Необходимость ходить в школу после инопланетного вторжения удивляла Ивана Перова едва ли не больше самого вторжения. Особенно странно зубрить физику со всеми ее постулатами и общими теориями, глядя на раскинувшую стокилометровые крылья стальную "бабочку" под облаками. Но мать сказала - надо, а спорить с ней себе дороже.

Людмила Витальевна, как и многие другие взрослые, звала сына исключительно полным именем - Иван, потому что мальчик рос серьезным и рассудительным, почти как дядя Федор, только ни разу не самостоятельным. С самого раннего детства он пристрастился к космической фантастике - давней любви отца - и пока сверстники осваивали буквари, Ваня катался верхом на пустынных червях, изучал живые океаны и открывал тайны третьей планеты. А став постарше загорелся идеей написать книгу в том же жанре - про далекие звезды, свехсветовые корабли и первый Контакт, вот только в его мечтах и думах пришельцы были добрыми, щедрыми и великодушными. Само собой, малец почитывал разные тексты и знал немало примеров интервенций, скрытных манипуляций и прочих войн миров, однако все они казались слишком жестокими и угрюмыми, чтобы походить на правду.

Но, как и водится в реальной жизни, правда оказалась гораздо страшнее вымыслов и фантазий.

Иван помнил тот День поминутно и вряд ли когда-либо забудет, как брел, уставившись в асфальт, еще ярким и теплым сентябрьским утром, и как в мгновение ока свет померк и все вокруг накрыли вечные сумерки. Сперва мальчик не понял, что вообще произошло - город жил привычный жизнью, машины чадили в пробках, люди шли по своим делам. А затем все больше и больше пальцев устремились в небеса, все громче и тревожнее звучали возгласы: "Смотри!". И шестнадцать миллиардов глаз по всей Земле уставились на причудливые черные громадины, похожие формой на бабочек-махаонов, явившиеся из ниоткуда без спроса и предупреждения.

Первое время с незваными гостями пытались наладить связь, и в новостях регулярно сообщали: переговоры идут и весьма успешно, бояться нечего, а Всемирный конгресс полон оптимизма и верит во взаимовыгодные отношения с нашими внеземными партнерами. Но затем... что-то случилось. Что-то, о чем простому населению, а уж тем более ребенку знать не положено. Телеэфир пошел с перебоями, мобильная связь барахлила, интернет наполнили безумные слухи о разграблениях, похищениях и готовящемся нападении. До самого вечера никто не знал, кому верить и как быть, а ближе к ночи началась война.

Хотя война - это слишком громко сказано. Можно ли назвать честным боем драку боксера и младенца? По кораблям запустили ракеты - Иван сам видел черные точки верхом на огненных столбах - ни одна не долетела до цели. Потом трое суток без перерыва бабахали пушки - звездолеты парили достаточно низко для прицельного огня, но сколько мальчик ни всматривался, как ни напрягал глаза до рези и слез, так и не заметил ни одной вспышки, ни единого всполоха на темно-серых днищах. Зато снаряды несколько раз рвались в черте города - первый фугас угодил в стройку (говорят, кто-то даже погиб), второй оставил на пустыре около третьей школы кратер по колено глубиной.

Тогда же пошли слухи, что это пришельцы бомбят в ответ, и началось то, чего власти всеми силами избегали с начала Контакта - паника. Люди валом повалили в окрестные деревни, кто на машинах, кто на своих двоих, навьюченные как верблюды. Около часа спустя дороги встали в пробках, и пешие караваны протянулись до самого горизонта.

Все это время Иван сидел дома, а новости ему сообщала мама. Часть рассказывали коллеги (Людмила работала кассиром в одном из немногих оставшихся продуктовом магазине), часть передавала по еще исправному проводному телефону подруга из соседнего района. Мама жутко нервничала из-за всей этой непонятной кутерьмы и больше всего боялась, что сына заберут в армию, где его непременно убьют. Пила смесь из пустырника и валерьянки и куталась в халат перед телевизором, по которому второй день шли помехи или противно гудела радужная заставка.

Несмотря на казалось бы предрешенную судьбу, Ивану строжайше запретили выходить из дома и заставляли учить уроки, а любое сопротивление подавлялось истериками и головомойками. Начиналось все с обвинения парня во всех смертных грехах, включая прилет инопланетян, а заканчивалось жалобами на плохое самочувствие и слабое сердце - опять же, из-за несносного поведения сына.

- Вот помру, - со смесью злости и отчаяния выкрикивала Людмила, - будут тебя лунатики воспитывать. Узнаешь тогда, как мать доводить.

Чтобы не вступать в бесполезные споры и не усугублять и без того шаткую ситуацию, мальчик уходил в свою комнату, но вместо уроков продолжал писать повесть про космического пса Грома - вольного наемника, исследователя древних руин, отчаянного звездолетчика и борца со злом во всех проявлениях.

- Ха! - рыкнул Гром, облокотившись на барную стойку и подмигнув красотке в белом платье. - Так и сказала? Да твою мамашу надо этим гадам первым же рейсом отправить. Улетят в страхе на следующий день!

Но Людмила не любила подолгу сидеть в компании гудящего телевизора. В ней накопилась критическая масса сомнений и тревог, излить которую можно лишь на живое существо. И этим громоотводом вот уже семь лет - с момента ухода папы - считался Иван. Мать без стука входила (хотя тут уместнее написать "вламывалась") в комнату и, видя в руках сына черный блокнот вместо учебников и тетрадок, взрывалась пострашнее атомной бомбы.

- Учишь? - приказным тоном спрашивала невысокая пухлая женщина с невыразительным одутловатым лицом и короткими волосами светло-русого оттенка, хотя прекрасно знала ответ. - Ну-ка дай сюда.

- Не лезь! - вскрикивал Иван и прятал рукопись под подушку, помня о незавидной участи предшественницы, разорванной и выброшенной в мусорное ведро. Хорошо успел написать всего две главы, а тут уже больше половины.

- На! - перед парнем падал школьный рюкзак. - Вечером проверю.

Убедившись, что сын вместо дурости взялся за настоящее дело - а именно за математику, необычайно нужную и полезную во время атаки инопланетян, - Людмила хлопала дверью и возвращалась к телевизору. В эфир пробивались обрывистые кадры репортажей со взрывами и летящими к кораблям земными истребителями. В эти моменты обычно звонила подруга и сообщала свежую порцию слухов - одни ужаснее других - после чего проверка резко смещалась с вечера на "прямо сейчас". Иван по вполне очевидной причине не успевал решить ни единого примера и головомойка вспыхивала с утроенной силой.

Так продолжалось неделю - взрывы на улице, бойня в квартире, а затем со звездолетов градом посыпались безликие механические куклы - быстрые как ветер и сильные как экскаваторы, способные впятером за считанные секунды разорвать бронемашину на запчасти. Стоит ли вообще что-то говорить, если "манекены" спускались на землю своим ходом, валясь из люков точно бомбы.

Корабли висели километрах в трех от поверхности, и падение с такой высоты не только не вредило, но и ни капельки не замедляло роботов. Ни пули, ни гранаты их не брали, но и космические десантники, как вскоре выяснилось, не причиняли людям особого вреда, хотя даже думать страшно, что такой терминатор способен сотворить с человеком.

Сосед маминой подруги вернулся домой через три дня после начала наземной операции и поведал любопытнейшую историю. Как оказалось, его отряд защищал подступы к городу, когда на солдат прыгнули эти чертовы марионетки и буквально за минуту разоружили всех до единого и уложили мордами в пол. После разломали оружие, рации и прочую технику и здоровенными скачками понеслись дальше. Командир, глядя на это, махнул рукой и заявил, что война для него закончена.

На самом же деле роботы бесчинствовали на планете еще три дня, а затем по неизвестной до сих пор причине пришельцы то ли включили какое-то поле, то ли послали некий импульс, но вся электроника выгорела дотла, а сложная механика проржавела насквозь, будто лет десять пролежала под дождем. Иным словом, на Земле не осталось ни одного работающего компьютера, телефона, автомобиля, танка или ракеты. И до сих пор никто не может ни починить старое, ни сделать новое - устройства попросту не работают, как ни старайся. Поговаривают, когда Всемирный конгресс понял, что "кукол" не остановить и враги вот-вот возьмут столицы, главы ядерных держав договорились использовать последний аргумент - атомные заряды. Но пришельцы как-то узнали об этом и во избежание гибели целого мира отбросили человечество в середину девятнадцатого века.

И когда у наших не осталось ни техники, ни боеприпасов, воцарился так называемый Порядок. Главный пришелец и представители Земли подписали некое соглашение, в котором девять пунктов из десяти засекречены. Формально власть оставалась за действующими президентами, председателями и премьер-министрами, а гости из далекой-далекой галактики обязались бороться с преступностью, паникой и всячески помогать новым "партнерам".

На деле же города заполонили манекены, в то время как похожие на вороньи черепа челноки носились от кораблей к поверхности словно пчелы на пасеке. И ежу понятно, не просто так катались, а что-то вывозили, но что (или кого) Иван не знал - по новостям не сказали, маминой подруге не передали, а сам парнишка всю неделю просидел дома, питаясь припасенной до войны гречкой и консервами. Когда же все более-менее устаканилось, юного литератора отправили в школу, и подросток трижды пожалел, что Вторжение не закончилось ядерным апокалипсисом.

К тому моменту все, кто мог, сбежали подальше от города - в деревни, к родственникам или просто на природу, поэтому из одиннадцати школ осталась одна - в соседнем восьмом районе. И ходили туда (вернее - пытались ходить) лишь те, кто по разным причинам (в основном финансовым) не имел возможности переехать. Одним словом - "сливки" маленького провинциального городка, для коих замкнутый тихий подросток как Земля для оккупантов.

Ивана Перова можно описать одним словом - средний. Средний рост, среднее телосложение, среднее, ничем не запоминающееся лицо, каштановые волосы средней длины и вполне себе обычные карие глаза. Несмотря на внешность, попадающую в ту самую золотую серединку, которую обычно не замечают сверстники, Ваня обладал выдающимся для своего возраста литературным талантом, любил читать, обладал достаточной эрудированностью и потому прослыл зазнавшимся книжным червем. Более того не пил, не курил, не шатался по ночам в сомнительных компаниях и не обладал даже зачатками авторитета среди "правильных" пацанов. Но самое страшное - не умел постоять за себя от слова совсем. Отец ушел к другой женщине, когда мальчику едва исполнилось семь. Мама же всякий раз, замечая на драгоценном чаде синяки, ссадины или порванную одежду, бонусом к избиению добавляла нравоучительную отповедь. Драться - нельзя. Все проблемы надо решать словами. Если задирают - значит в чем-то виноват, поговори и извинись.

Но говорить с дворовой шпаной - значит давать повод еще раз пустить в ход кулаки, поэтому Иван спасался тем единственным социальным навыком, которому научился за все это время - полностью погружался в свои выдуманные миры и никоим образом не реагировал на подначки и наезды. Пошпыняют - надоест - перестанут. Главное, с ним заветный блокнот, который парнишка всегда носил с собой и ценил выше всего на свете. В том блокноте красивой вязью лежала недописанная повесть о мальчике и крутом космическом псе Громе, явившемся из иной вселенной, чтобы спасти землян от злых пришельцев.

Который год Иван проводил все свободное время с Громом - прямоходящей немецкой овчаркой в крутой кожаной куртке. Гром всегда юморил, не лез за словом в карман и без лишних слов давал плохишам по мордам - будь то простые забияки или вражеские боевые роботы. Одним словом, космический пес был полной противоположностью создателя и по совместительству его единственным вымышленным другом, ибо реальных не водилось по уже указанной причине.

Все, кто не хотел стать новой мишенью шайки Конька, обходили Перова как прокаженного, и надеяться подросток мог только на свои ноги. И бегать ему, к слову, приходилось чаще, чем легкоатлету на тренировках. Иногда парню удавалось отделаться коликами в селезенке и пропотевшей насквозь одеждой. Обычно - нет.

***

Сегодня ни Витек, ни его прихвостни в школу не пришли, и Ваня до последнего надеялся, что троицу шакалят похитили пришельцы для особо жестоких опытов.

Занятия начались с ненавистной алгебры. Иван на полном серьезе считал квадратные уравнения разновидностью пытки и с непередаваемым нетерпением ждал того славного дня, когда в расписание наконец-то вернется литература, ныне отмененная из-за нехватки учителей.

Классы как таковые тоже упразднили: малышню младше четырнадцати объединили во вторую смену, всех остальных - в первую, со своими обучающими программами. И более унылого, изнуряющего и скучного расписания, чем у старшаков и представить сложно: алгебра, геометрия (зачем?), физика, химия, черчение (для чего?) и русский язык, который Иван и так знал на десять с плюсом. Но делать нечего - придется страдать, а потом еще и наверстывать упущенное, оставаясь на второй, а то и на третий год.

Ольга Григорьевна - пожилая чопорная дама с курчавыми волосами и толстенными очками кислым тоном озвучила задание на последний урок - десять квадратных уравнений, будь они неладны. Иван тяжело вздыхал, подпирал потный лоб ладонью и до скрипа стискивал карандаш, как вдруг иксы и игреки засияли призрачным светом, пожелтевшие листы превратились в голографическую панель, а измазанная меловыми разводами доска - в лобовое стекло, отсекающее кабину звездолета от усеянной бледными точками черноты.

"- Выше нос, напарник! - прорычал Гром и плюхнулся в кресло пилота. - Мы только что получили отличный заказ из Альфы Центавра. Нужно спасти тамошнюю принцессу из плена космических киборгов-людоедов. Плевое дело, за сутки справимся. Только будь другом - проложи курс до цели, а то я в этой астронавигации вообще не гав-гав.

Пес сцепил мохнатые пальцы на затылке и грохнул сапоги на приборную панель.

- Справишься - получишь приятный бонус. Ходят слухи, принцесса та еще милашка, и я уговорю ее сходить на свидание с моим храбрым и незаменимым первым помощником. Договорились?".

- Договорились, - чуть слышный шепот, каким обычно Иван проговаривал фразы перед записью в блокнот, громом прозвучал в тишине классной комнаты.

- Перов, все нормально? - зевнув, спросила учительница.

- У него крыша поехала! - крикнул один из сочувствующих нелегкому делу Конька, и пятнадцать глоток вразнобой загоготали.

Иван втянул голову в плечи, чувствуя растекающийся под скулами жар и уколы презрительных взглядов со всех сторон. Женская половина смотрела снисходительно, с усмешками, как на больного или юродивого, в глазах же парней кипела неприкрытая жажда размазать эту тварь по стенке, раздавить, растоптать, уничтожить.

В одной из книг, научность которой нынче поставлена под сомнение, подросток прочитал, что ненависть к отклонению от нормы - естественный эволюционный механизм сохранения вида. Мол, сотни тысяч лет назад крошечные племена предков людей таким образом избавлялись от носителей дефектных генов, способных передавать заболевания и патологии по наследству и тем самым привести к вымиранию всей группы.

Минули века, а в неокрепшем юном сознании эти дикие представления о чистоте и здоровье генофонда все еще остались, играя далеко не последнюю роль. Впрочем, как и многие другие дошедшие до наших дней животные инстинкты, вроде стремления к иерархии (этот - крутой, а тот - лох), защиты территории (ты с какого района?) и доминирования (пошли раз на раз). И любой сдвиг от среднего значения заочно воспринимается как угроза, а от угроз и у древних предков, и у дремучих современников принято избавляться любым доступным способом. Но так как изгнать "не такого как все" из общины или безнаказанно дать дубиной по башке уже не получится, над ним по старой памяти всячески издеваются, выживая "гнилое семя" из племени.

Низкий - коротышка. Высокий - каланча. Худой - дрищ. Лишний вес - жиробас. Хорошо учится - ботаник. Плохо - тупица. И так далее, и далее, и далее. А если жертва еще и немного не от мира сего и в ответ на оскорбления не может дать по шее - все, пиши пропало. Съедят и не подавятся.

- Тишина! - Ольга Григорьевна трижды хлопнула по столу и вновь погрузилась в угрюмое бдение за подопечными. - Решаем уравнения. Пока не решите - домой не пойдете.

А вот и мотив поскорее расправиться с ненавистными иксами. На такой объем у Ивана обычно уходило минут сорок, но теперь он справился за вдвое меньшее время и без намека на гордость предъявил тетрадь учительнице. Та пробежалась снулым взглядом по страницам, проверила ответы, не нашла к чему прицепиться в способах их получения и с пресным подобием улыбки прогудела:

- В точных науках ты тоже силен, только скромничаешь. Подождешь своих, чтобы одному домой не идти?

- Нет, - парень отрывисто кивнул головой и спрятал школьные принадлежности в брезентовую сумку от противогаза, притащенную с работы матерью взамен старого рюкзака, "случайно" облитого краской. "Своих" в классе у Перова не было, поэтому и ждать никого не стал.

Кивок Ольге Григорьевне на прощание, лямка через плечо, тихое эхо шагов в пустом пыльном коридоре и здравствуй тенистый сентябрьский полдень, заливший все вокруг медовой сепией. За минувший год двор пришел в страшный упадок - асфальт вспух от рвущейся на волю зелени, ее свободные собратья вымахали чуть ли не по колено, газон порос бойным разнотравьем, и все попытки привести территорию в порядок не увенчались успехом. На субботники приходил только Иван, да и то лишь потому, что мать чуть ли не каждый день навещала классную руководительницу и осведомлялась о расписании, домашних заданиях и успехах сына.

Остальные же товарищи по несчастью кое-как терпели прозябание за партами - но вовсе не ради знаний, а для веселых бесед, приставаний к девчонкам и измывательств над изгоем - столь же неотъемлемым атрибутом любого класса, как и мел с доской. Повезло еще, что Конек куда-то запропастился, и Ване не придется полдороги слушать колкости в свой адрес, а то и получать лещей и затрещин. В полную силу Витька почти никогда не бил. Кулак, говаривал он, для нормальных пацанов. А тебе ладошкой, как бабе.

Миновав забор с проржавевшими прутьями, Иван оказался в заросшем бурьяном частном секторе с двумя рядами старых одноэтажных домиков в самом сердце города. Это - кратчайшая дорога домой, но вечером, а уж тем более после захода солнца здесь лучше не появляться. И дело даже не в шайках хулиганья, облюбовавших заброшенные избушки для своих забав, а в стаях бродячих собак, особенно ретивых с наступлением темноты.

При свете дня Ивану ничто не угрожало, и парень достал из сумки заветный блокнот, чтобы во всей красе описать окружающий бардак, как нельзя кстати подходящий для планеты киборгов-людоедов. Грифель коснулся листа, и скрипящий звук подобно заклинанию перенес творца в иное измерение, где время шло по своим законам. Неизвестно, как долго простоял подросток посреди улицы - может пять минут, может полчаса - но из мира грез и фантазий его вырвал протяжный молодецкий посвист, от которого на спине выступил холодный пот, а язык присох к небу.

- Здорово, Пушкин! - издали окликнул Конек, разухабистой походкой приближаясь к цели.

Главный задира держал руки в карманах заплатанного спортивного костюма, за ухом-лопухом белела самокрутка, желтые зубы без клыка и резца скалились в самодовольной ухмылке. Иван дернулся, будто собрался взять разбег из верхнего старта, но подошвы намертво приклеились к пыльному асфальту, мышцы свело, и только колени продолжали мелко дрожать.

- Че там в школе? - мучитель обдал Ивана ядреной вонью давно не мытого тела и легонько ткнул в солнечное сплетение - таким образом Витька приветствовал тех, над кем замыслил всласть поиздеваться.

Он был невысок, тощ и откровенно уродлив, с одутловатым конопатым лицом, свернутым набок мясистым носом и крохотными глазками, в чьей черной глубине поблескивало концентрированное зло. Одним словом - гоблин, и Ваня легко бы с ним справился, вот только подростка с детства учили избегать драк, споров и прочих конфликтов. Отец же Витьки отсидел два срока за разбой и воровство, а матерью ему стала улица, поэтому крохотные, почти детские кулачки с нарисованными перстнями и заходящим солнцем из раза в раз без каких-либо препятствий пачкались в чужой крови.

Иван до оцепенения и тошноты боялся одной только мысли о схватке, но не потому, что переживал из-за сломанного носа или выбитого зуба, а потому, что богатейшее воображение во всей красе представляло мамину истерику. Я же говорила, я предупреждала, а ты такой-сякой опять не слушаешься. Ну ничего, пойду поговорю с родителями этого Витьки, раз сам ничего не можешь.

Надо ли уточнять, чем обернется подобный разговор? Коньков-старший и до Вторжения боялся только прокурора, а теперь ему сам черт не страшен, и Людмилу в лучшем случае ждет трехэтажный посыл куда подальше. И на следующей же день ко всем прочим "регалиям" Иван получит клеймо стукача, и если нынче над ним просто лениво издеваются, то после маминых разборок придется бежать куда глаза глядят - да хоть прямиком к пришельцам, потому что житья ему не дадут в прямом смысле.

- Че молчишь? - Витек хлопнул одноклассника по плечу. - Оглох или онемел?

- Все... как обычно, - дрогнувшим голосом ответил Иван.

- Я тут подумал, - хулиган с клекотом втянул воздух и харкнул под ноги. - Шпыняю тебя шпыняю, а ты что бревно. Может, тебе в кайф, когда лупят и унижают? Может, ты у нас из этих, особенных?

- Нет, - Иван мутным взглядом уставился на носки стоптанных кроссовок.

- Тогда фигли сдачи не даешь? Не умеешь? По харе никого не бил? Так я научу. На, - "гоблин" свел руки за спиной и наклонился, приподняв подбородок, - бей. В ответку не ударю - отвечаю.

Несмотря на столь щедрое и донельзя заманчивое предложение Иван боязливо заозирался по сторонам и пробормотал:

- Мне... домой пора.

После попытался спрятать блокнот в сумку, но Витек выбил его из рук. Когда же подросток потянулся к валяющейся на земле драгоценности, дал под дых и опрокинул на пятую точку. Задыхаясь и жмурясь от проступивших слез, Иван почти вслепую шарил перед собой в тщетной попытке отыскать рукопись. Ничто иное в тот миг страдальца не заботило.

- Это ищешь? - Конек хлопнул блокнотом по макушке жертвы. - Че ты носишься с этой штукой? Ну-ка, заценим. - Послышался шелест листов. - В послед-ний мо-мент Гром прыг-нул из-за угла и зас-ло-нил со-бой на-пар-ни-ка. Шай-ка ки-бор-гов в стра-хе отсту-пи-ла. Блин, ну и чепуха.

В неполные шестнадцать Конек читал по слогам и слыл тем еще знатоком литературы. Но вот в чем действительно был признанным экспертом - так это в умении бить по больным точкам, и речь не о драках и потасовках. Хулиган достал из кармана зажигалку и поднес дрожащий язычок к уголку блокнота. Но прежде чем бумага успела обуглиться, Иван вскочил как разжатая пружина, выхватил рукопись и со всех ног рванул прочь.

- Стоять! - рявкнули вслед, подстегнув беглеца словно кнутом.

Витька гнал добычу пару кварталов, но быстро выдохся - как говорится, или бег, или самокрутки - но Ваня этого не заметил и несся на всех парах до самого подъезда, перепрыгивая через изгороди, задевая кусты и топча палисадники.

- За тобой что, черти гнались? - проворчала мать с порога. - Носишься все как угорелый. Дневник давай.

- Что? - парень малость потерялся из-за бешеного стука в ушах и танца радужных пятен перед глазами.

- Дневник! - Людмила протянула дряблую пухлую ручку. - Или у вас сегодня весь день физкультура?

Сын достал из сумки что просили, то и дело с опаской вертя головой, будто Конек мог внезапно выскочить из туалета или материализоваться прямо за спиной. Убедившись, что с отметками все в порядке, Людмила недовольно бросила:

- Мой руки и иди ешь.

- Пока не хочу, - спокойно ответил Иван, у которого после гонки требуха сжалась в тугой ком.

- Не "не хочу", а иди! Пока есть, что есть!

На полосатой клеенчатой скатерти исходила паром гречка с тушенкой - правительство исправно завозило консервы с крупами, но свежих фруктов и овощей в городе не видели с самого Вторжения. Готовить приходилось или на горке таблеток сухого спирта или в дровяной печи на балконе. Спокойно перекусить Ивану не дали - мать села напротив, уставилась на отпрыска хмурым взглядом и учинила очередной допрос с пристрастием:

- Когда уже за голову возьмешься? Все дуркуешь, в облаках витаешь, сказки свои пишешь. Кому нужны твои басни, а? Пришельцам? Сейчас инженеры в цене, строители, а не вот это вот все.

Подросток молча стучал ложкой, стараясь не обращать внимания на ругань. К подобным разговорам, как и к боли, привыкнуть невозможно, и вместо приятного тепла от каши он чувствовал в животе склизкий холод, ползающий по нутру точно спрут.

- Что молчишь? Говорю-говорю, а все как об стенку горох. За какие ж грехи ты мне такой достался?

Едва заметный гул, сперва принятый за шум в ушах, внезапно начал нарастать. Стекла задрожали, разваренные гречишные зернышки воспарили в сантиметре над тарелкой, а вскоре к ним присоединились вилка, кружка и сахарница с солонкой. Причина подобной гравитационной аномалии могла быть лишь одна. Чуть отодвинув штору, Ваня увидел опускающийся на песочницу инопланетный челнок.