны в сторону, и меня трепало туда-сюда.

Если сдамся, то он этим прутом отлупит меня и погонит к бабам-зудай ягоды собирать, потому я вцепилась, как клещ. Не выпущу, не сдамся! Упираться в землю, тянуть на себя. Наплевать, что Прыщ старше и что руки болят, пусть не сейчас, но все равно когда-нибудь будет, как я хочу!

— Нам нужно, — проговорил растерянный Мыш, наблюдавший за поединком со стороны. — Дипрод Талиши… заболел.

Он никогда не помогал мне, когда мы дрались с Прыщом, потому что был мелким, пухлым, слабым, хотя он тоже старше меня. Дипроды за моей спиной разволновались, теперь они не хрюкали, а трубили, как когда нападают на войне — Эу-эу.

— Тебе, — Прыщ дернул прут, — Надо, — еще раз дернул. — Собирать ягоды! С другими бабами-зудай.

— Сам и иди! Чего ты ко мне пристал? Влюбился?

О, как его скривило! Прыщ от негодования ослабил хватку, я вырвала прут и шлепнулась на мягкое место. Прыщ захохотал. Весело ему не было, он выдавливал смех, чтоб меня позлить.

— В тебя что ли, Пустоглазая? Во насмешила! — он сделал строгое лицо, посмотрел с интересом. — Хоть ты и страшная, когда вырасту, выберу тебя на свадебный день, победю и… — он дернул бедрами туда-сюда, поддел дорожную пыль пальцами ноги и швырнул мне в лицо.

Я залилась краской, вскочила и рванула за ним по вытоптанной поляне к лесу.

— Красный рак! Красный рак! — улепетывая, радостно вопил он.

Глаза застилала багровая муть. Догнать. Сбить с ног. С хрустом вогнать кулак ему в нос, как учил мастер Тайге, а потом с упоением лупить эту отвратительную рожу. Вот тогда ты у меня посмеешься!

— Талиша, хватит! — прокричал Мыш. — Он тебя дразнит, чтоб ты гонялась.

Ну и пусть! Вот она, его спина, совсем близко. Падай, падай, падай! Споткнись и упади! Давай же! То ли Прыщ поддался, то ли и правда споткнулся — колени его подкосились, но он не распластался, кувыркнулся. Я налетела на него, когда он вставал, прыгнула на спину, обхватывая руками и ногами, и мы покатились по траве с небольшого пригорка. Небо-земля-небо-земля. Крапива хлестнула по щеке. Хоть было и неудобно, я старалась добраться до горла Прыща. Он понял, что я не отступлю, и пытался ударить локтем, но не доставал.

Когда скатились с пригорка, он придавил меня спиной к траве и проговорил с торжеством:

— Сдавайся, Пустоглазая.

Пусть думает, что сдаюсь. Я разжала руки, ноги выпрямила. Когда этот мерзкий червь уже думал, что победил, рывком согнула их в коленях, поднимая и себя, и его, толкнула тело вперед, проскальзывая под Прыщом. Обхватила его горло рукой, согнула ее в локте и принялась душить, как показывал мастер Тайге.

— У меня имя есть, — прорычала я, сгибая руку все больше и больше. — Слышишь, Прыщ гнойный?

— От…пусти… — прохрипел Прыщ и попытался дотянуться до моего лица, но я щекой прижалась к его спине, и он трепал меня за волосы, но боли не было.

— Проси прощения.

— Талиша, прости… По… пощады…

Отпустила я его, когда он начал обмякать. Он откатился в сторону, встал по-собачьи, закашлял, зыркнул злобно.

— Ведьма, — прохрипел он. — Я это запомню…

— Правильно, запомни, — кивнула я, отряхиваясь.

— Пустоглазая тварь, — не унимался он. — Выродок мягкотелых! Ведьма!

— Сам ты ведьма, — проговорил подоспевший Мыш.

— Наколдовала, — Прыщ сплюнул в траву. — А ты вообще заткнись, мягкотелый! Тебя давно надо было дипродам скормить!

— Не лезь к нам больше, — сказал Мыш примирительно.

— Да кому вы нужны! Два урода!

— Вот я тебе сейчас! — я шагнула к Прыщу, чтоб пнуть его в живот, но он вскочил и побрел к фисташковым деревьям, за которыми виднелись шатры стойбища.

Мыш подождал, пока Прыщ отойдет, и прошептал:

— Я, правда, никому не скажу, потому что ты мой друг… Это ж круто, быть колдуном! Ну, скажи, ты — ведьма?

— Ты думай, что несешь! — я замахнулась на него, но опустила руку. — Ну, какая с меня ведьма? Колдунов звери боятся, а меня любят. Если б я могла колдовать, Прыщ бы у меня давно жабой прыгал.

— А ты пробовала?

— Что?

— Ну, колдовать на жабу.

— Нет.

Мы переглянулись и уставились в спину Прыщу, который ковылял к фисташковым деревьям.

— Не умею колдовать, — призналась я. — Правда.

Мыш поднял пухлые руки над головой и принялся плавно рисовать ими круг:

— Я видел, колдун в стойбище мягкотелых так делал. И вот так, — он будто стряхнул с пальцев воду. — Может, представить надо? Попробуй, вдруг получится.

— Ладно, — я посмотрела на Прыща, взмахнула руками и вообразила, как он зеленеет, сморщивается, глаза на макушку переползают.

С Прыщом ничего не случилось — не удалось наше колдунство. Мыш вздохнул, я почувствовала себя дуб-деревом.

— Он этого не забудет, отомстит нам, — сказал Мыш.

— Тебе-то что?

Хотелось напомнить Мышу, что он никому ненужный слабак, но я не стала — какой-никакой, а все-таки друг. К тому же тело начало отходить после драки. Когда дерусь, мне вообще никогда не больно. Сознание могу потерять, да, если в живот ударят, под ребра. Мастер Тайге называет таких людей — амок. Или это способность? Надо спросить. Он говорит, это хорошо, потому что не отвлекаешься на болючие оплеухи, и плохо из-за того, что не чувствуешь, что пора остановиться, сразу падаешь мертвым.

Тело будто бы оживает по кускам. Печет щека, которую обожгла крапива. Коленка ноет. Нога. Ребра. Что-то с глазом. Скоро будет трясти, лучше чуть-чуть подождать, пока отпустит. Я уселась в траву, сорвала стебелек, разжевала его. Во рту стало кисло-сладко, как от недоспевшего арбуза.

Прошлым летом мы напали на село, где они росли, и мне немного досталось арбуза. С тех пор мы с Мышем называем абрузиками такие сочные стебельки.

Мыш сел рядом, посмотрел с сочувствием, коснулся своей щеки:

— Талиша, у тебя это…

— Фингал?

— Ага.

— Не страшно. Видел, как я Прыща разделала? Он еле шел! Надо было сильнее его помять.

— Пожалела?

— Я? Я — пожалела?! Зарги не жалеют. Слушай, может, тебе к мягкотелым уйти? Тебе с ними лучше будет.

Он насупился и мотнул головой. Обиделся? Не хотелось его обижать, и я поспешила исправиться:

— Я буду без тебя скучать… Нет, не уходи. Тебе нельзя, ты слишком… Слишком зарг. Слушай, — я развернулась к нему, убрала с лица спутанные пряди волос. — Я и правда урод?

Мыш впился в меня взглядом, будто в первый раз увидел. Шумно поскреб в затылке, сморщил лоб и выдал:

— Да не очень.

И снова захотелось его ударить, но я не стала. Он ведь прав, у меня зеленые глаза, а не карие, как у всех заргов. Пустые. И кожа противного бледного оттенка, я краснею, когда злюсь, и все смеются, обзывают вареным раком. Наверно, моя мать была мягкотелой. Если меня к ним запустить, интересно, догадаются, кто я?

Но ведь в остальном ведь я — зарг! Волосы и брови такие же черные, узкое лицо, тонкий нос — все как у правильного зарга! И душой я самый-самый зарг. Всем им докажу, всем, кто смеется. Если кто выберет меня в свадебный день, буду биться до последнего и выйду из схватки победителем. Тогда я стану темлойн, свободной женой, мне позволят надеть панцирь, и Рока выкует мне меч. Хочу легкий и изогнутый, когда попробует крови, назову его Зар. И никакой мужчина не будет иметь надо мной власти, я сама буду выбирать мужей, и смогу уйти, если надоест. Буду, как и другие темлойн, сражаться, а не рожать и в шатрах сидеть, как женщины-зудай.

— Когда свадебный день? Завтра? — уточнила я, глядя на подрагивающие пальцы.

— Ага. Пойдешь смотреть? Бабы говорят, наш шад хочет жениться на шадди мягкотелых. Она у них смешным словом называется как же… кряжка…

— Княж-на, — вспомнила я. — А шад ихний — книязь. Конечно пойду, хочу посмотреть, как дерется мягкотелая. Говорят, не все они трусы, у них есть воины, сильные, как зарги.

Мыш скривился:

— Баранье стадо. Зачем шаду в жены овца? Наших мало?

— Не знаю, — я дернула плечом и скривилась, представляя бледную хилую мягкотелую.

— Пойдем, что ли, к дипродам.

Мы взбежали на пригорок и рванули к стойлу, сбитому из бревен. Конечно же, я обогнала Мыша, перемахнула через ограду, приземлилась возле огромного самца с длинным седым гребнем вдоль хребта, похлопала по панцирной боковой пластине.

— Привет, Даки!

Дипрод дернул ушами, повернул здоровенную башку — раза в три больше моей — вытянул коротенькую шейку, я почесала нежную кожу между шейными пластинами. От удовольствия зверюга смежила веки, задергала хоботком и захрюкала.

— Сильный старик Даки! — приговаривала я, гладя складки его хоботка, очищая веки от прикипевшей грязи.

Дипроды жили столько же, сколько люди. Большие дети выбирали себе детеныша и воспитывали. Зверь вырастал в три раза больше человека, но хозяина все равно слушался. Если, конечно, правильно воспитывать.

Девчонкам дипрод не положен — зачем он будущей зудай? — кроме тех, кто хочет быть темлойн, как я. Но даже мне нормальных детенышей не досталось, и дали полудохлую самочку. Но ничего, я ее выхожу, выкормлю, будет сильная и послушная, вместе на войну пойдем.

Мыш залез на забор и не решался спрыгивать — а вдруг затопчут дипроды? Стыдный у меня друг, трусливый. Надо будет его перевоспитать.

Почти все дипроды спали, лежа на земле, будто множество каменных глыб. Две самки бодались безрогими лбами и пытались сдвинуть друг друга с места.

Перед тем как переступить невысокую ограду и пойти к молодняку, я села на спину к спящей мамаше моей девочки, разогнала мух, почесала за маленьким розовым ухом. Дипродиха вздохнула и замурчала, ее хоботок затрепетал, шерсть на хребте заколыхалась.

— Спи, пойду-ка я Тишу проведаю.

Дипродыши напоминали здоровенных свиней: такие же безволосые, только вместо пятаков — морщинистые хоботки длиной в две ладони. Пластины брони у них начнут нарастать года через три. С хрюканьем и повизгиваньем мелкота ломанулась ко мне, оттеснила к забору. Каждый дипродыш тянул морду, получал свою порцию ласки, потом уходил — будто понимал, что больше не получит.

Тиша, самая маленькая из всех, грустно стояла в сторонке. Наконец я протолкнулась к ней, обняла, погладила по голове:

— Что ж ты, моя хорошая, опять загрустила?

Тиша издала смешной прерывистый звук: "м-м-м-м", будто жаловалась на что-то.

— Ты голодная? Эти свинорылы сожрали все вкусное, а тебе не оставили?

"М-м, м-м". Показалось, что она соглашается. Придется ее подкармливать, а то так и не вырастет.

— Ну, идем со мной, прогуляемся!

Тиша взвизгнула и побежала впереди, едва не сбивая с ног. Остальные дипродыши рванули следом, радостно похрюкивая. Задрожала земля. Сначала я подумала, это потому, что дипроды побежали, но нет. Мыш заорал:

— Талиша! Кто-то приехал, побежали смотреть!

Вот демон, я Тишку выгулять пообещала! Но с другой так посмотреть хочется! Вон, на стойбище уже ор поднялся. Я посмотрела на Тишку, она приуныла, повесила хоботок. Пришлось обнять ее и пообещать тыкву или грибов. Говорят, звери глупые и ничего не понимают, но я-то знаю, еще как понимают! Тишка успокоилась и вприпрыжку помчалась к другим детенышам, с разбегу толкнула лбом самца, который в два раза крупнее, он чуть не упал. Я улыбнулась, радая за нее. Ну вот, она просто скучала!

— Ну, ты что? — спросил Мыш.

— Бегуууу! — я перепрыгнула через ограду, и мы наперегонки побежали к стойбищу, где кричали, бранились, лязгало железо.

Что же там такое может быть?

Прямо к шатрам мы идти побоялись — нам могло влететь из-за того, что мы сбежали от зудай и не стали собирать землянику, — обогнули обжитую поляну, сначала засели под дубами в лесу, потом перебежали к зарослям шиповника, от них ползком — к другим кустам, а дальше точно так же, на пузе — к крайнему шатру. От него я думала добежать до следующего, а там уже будет виден колодец, возле которого обычно происходит все самое интересное: наказывают провинившихся, хвастаются трофеями и добытыми рабами. Свадебный день проводится ближе к шатру шада.

Близко подобраться не получилось, потому что сразу за первым шатром сидели наши, да не просто сидели, а затаились с обнаженными мечами. Лучники положили луки так, что могли их схватить мгновенно. Значит, что-то стряслось серьезное, аж сердце заколотилось. Только мы собрались высунуться из-за шатра, за которым притаились, как ближайший лучник обернулся, и мы опять спрятались.

Но я успела увидеть не только широкий второй шатер и третий, но и кусок поляны между ними, где толпились наши вперемешку с мягкотелыми, приехавшими на лошадях. В гомоне слов было не разобрать, одно ясно — все взволнованы. Неужели снова война?

Набег — ничего страшного. После набега обычно все возвращаются живыми, да еще с добычей, а вот война… Сначала мы долго шли на север, всю зиму. Я не понимала, зачем и куда, никто ничего толком не объяснял. Из обрывков разговоров стало понятно, что нас позвал шад мягкотелых, мы поможем ему воевать, он отдаст нам землю, которая станет нашим новым домом. Наш шад согласился, и мы пошли.

Я войну не видела, дети и самые слабые зудай сидели в шатрах, а мужчины, зудай посильнее и даже рабы ушли на войну, а вернулись не все. Все, кто был добр ко мне, погибли. Зато мы теперь здесь, среди людей, в лесу, где много дичи, ягод и грибов. Раньше помногу дней бродили по пустоши, где нет воды, мы хотели пить, дипроды падали на колени, и приходилось их убивать. Если мы находили лес, то там водились ацхары или другая дрянь… Зарги сильные и храбрые, но ацхары — скорее демоны, чем люди, они умеют колдовать, и нам приходилось отступать. Снова и снова отступать. Дальше и дальше на север.

При мысли об ацхарах сжались кулаки, но долго злиться я не стала, потому что гомон стих и донесся голос кого-то их мягкотелых. Говорили они странно, грубо, что ли, как собаки лают.

— Прошу принять к сведению, что у нас так не принято! Потому требую вернуть пленницу.

Что такое "принять к сведению"? Кто такая пленница?

Ответил сам шад Адалай:

— Ты подарил нам эту землю. Мы помогли тебе победить. Земля наша, законы на ней — наши. Мы не грабим ваших людей. Да. Я вправе взять жену, какая мне понравится. Но тут нет наших, а мне нужна благородная, если говорить по-вашему. Вот я и выбрал.

Чужак проговорил, понизив голос, и я расслышала только:

— Я насыплю тебе золота столько, сколько она весит.

— Мягкотелые слишком любят золото. Оно бесполезно и быстро гнется.

— Мои кузнецы выкуют вам сотни мечей…

— Наши кузнецы лучше, а мечи крепче. Слушай, книязь, это моя земля, ты сам так сказал. Я выбрал себе жену и не отдам ее тебе.

Книязь еще что-то предлагал, но шад отказывал. Тогда чужак воскликнул:

— Если ты не вернешь ее, будет война. Я перебью всех твоих людей, включая женщин и младенцев, а тебе выколю глаза. Ты останешься один, последний из своего народа, и никто не поможет тебе сдохнуть.

— Запомни, книязь, зарги не жалеют. Ни себя, ни других, только — дипродов. Вы слышали, он говорит, чтоб я вас жалел!

Наши воины рассмеялись, а когда хохот стих, кто-то залаял, передразнивая говор чужака. Мягкотелых гнали под лай, свист и улюлюканье, в них летели камни, объедки и собачье дерьмо. Мыш, стоящий рядом, пританцовывал:

— Так их! Слышала? Мягкотелый говорил, нас жалеть! Почему его шад не убил?

Я пожала плечами, глядя, как улепетывает последний всадник. Доносился многоголосый хохот и собачий лай. Мыш тоже веселился, а мне было нерадостно, не хочу больше войны!

— Эй, ты чего? — удивился Мыш и поковылял за мной прочь от стойбища.

— Ничего. Надо Тишу покормить и выгулять, пойдем.

— Ты мягкотелого, что ли, испугалась?

Я не удержалась, толкнула Мыша — он упал.

— Дуб-дерево! Я никого не боюсь! Я ацхара не боюсь, не то что мягкотелых! Мы сильнее, это они нас пусть боятся.

Расправив плечи, я зашагала прочь, оставив Мыша позади. Самое плохое было, что он прав. Да, я боялась мягкотелых. Точнее, боялась не именно их, а не хотела умирать, потому что тогда никогда не стану темлойн, и никто не увидит, что я это могу.

Там где мы жили раньше, людей мало — все уходят оттуда, потому что воды нет и ацхары наступают. Там одни наши, зарги. Мягкотелые — севернее. Но ближе к нам их мало: и мы треплем, и ацхары. А здесь…

Вспомнилось стойбище мягкотелых, которое мы проходили еще до войны. Каменные шатры с блестящими дырками. Очень много таких шатров. Как они называются? До-ма. Мы текли рекой, а мягкотелые попрятались в до-мах и таращились на дипродов из дырок. Потом мы уперлись в скалу, которую сложили люди. Как говорил мастер Тайге, за ней от нас и от других прячутся мягкотелые. Очень много домов. А еще я видела ихних воинов в красной одежде. Не одежде, они в блестящем панцире и шапке, а это яркое — сверху. Красивое. У них много ярких вещей и вкусной еды. Тетки не носят штанов, они все в платьях.

Но больше всего меня поразило другое. Девочка лет пяти-шести, уже большая, увидела нас и пустилась наутек, но упала и расшибла коленку. К ней подбежала тетка, я думала — отлупит за неуклюжесть, но нет! Девка ревела, как младенец, а тетка… Обнимала ее! И жалела. Дети у них живут с теми, кто их породил. Аж противно стало. Хотелось подойти и дать пинка обеим. Шесть лет — и так реветь ни с чего! Да пусть даже с чего, все равно стыдно.

Да, прав Мыш, глупо их, нытиков, бояться. Мой трусливый друг и то смелее.

***

Барабаны громыхали так, что глаза на лоб лезли. Барабанщики были в середине большой поляны напротив шатра шада Адалая, где черными угольями нарисовали Паука и Знаки Богов — странные треугольники, квадраты, закорючки, смысл которых знал только шаман. Шатры окружали поляну, как хоровод, как круги на паутине. Люди тоже встали хороводом вокруг поляны. Девушки были с одной стороны, рядом со мной и Мышем. Парни, которые хотели взять себе зудай — напротив. И тем, и другим выдали деревянные мечи, чтоб, когда дерутся, они не поранили друг друга. Смотреть, как они дерутся, будет мастер Тайге.

С двух сторон от барабанщиков сложили хворост и бревна для костра, котлы, где мариновалось мясо с бобами, уже ждали своего часа. Мужчины катили бочку с питьем, от которого человек становится дурным и веселым. Такие бочки еще давно подарили мягкотелые, шад разрешал пить из них на праздники. У нас с Мышем было другое занятие этим вечером, но ночью мы рассчитывали вернуться и отведать горяченького.

Хоть миновали день и ночь, все время вспоминался книязь, и как он грозился. Встав на цыпочки, я осмотрела стойбище, и дух захватило. Ух, сколько нас много! Как капель в море. Гудит, колышется море людей — мощное, гулкое. Надо будет — хлынем и сметем любого врага. Нас так много, что мягкотелые дрогнут, когда только увидят! И я — часть великого народа! Вместе мы — несокрушимая сила.

Грохот барабанов стих, и все затаили дыхание. На середину поляны вышел шад Адалай. Красивый, молодой, голый до пояса, босой, в кожаных штанах. Сииильный, красивый! А мускулы у него какие! Ни у кого больше таких нет, даже у мастера Тайге. На груди шада была татуировка — оскалившийся Изгнанный Защитник с алыми глазами и крыльями, как у питриса. А на спине — черный Паук. Когда старый шад сгинул на войне, Адалай победил всех братьев и стал новым шадом.

— Твердый, как камень, смертоносный, как паук! — крикнула его старшая жена, сотни глоток подхватили эти слова, принялись повторять снова и снова, и сам воздух дрожал от грохота голосов.

Все смолкли, когда мастер Тайге склонился перед шадом и протянул меч. Настоящий, стальной. Шад взял его и воздел над головой. Зарги восторженно закричали — несметное множество голосов слилось в один, я тоже не удержалась, вскрикнула, крутанулась, хлопнула в ладоши. Мыш таращился, разинув рот.

Когда вывели шадди мягкотелых, взрослые вышли вперед, и нам пришлось расталкивать их, чтоб увидеть поединок. Мыш скривил губы и и разочарованно сплюнул. Н-да. Я представляла гордую воительницу, идущую навстречу судьбе, а вывели…

Она была бледной даже по сравнению со мной. Не только глаза у нее были пустыми, но и волосы — светлыми, будто седыми. Нарядили ее в праздничные белые штаны и светлую жилетку из пушистого меха ламы. Не девушка, а бледное пятно. Тьфу, смотреть противно! И что шад в ней нашел? Это ведь за нее книязь золото предлагал! Я взяла бы.

Тайге протянул ей меч, она дернула головой, как умирающая птица, взяла его. От стыда я закрыла рукой лицо. Кто… Кто так держит меч?! Зачем она ему? Такая хилая женщина и родить будет неспособна!

Зарги неодобрительно взвыли.

Шад широким шагом направился к ней, играя мечом. Она растопырила ноги, повернулась к жениху, направила на него дрожащий меч. Шад улыбнулся с превосходством.

— Ты будешь сражаться? Или и так согласна стать моей?

— Никогда, — прошипела она и кинулась в атаку, выставив перед собой меч, как это делают малыши.

Смешно, но, не умея драться, белая шадди думала победить, хотя это не смог бы даже самый сильный из нас. Адалай отразил выпад, ударил лезвием по ее мечу, и он упал в пыль, а девушка не устояла на ногах, села, баюкая ушибленную руку. Шад поднял меч над ней, чтоб положить его на ее голову, то есть, как бы сказать, что теперь она его зудай, но белая шадди вскочила, шарахнулась в толпу. Ее сразу же вернули на место, и она побрела по поляне, все больше удаляясь от Адалая. Он не злился и с улыбкой пошел за ней.

Так сытый волк идет за выбившейся из сил овцой, а она, глупая, надеется уйти от своей смерти. Устав играть с ней, шад в два прыжка настиг ее, схватил за волосы, наклонил и положил меч ей на голову, а потом перекинул ее через плечо, как убитую ламу, и под одобрительное гыканье понес в свой расшитый золотом шатер.

Глупая шадди продолжала сопротивляться и бить его по спине кулачками. Теперь было видно, что он злится, потому что поединок получился стыдным, да и невеста вышла стыдной.

Надо же быть таким дуб-деревом! Радовалась бы, такая страшная — и зудай самого шада! Самого сильного воина! Он же не Прыщ какой-то позорный. Но все равно я не хотела бы, чтоб меня победили, пусть даже красивый шад. Быть побежденной — стыдно.

Мыш ущипнул меня за бок:

— Пойдем, покажешь огневок.

— Позже, — отмахнулась я.

Вертя мечом, в середину поляны вышла Тайлин. Я наблюдала за ней, открыв рот. Красавица, не то что я! Гибкая, сильная. Неужели она тоже станет зудай?

— Соврала? — не унимался Мыш. — Придумала огневок?

— Надо чтоб стемнело. Дай посмотреть бой.

Улыбаясь и игриво поводя бедрами, Тайлин исполнила танец смерти. Деревянный меч порхал у нее в руках. Иногда казалось, что у нее несколько мечей. Вот же дерево наш шад, такую красавицу упустил, выбрал себе эту чужую моль!

Толпа взвыла и захлопала. Тайлин склонила голову, и множество черных косичек свесилось до земли. Парни уставились на нее с вожделением. Выйти рискнул высокий мускулистый Ягор, мрачно посмотрел на Тайлин. Она скривила рот и опустила большой палец. Ягор молча взял меч у мастера, повертел его в руке.

Мастер хлопнул в ладоши и отступил.

О, это было красиво! Они порхали друг вокруг друга, делали резкие выпады, кувыркались. Зарги ликовали, свистели и хлопали. Женщины сопереживали Тайлин, парни — Ягору, потому что каждому хотелось Тайлин. А мне хотелось, чтобы она осталась свободной женой.

— Хватит! — воскликнул мастер, но пара не остановилась сразу, только когда он крикнул во второй раз. — Тайлин остается свободной. Кто-то еще хочет сразиться с ней?

Ягор ушел посрамленным, сплюнул и бросил меч. Тайлин дышала часто, глубоко, по ее лицу катился пот. Но она не выглядела радостной, вертела головой, кого-то выискивая в толпе. Когда напротив нее встал Молчун Райдар, она выдохнула облегченно. В это раз было видно, что она не боится проиграть, в конце концов Тайлин сдалась, позволила Райдору положить меч себе на голову, встала и обняла его.

Всем было радостно, а мне — грустно, словно Тайлин предала меня. Но почему она не захотела остаться свободной женой? Разве это интересно — сидеть в шатре и рожать детей? Она могла бы стать… Она — была отличным воином.

Остальные поединки были такими же: девушки добровольно проигрывали тому, кто им нравился. Я кусала губу, сгорая от негодования. Что ж это творится? Почему так? Тайлин и Молчун целовались рядом, тьфу, смотреть противно!

Старая рабыня Фло, к которой я частенько ходила за историями, говорила, что рано или поздно любая девочка превратится в женщину и изменится — "природа возьмет свое". Захочется любить и отдавать, и мужчина станет главным в жизни. Я часто с ней спорила, что со мной такого не случится, но старая Фло только улыбалась и кивала.

Когда уже почти стемнело, снова застучали барабаны, и началась ночь любви. Молчун снял штаны и остался совсем голым. Мыш вытаращился на его огромную красную палку между ног, похожую на змея в гнезде из волос.

— У меня не такой, — с сожалением протянул он.

Тайлин сбросила кожаную жилетку, являя нашим взорам груди, круглые, похожие на небольшие дыньки с виноградиной в середине.

— Не переживай, — буркнула я. — У меня тоже не такие.

Хотелось уйти, но я смотрела на Тайлин с Молчуном. Мыш тоже смотрел и вел себя странно: часто дышал, покрылся потом и стал дрожать. Что это с ним?

Тайлин совсем разделась и осталась голой, повернулась к нам задом, прильнула к Молчуну, они стали целоваться, и не только в губы. Молчун целовал грудь Тайлин, и она кривила рот, словно ей больно.

Голос мастера Тайге прозвучал, как гром:

— Дети, идите отсюда!

— Мы… поесть бобов, — прохрипел Мыш.

Тайге шлепнул деревянным мечом по ладони:

— Вон!

К тому времени все взрослые, которые были, разделись и принялись любиться. Кто целовался, кто уже… того самого. Я таращилась на них непонимающе. Женщины кричали, закатывали глаза. Мужчины пыхтели. Все голые, потные, все пыхтят.

Ненадолго я остановилась, наблюдая, как мужчина трудился над женщиной, стоящей на четвереньках.

Нет, это не для меня. Я буду воином, и никто не станет тыкать мне между ног этой красной палкой. Фу! Надо больше упражняться с мастером Тайге, чтоб никто не победил меня. Гадость то какая! Там же дырочка — малюсенькая, а они суют туда… Это. Больно ведь! Поэтому женщины и кричат. Но почему они позволяют? Почему Тайлин позволила? Могла ведь и Молчуна победить!

— Гадостно-то как, — пожаловалась я, когда мы уже ушли, глядя на далекое пламя костров, вдыхая аромат варящегося мяса.

Глаза у Мыша были будто туманом подернуты, и пот катился. Я толкнула его кулаком в живот.

— Ты чего?

Он вздрогнул, потупился.

— Не знаю. Щекотно там… Ну, там, — он показал на своего змея.

— Тьфу ты! — я зашагала в лес. — И ты туда же!

— Оно само, — пожаловался Мыш, догнал меня, я остановилась и сказала:

— Давай поклянемся, что мы никогда не будем делать этого. Ну, того, что они.

— Клянусь, — не раздумывая, ответил Мыш.

— И я клянусь.

Стало спокойней. Хоть Мыш меня понимает!

— Огневки — это плохо, — бормотал Мыш. — Они ж нечисть, как ацхары. Наверное, они с ними дружат. Говорят, что они могут сжечь шатер…

— Не обижай их, и ничего они не сожгут.

Мыш плохо видел в темноте, постоянно спотыкался, громко топал. Так он не только огневок распугает, но и всех жуков, и жаб. Но если ему не показать огневок, никто не поверит, что они есть! Мыш запыхтел сильнее, и мне стало казаться, что он боится леса. Даже смелые воины опасаются ночного леса. Интересно, почему? Он добрый, если с ним дружить, с ним и договориться можно. Хотелось рассказать про это Мышу, но я держала язык за зубами. Если он проболтается, взрослые подумают, что я ведьма, и могут убить, чтоб беду не накликала.

Несправедливо ведь, мужчина может быть шаманом, а женщине нельзя. Почему? Жаль, что я не могу стать мальчиком. Или могу, если найду сильного колдуна и попрошу меня изменить? Надо будет попробовать. Тогда шаман научит меня колдовству и Изначальному языку, который уже никто не помнит. Но говорят, изначальное слово творит чудеса.

Мы отошли так далеко от стойбища, что даже барабаны стихли. По старым листьям съехали с глинистого пригорка на заболоченную поляну, где мертвый дуб растопырил покрученные руки-ветки, как старое чудовище.

Шлепая босыми ногами по воде, мы добрались до замшелой кочки, забрались на нее.

— Они возле дуба были, — прошелестела я. — Луна прям над ним была. Надо ждать.

Мыш охнул и вздохнул. Зря я Мыша притащила, он сильно громкий. Огневки его увидят и не покажутся. Придется лес просить, чтоб позволил Мышу посмотреть. А что если не разрешит?

— Сиди тихо, не двигайся и не бойся, — шепнула я, подула на ладони и положила их на мох, закрыла глаза и попыталась почувствовать лес. Сначала было пусто и холодно, квакала лягушка, ухала ночная птица, в листьях на пригорке шуршала мышь. Потом что-то в голове щелкнуло, и все стихло. Нет, ночные звуки стали как будто внутри меня. Не открывая глаз, я видела, как машет ветвями огромная ель, как ветер перебирает листья осины и гнет молодой камыш. Мыш тоже был частью леса, значит, ему — можно.

Мой дубовый друг не понимал, что я делаю, да я и сама не понимала, только сейчас задумалась. Колдую? Старая Фло рассказывала, что когда колдуют, получаются чудеса. А это разве чудо? Меня просто любит лес. Или у меня такое странное колдовство? Я не могу превратить Прыща в жабу, но могу ли заставить жабу на него напасть? Или собаку?

Мыш тихонько ахнул, и я перестала думать, посмотрела на поляну другими глазами: над деревьями восходила луна, серебрила лужицы болот, где вспыхивали и гасли гнилушки.

— Пойдем отсюда, — пролепетал Мыш. — Демоны танцуют! Что если упыри полезут?

Минуту назад я была уверена, что с нами ничего плохого не случится — лес не позволит, но теперь страх Мыша передался так отчетливо, что затряслись поджилки, но я стиснула зубы, нащупала ладонь друга.

— Не бойся. Стыдно бояться, мы уже большие. Или ты — трус?

— Нет! — Мыш вперился в мертвый дуб, охваченный серебристым сиянием луны.

Его корни вылезали из земли, словно он хотел вытащить их и переползти в другое место, а черное дупло там, где ствол делился на три толстые ветки, напоминало глаз.

— Ждем, — скомандовала я и замерла. — Не двигаемся.

Мыш тоже замер. Откуда-то я знала, что двигаться нельзя — огневки испугаются. Ночь выдалась прохладная, сырая, и вскоре зубы начали выбивать дробь, руки окоченели. Рядом трясся от холода Мыш. То ли падала роса, то ли оседал туман, и его волосы покрылись водяной пылью, наша одежда стала влажной.

Вжавшись в землю, мы сидели долго, так долго, что ногу свела судорога, я закусила губу, но не шелохнулась. Зато Мыш заворочался и шепнул:

— Не могу больше. Ты уверена, что они…

— Тссс! Да.

— Но откуда…

— Молчи! Ой… смотри…

Или мне чудится, что из дупла льется золотистое сияние? Нет, не чудится. Холодея, я перевела взгляд на Мыша, округлившего глаза и разинувшего рот. Поздно отступать, надо досмотреть до конца.

Сияние все усиливалось, словно в дупле разгорался костер. Сердце в груди заходилось, воздух стал горячим и плотным. И вот появились тонкие, как нарисованные, светящиеся ручки, ухватившиеся за край дупла. Показалась каплевидная голова с огромными черными глазами, узкие плечики, и вот огневка, сидит, свесив ножки-палочки. Миг — и она парит, а вокруг нее то ли облако светляков, то ли крылья.

И почему от создания с кошку размером хочется бежать сломя голову?

Мыш не двигался и не дышал. Он врос в кочку и обливался потом, что-то беззвучно шептал — наверное, призывал на помощь Изгнанного Заступника, но я-то знаю, что он если и помогает, то только сильным. Слабаки и лодыри ему неинтересны.

Когда сзади подул ветер — холодный такой, осенний — мы с Мышем повернули головы и остолбенели: над нами висела еще одна огневка, смотрела внимательно глазами-углями. Теперь мне стало видно, что облако за ее спиной — крылья, а не светляки.

Сначала захотелось улыбнуться и помахать рукой, но потом почему-то начало чудиться, что огневка желает нам не добра. И правда ведь, кто сказал, что она — дитя леса? Вон как она таращится, и крылья трепещут…

Пока я разглядывала волшебное создание, боясь шевельнуться, Мыш вскочил и заорал хрипло и отчаянно:

— А-а-а-а-а-а!

Огневка шарахнулась в одну сторону, Мыш — в другую. Не разбирая дороги, он понесся по заболоченной поляне в чащу, куда даже я пока еще не ходила.