На фоне бледного после ночного ненастья неба едва вырисовывались четырнадцать самых высоких гор, называемых Языками Пламени и действительно похожих на огонь, взметнувшийся над полукругом горного массива, скрывающего Валлардию от остального мира.

Тощий кривоногий мужчина, фигурой своей весьма смахивающий на клещи с длинными ручками, обходил небольшой сад, в котором росли десяток яблонь да тринадцать слив, плоды деревьев оставались почти дикими в каменистой почве.

Он сокрушенно цокал языком, поднимая поломанные ветви и бережно обирая в мешок крошечные плоды.

«Хвала Лунной Жабе, — тихонько говорил он, — доброй нашей защитнице, что уговорила богов не наказывать нас жестоко. Нечего жаловаться, зерно собрано, ни свое, ни чужое не пострадало, амбар цел, теперь бы только смолоть все вовремя. А что плоды опали — тоже не страшно, на вино пойдут, уж Коссия найдет, как их использовать».

После ночной грозы царила тишина, в которой только и были слышны шорох падающих капель, да негромкий говорок мужчины. Он вздрогнул, услышав звонкий женский голос и едва не выронив мешок, обернулся.

На пороге маленького дома, почти полностью уходящего в скалу, стояла крепкая, славная лицом женщина сорока зим, одетая в платье из домотанного холста, незамысловатые туфли из грубой кожи, вырезанной кругом и стянутой у щиколотки веревкой.

Она придерживала рукой приоткрытую дверь, ведущую в дом, и улыбалась мужу, окликая его.

— Криан, оставь собирать падалицу, я все сделаю сама. Сыновья ждут тебя, чтобы вместе поесть да бежать в амбар, слава богам, там все в порядке. Смотри, — она слегка кивнула в сторону соседнего дома, почти двойника собственного, — старик Пальфурий еще затемно выглядывает в щелку, чтобы первым забрать муку. Жадность и недоверие погубят его.

Мужчина, взваливая мешок на плечи, проворчал.

— Может, и погубят, да только нас тогда не будет. Дожил до девяноста зим и ничего с ним не сделалось, крепче железа, как из адаманта сделан.

Вслед за женой он вошел в дом — бывшую глубокую горную пещеру, приспособленную для жилья. Ее разделяла стена, искусно сработанная старшим сыном из камней, плотно пригнанных друг к другу с помощью выбитых выемок и выступов.

Меньшую часть занимали родители — там стояло низкое деревянное ложе с тюфяком, набитым сухими травами, покрытым чистой холстиной, медные тазы и кувшин с водой, да старый сундук со скудными запасами одежды.

Другая комната частично выдавалась наружу крохотной каменной пристройкой, в которой были оставлены щели— окна, почти не пропускавшие света, так что днем и ночью здесь коптили смоляные факелы.

Большой каменный очаг, возле которого лежали мохнатые шкуры горного урзана, служившие сыновьям постелью, основательный стол, окруженный лавками, несколько полок на стенах с деревянной и медной посудой, ткацкий станок Коссии составляли убранство комнаты. Здесь семья, отдыхая от основной работы, занималась другой, считавшейся более легкой, почти развлечением.

Старший сын, Визалиус, вырезал из камня статуэтки богов, добрых и злых духов, продавая их тем, кому требовалось пополнить домашний пантеон.

Младший, Рогвард, покупая клинки у мастеров средней руки, вместе с отцом перековывал их в крошечной домашней кузнице и трижды закалял.

При этом использовались стебли магического цветка цзунриса, добываемого в Долине темных трав, когда Луна находится в нечетных числах с Солнцем, в дни, благоприятствующие черному колдовству.

После такой обработки лезвие приобретало необычайную силу, утрачивая хрупкость, из-за которой оно часто ломалось. Мечи, кинжалы, ножи продавались ими в дальнем городе, на огромных осенних торжищах, собирающих множество людей. Теряясь среди них, отец с сыном не привлекали ничьего нежелательного внимания, ибо дорожили секретом, перешедшим к ним от далеких предков.

Войдя в комнату, отец спустил с плеч мешок и подмигнул сыновьям, радуясь хорошему дню, теплу дома и виду молодых, красивых сыновей, в нетерпении ожидающих еды.

Ни один из них — стройных, длинноногих и сильных — не походил фигурой на отца, чьи ноги колесом мать пыталась замаскировать широкими сборчатыми штанами. Однако на их лицах светились его серые глаза, затененные черными ресницами, и так же разлетались к вискам густые брови.

Резкие скулы, жесткий рот, агрессивно выпяченный подбородок и надменный тонкий нос Визалиуса повторялись в лице младшего, Рогварда, однако были смягчены присущим ему выражением доброжелательной открытости.

Отец, подавая пример, сел за стол, прочтя короткую благодарственную молитву покровителю домашнего очага Доакру, чья фигурка стояла на деревянной подставке возле стены.

Похлебка из подземной змеи чарсин да целебная вода из Медового источника составляли обычный завтрак семьи мельника. За столом почти не разговаривали, лишь изредка перебрасываясь словами, спеша приступить к работе.

Деревянный амбар был доверху забит мешками с зерном, свезенными соседями, каждая стопка отделялась от другой разноцветными значками, их то и дело проверяли владельцы, чтобы не спутать своего добра с чужим.

Мельничное приспособление представляло собой два жернова. На конусообразный нижний надевался колоколоподобный верхний, в него засыпалось зерно, из маленьких отверстий поступая в щель между жерновами, приводившимися в движение.

Только недавно семья смогла позволить себе купить вторую лошадь для вращения жерновов, а до этого сами мужчины, изредка меняясь, ходили по кругу, впрягшись в ременные петли.

Этот труд не только тяжел, Но и страшен своей однообразностью, мало кто решался завести мельничный амбар. Однако и плата за работу была гораздо выше той, что получали гончары или медники.

Когда первая партия зерна была засыпана, и лошади, опустив головы, поплелись по кругу, в открытую дверь вбежала обеспокоенная Коссия.

За визгом жерновов голоса ее не было слышно, только подойдя к самому порогу, мужчины разобрали, что она говорит.

— В селе чужие, большой отряд, набирают ополчение. Пусть отец остается, а вы бегите в горы! Пока есть время, вас не видно, за амбар — и сразу в расщелину, скроетесь в горах, а я скажу, что на охоте.

Рогвард, споткнувшись о полуоткрытый мешок, бросился к дальней стене, в которой находилась узкая дверь, ведущая к конюшне, устроенной в расщелине горы. Его остановил смех старшего брата.

— Не убейся, малыш! Чего вы с матерью боитесь? Пойдем, послушаем, что скажут, а потом решим, как поступить.

Отец, сильно толкнув его в плечо, закричал.

— Кого ты будешь слушать, дурень? Они не поговорить приехали, а забрать парней на очередную войну, которая нас не касается! За тебя уже давно все решили! Беги, сам пропадешь и брата за собой потянешь!

От неожиданного отцовского тычка сын едва не упал, серые глаза гневно сверкнули, он собрался ответить, но не успел — длинные тени людей упали на освещенный поднявшимся солнцем пол, засыпанный зерном и соломой.

На пороге высилась фигура сержанта в оливкового цвета форме с серебряными знаками отличия на груди.

Его сопровождало пятеро таких же дюжих солдат, чья форма отличалась от сержантской лишь черным цветом и отсутствием серебристых листьев кипариса.

Командир, которого сопровождающие называли Сатурном, с неестественной приветливостью воскликнул.

— Богата семья, имеющая двух молодых воинов! Вы посмотрите на них, какие сильные да крепкие! Небось только и ждут, когда выпадет счастье стать солдатом!

Криан торопливо остановил лошадей, глаза Коссии наполнились слезами. Не обращая на них внимания, вояка скомандовал, обращаясь к юношам.

— Вы двое, бегом на площадь, там собирается сельская ваша рать. — И вдруг заревел диким голосом. — Пошевеливайтесь, чего на мамашу глаза таращите? Пряника ждете? Дождетесь, только от меня!

Солдаты, как будто повинуясь неслышной команде, одновременно немного вытянули мечи из ножен и с лязгом задвинули назад, демонстрируя силу, с которой не поспорить двум невооруженным селянам. Вышедших в сопровождении солдат братьев встретил горестный крик деда Пальфурия.

— А зерно? Кто мне зерно будет молоть? Как зиму без муки встречать?

Но его никто не услышал за шумом и криками, наполнившими мирное село. Явившийся отряд состоял не менее чем из пятидесяти человек. Люди, поднаторевшие в своем ремесле, привычно окружили селение, не давая возможности слабодушным выбраться из него.

Солдаты, в цепи не задействованные, по трое обходили дома, лишь сержанта сопровождал более многочисленный эскорт.

Всех молодых людей, начиная с пятнадцати зим, сгоняли на пыльную площадь с колодцем посередине.

За ними бежали голосящие матери, отцы, пытающиеся что-то возразить или сунуть в руку солдата несколько монет, которые охотно принимались, но не никоим образом не влияли на решимость вербовщиков набрать побольше рекрутов.

Возле колодца молодежь решительно отделили от сопровождающих родственников, и сержант, зычным голосом перекрывая крики, возгласил.

— Граждане Валлардии, слушайте меня, посланца Трибуна, которого вы избрали и кому обязались служить! Пришел страшный миг, когда государство и вера оказались в опасности! Курсаиты вновь подняли головы, вылезли из своих зловонных нор. Они обрушили Лунный Храм в тот момент, когда совершалось жертвоприношение богам, вызвали их гнев, который обрушится на всю страну! Мы должны противостоять врагам, уничтожить их, пусть кровь курсаитов погасит разгорающийся огонь божественной ярости. Ваши сыновья станут частью армии возмездия, покроют себя великой славой, добьются богатства, ибо имущество предателей будет разделено между воинами. Нельзя медлить, мы выступаем сейчас, некогда собираться и прощаться, — колокол пробил!

Новый всплеск крика раздался над площадью — людям слишком хороню было известно, что попав в королевскую армию накануне боевых действий, мужчина оттуда или не возвращается вовсе или приходит домой калекой, не пригодным не только воевать, но и выполнять обычную крестьянскую работу.

Молодые люди попытались вырваться из оцепления, но их останавливали скрещенные мечи солдат. Сгоряча отталкивая обнаженную сталь, они лишь прорезали ладони до кости о заточенные лезвия. Сельский силач, почти двухметрового роста, увидя рапы сына и заполненные слезами глаза мальчишки, подскочив сзади с яростным ревом, схватил за шиворот двоих вербовщиков, ударив их головами с такой силой, что они выпустили мечи из рук, их тела обмякли и безвольно опустились на землю.

Упавшее оружие немедленно подхватил Рогвард, занеся его над головой ближайшего противника. Однако сын мельника не успел ударить, чьи-то руки с силой охватили его запястье, выворачивая назад и в сторону, так что он был принужден склониться набок.

В бешенстве повернув голову, он увидел собственного брата с застывшим, напряженным лицом — сломить сопротивление крепкого Рогварда было нелегко.

Визалиус прошипел ему в лицо.

— Ты что замыслил, ублюдок? Обоих погубить хочешь, да еще и родителей в придачу? Несколько безоружных старых мужчин да свора мальчишек с нами, можно ли победить воинский отряд!

Он вывернул руку брата еще сильнее, и меч зазвенел о камни площади. К ним подбежали орущие солдаты, но Визалиус ступил перед Рогвардом, закрывая его собственным телом. Как будто обладая правом приказывать, он повелительно сказал.

— Он никому не опасен, я пригляжу за парнем.

Те замерли в нерешительности, натолкнувшись на его надменный холодный взгляд, удивленные странным в такой ситуации спокойным выражением лица юноши. Принять решение им помог властный голос сержанта.

— Оставьте их, я сам разберусь!

В этот момент два позорно обезоруженных солдата, очнувшись, подхватили свое оружие и никем не сдерживаемые кинулись в толпу, отыскивая своего обидчика. Впрочем, он и не прятался, пытаясь через головы оцепления успокоить сына.

С ужасающей синхронностью мечи обоих поднялись и опустились, наискось прорубили плечи мужчины, встретившись посередине его груди.

Кровь залила все еще стоявшего человека с застывшим выражением удивления на лице, и вдруг треугольник груди вместе с головой и шеей вывалился из тела, медленно рухнувшего на землю.

Внезапно воцарившееся молчание прерывалось только неуместным радостным пением птиц да мирным журчанием горной реки, протекавшей через село.

Тишину прорезал пронзительный визг сына убитого, который, не удержавшись на отнимающихся ногах, тяжело осел в пыль, протягивая руки в сторону трупа. Кипя злобой, распаляясь, неистовствовал Сагурн.

— Довоевались, навозники, селяне вонючие! Сами виноваты, кто еще посмеет сунуться — покрошим десяток человек, чтоб неповадно было идти против посланников Трибуна!

И уже обращаясь к солдатам, крикнул:

— А вы что топчетесь, как женщины перед канавой, ноги промочить боитесь? Ведите их, да коней не забудьте вместе со своими головами безмозглыми!

Только тут селяне поняли, что во время речи сержанта и последовавшей затем стычки, несколько солдат обошли все дворы, выведя лучших лошадей, которых погнали вслед за пленниками.

Лишь те, кому некого было провожать, попытались оспорить жалобными боязливыми криками справедливость реквизиции, но вскоре замолчали, поняв не только неуместность, но и бессмысленность своих стенаний.

Рогвард и Визалиус постоянно оглядывались, выхватывая взглядами из толпы бегущих за отрядом отца и мать, родные лица терялись среди толпы. Как только тропа, резко сужаясь, повернула за каменистую осыпь, часть отряда задержалась, останавливая безутешных родителей, заставляя их вернуться по домам.

Солдаты ехали верхом на собственных лошадях, меняя их на угнанных из села, чтобы те не уставали. Для новобранцев же шесть дней пути показались бесконечными. Они не смогли взять с собой еду и каждый вечер получали ломтик сушеного мяса и несколько глотков воды, с частицами взболтанной глины и вкусом ржавчины покрывшей внутренность железной фляги.

Парнишка, отца которого убили, казался безумным, беспрерывно бормоча что-то неразборчивое, не отвечая на вопросы и отвергая еду. Он несколько раз падал, отказываясь идти, и товарищам приходилось волочь его на плечах. К третьему вечеру он так обессилел, что приход смерти казался делом нескольких колоколов.

Рогвард, лежа на холодных камнях, подвинул хрупкое тело поближе, чтобы поделиться крупицей тепла. Быстро заснув, он вдруг очнулся, почувствовав толчок и какое-то шевеление рядом. Открыв глаза, юноша встретился взглядом с сержантом, в этот момент выпрямлявшимся и замершим в неловком положении, поняв, что его заметили.

Сагурн медленно поднес руку ко рту и приложил палец к губам, переведя его затем на спящего рядом брата. Рогвард понял бессловесное предостережение — его болтливость принесет беду Визалиусу.

Как только сержант отошел, Рогвард провел ладонью по голове и груди мальчика, и тут же отдернул руку, почувствовав еще теплую струящуюся кровь. Приподнявшись, он зачерпнул горсть песка с мелкими камешками и долго, истово вытирал чужую кровь.

Он отполз подальше, но до утра уже не мог уснуть. Когда лагерь, еще в темноте ночи по свистку пробудился, Сагурн объявил, что слабый трус покончил с собой, испугавшись доблестной жизни, ждавшей его на воинском поприще. При этом он даже не взглянул в сторону Рогварда, уверенный, что тот не раскроет рта.

В пути Рогвард не переставал удивляться брату — казалось, перед ним чужой, незнакомый человек.

Он легко и с готовностью выполнял приказы сержанта, подбадривал остальных, покрикивал, а иному, совсем павшему духом, мог и добрый подзатыльник отвесить, дабы напомнить, что тот из деревенского олуха превратился в доблестного солдата. Не укрылось от Рогварда и пристальное внимание, с которым сержант наблюдал за новоиспеченным воином.

Попытка младшего брата попенять на то, что старший виновен в их печальном положении, натолкнулась на жесткий отпор.

Визалиус отрезал, что любое изменение лучше прозябания в жалком горном селении до конца безрадостной и убогой жизни. Той, что провели родители в постылой каменной хижине. Кровь бросилась в голову Рогварда, он гневно сжал кулаки, но брат уже отошел, как будто разговора и не было.

Юноша понял, что с этого момента остался один и рассчитывать может только на собственные силы. А к брату постепенно примкнули человек десять, ловивших каждое его слово и старавшихся подражать ему даже в мелочах.

Столица, которую никто из них раньше не видел, открылась внезапно, как только они достигли вершины Золотой горы. Измученные, голодные, жаждущие глотка воды они все же остановились, пораженные красотой той стороны хребта, который не был виден при подъеме. Он полыхал желтыми и оранжевыми цветами вечнозеленой чарнакии, действительно похожими на разлитое золото.

Главный город Валлардии располагался па горном плато, будто бы уходившем своими уступами к самому небу. Чем ближе подходили они к столице, тем выше казалась гигантская каменная стена, достигающая второго яруса и четырехугольником, открытым со стороны города, отделяющая его от обширной долины.

Городские ворота не были заперты, как обычно бывало в дневное время. Однако открыта была лишь одна створка, в которую свободно могла проехать повозка или бок о бок два всадника. Дневная стража вышла навстречу отряду, приветствуя знакомых и насмешливо поздравляя Сагурна с недурным уловом.

Новые рекруты топтались с растерянным видом, их единственным желанием было наконец напиться и отдохнуть. Пыльные, оборванные, изможденные, в той старой рабочей одежде, в которой их захватили, не дав переодеться и совершенно истрепавшейся в дороге, они производили жалкое впечатление.

Лишь Визалиус и его маленькая группа на этом фоне производили впечатление действительных добровольцев, пусть усталых, дурно одетых, но не утративших интереса к окружающему, внимательно рассматривающих впервые увиденный город и его жителей.

— Эй, сержант, — окликнул капитан, приземистый мужчина зим сорока, с плечами такими широкими, что казались равными его росту, — вижу ты привел доблестных вояк. Только надо было заранее послать гонца, мы бы приготовили им костыли, а то, клянусь рогами Зандры, попадают перед воротами!

Он захохотал, широко раскрывая рот, так что видно стало напряженное синеватое основание языка, и обернулся к солдатам, призывая оценить свою шутку. Но те не нуждались в поощрении и уже смеялись, хлопая по плечам и подталкивая друг друга.

Бледно-голубые, почти бесцветные глаза Сатурна потемнели от раздражения, хоть за зимы службы он должен был уже свыкнуться с подобным ритуалом приема, более того, сам с удовольствием насмехался над другими вербовщиками, приводившими такое же невзрачное пополнение. Неожиданно для всех вперед выступил мускулистый темноволосый парень, окинувший стражу надменным взглядом из-под черных бровей. Сжав кулаки, он хрипло пообещал:

— Смейтесь, пока смеется. Дайте время, мы сравняемся с вами, тогда повеселимся вместе.

Рогвард, опасаясь, что брату несдобровать после таких непочтительных слов, поспешил стать рядом, с лицом таким же гневным и жестким. Сразу стало видно, что плечом к плечу стоят братья, настолько они были похожи в объединившем их чувстве противостояния всем остальным.

Капитан против ожидания не рассердился, а подойдя ближе и некоторое время пристально вглядываясь в их лица, серьезно заметил, обращаясь к сержанту.

— Оба хороши, но лишь один солдат по призванию. Другой будет слишком много думать, приказ сам по себе для него ничего не значит. Могу и ошибаться, решать тебе.

Отойдя в сторону, он распорядился принять лошадей, сопровождающие спешились, и Сагурн с несколькими солдатами повел селян в город. Они прошли под аркой ворот, углубившись в стену толщиной не менее десяти локтей, в конце которой стояли вторые ворота, такие же мощные, как и первые.

Городской гомон показался Рогварду оглушительным и он, поморщившись, взглянул на брата. Однако тот с интересом вертел головой по сторонам, впитывая новые впечатления и, казалось, наслаждаясь ими. Младший попытался последовать его примеру, оглядывая столицу, незаметно для себя увлекаясь видом незнакомой жизни.

Первый ярус занимали в основном небольшие хижины, сделанные из тонких длинных прутьев астеранта, кустарниковыми зарослями которого в изобилии была покрыта равнина перед столицей.

Старик в коротких черных штанах, подпоясанных залохматившейся веревкой, вошедший в город перед ними, уже добрел до своего дома, свалив с плеч огромную вязанку. Задумчиво обрывая малиновые цветы, он откладывал в стоpoнy плоды, окутанные мягкими пушистыми нитями, которыми набивают подушки.

Астерантовый каркас покрывался глиной, хорошо сохраняющей тепло и предохраняющей от холодных ветров с гор. Почти возле каждой хижины мастеровые занимались своей работой.

Гончар крутил колесо, обеими руками придавая влажной глине необходимую форму, кожевник замачивал звериные шкуры в деревянных чанах, издающих отвратительный запах дубильного состава, осторожно постукивал по долоту плотник, вырезая мисы и блюда.

Бросался в глаза возраст мастеров — всем далеко за сорок, помощниками вертелись возле них дети и иногда женщины.

Один из солдат заметил.

— Видал, Сагурн, столичное ополчение уже собрали.

Сержант молча кивнул головой. Они шли мимо открытых дверей кладовых, вделанных в толщу охранной стены, где солдаты в серых формах и помогающие им молодые женщины в платьях такого же цвета пересматривали столичные запасы продовольствия.

Через равные промежутки были установлены лестницы, ведущие на верх крепостной стены, где были сложены камни, приготовлены метательные машины па случай наступления врага и расхаживали часовые.

Визалиус толкнул брата.

— Вода!

Он остановился, не сразу поняв, куда тот указывает, но тут же солнечные блики, танцующие по дрожащей поверхности водоема бросились в глаза. Другие тоже заметили вожделенный источник, останавливались, наталкиваясь друг па друга, однако не осмеливаясь без разрешения утолить жажду.

Сагурн некоторое время наблюдал их волнение, очевидно ожидая, что кто-нибудь не выдержит и, нарушая дисциплину, кинется к водоему.

Однако долгая дорога кое-чему всех научила, а потому ополченцы только повернули головы в его сторону, умоляя самим выражением лиц разрешить напиться. Наконец сержант мах-нул рукой, и толпа мужчин бросилась к бассейну, возле которого уже пили лошади и лежали разморенные жарой собаки.

Несколько женщин набирали воду деревянными ведрами, но заметив бегущих, быстро отошли в сторону. Юноши падали на колени, зачерпывая воду горстями, погружая лица в прохладную голубизну, обливая пропитанные пылью и потом тела.

Рогвард, почувствовав сильный толчок, клюнул носом и едва не свалился с берега. Повернув голову, он увидел громилу Дария, которому показалось, что не хватает места, чтобы развернуть плечи. Ни в селе, ни в дороге ему старались не противоречить, опасаясь последствий его бешеного нрава.

Но сейчас Визалиус, понимая, что решается вопрос главенства, да и привыкнув не оставлять брата без помощи, ударил верзилу неожиданно и сильно так, что он рухнул в воду, нелепо размахивая руками.

Вспыхнувший было смех немедленно замер, когда раздался рев сержанта, и все увидели, что Дарий не показывается на поверхности.

— Разрази тебя Нергал, ты утопил сильного солдата, одного из лучших! Каких трудов стоило довести его сюда и ты убил его, — голосил Сагурн.

На мгновение Визалиус замер, но недаром он единственный в селе, за исключением брата, купался и плавал в ледяном горном озере, дна которого ни один из них не смог достичь.

Он бросился в водоем и вскоре протянутые руки подхватили появившегося из воды Дария, бессильно висящего на спине спасителя. Он страшно кашлял, давясь водой и страхом, однако очутившись на берегу и немедленно обретя прежний нрав, кинулся на Визалиуса.

Тут же раздался свист сержантской плети, охватившей ноги нападающего, и он рухнул на камни.

Сагурн, нависая над ним огромным телом, прошипел:

— Здесь я наказываю и прощаю. Запомни это, повторение принесет тебе большие неприятности. А теперь поднимайся.

С удовлетворением поняв, что тот усмирен, сержант выпрямился, погрозил плетью Визалиусу, ничего не сказав, и рявкнул, чтобы заканчивали водопой.

Каменная труба, по которой сверху спускалась вода из невидимого источника, вдруг захрипела, забулькала и выплюнула дохлую маленькую мохнатую собачонку, по своему виду явно умершую не сегодня и даже не вчера.

Селяне, привыкшие к своей чистой горной воде и уже утолившие жажду, с отвращением отшатнулись, тогда как подошедший капитан разразился своим устрашающим хохотом.

— В той воде, что вы выпили, — выталкивал он слова через смех, — утопла не одна собака. — Неожиданно, с нарочитой серьезностью приблизив свои выпученные глаза с красными прожилками к стоявшим близко, он прошептал, — там и люди водятся, на самом дне, его-то не достать.

И в новом пароксизме смеха, ударив себя по мощным ляжкам, заревел:

— И ничего, живем, и все живые здоровые!

И действительно, быстро подбежавший мальчишка с длинным шестом, на конце которого виднелся металлический крюк, вытащил труп почти целиком.

На несколько ошметков, постепенно погружающихся в воду, никто не обращал внимания, и подошедшие женщины спокойно наполняли ведра водой, переговариваясь между собой, что сторожа возле водопровода опять, небось напились и не видят, что бросают жители верха в трубу.

Несколько новобранцев изъявили желание расстаться с выпитым, однако вода столь быстро была поглощена иссохшимися желудками, что дело ограничилось сдавленным кашлем и схематическими движениями горла.

Голос сержанта заставил их двигаться дальше. Глинистые участки чередовались с горным монолитом, в котором были выбиты грубые ступени, ведущие наверх. Отряд миновал их и двинулся между хижинами, казавшимися еще более убогими, чем виденные раньше.

Порыв жаркого ветра донес волну оглушительного зловония — подобие дороги, по которой они двигались между жилищами, вывело их к обширному, беспорядочно разбросанному кладбищу. Колючая горсия торжествующе вздымала свои черные бархатистые цветы, с каждым дуновением ветра осыпая ядовито зеленую пыльцу.

Черная статуя бога подземного царства Ортикса, широко развернувшего каменные крылья, внимательно смотрела своими четырьмя ликами по сторонам света, как будто боялась упустить момент, когда следует призвать к себе, подтолкнув, очередного человека, балансирующего на пороге жизни и смерти.

Рядом, отделяемая лишь тропой, располагалась свалка мусора, и по состоянию каменных откосов было видно, что он небрежно сбрасывается с самых верхних ярусов города, застревая по пути, разлагаясь и привлекая к себе внимание любителем падали — белоснежных крылатых риксов и злобных, всегда готовых напасть стаей шестилапых ярдов.

Рогвард обратил испуганное лицо к брату.

— Эти люди забыли о почтении к предкам, — прошептал он торопливо и невнятно, исполнившись волнения и страха перед подобным святотатством.

Визалиус, как и остальные селяне привыкший к неукоснительно соблюдаемому ритуалу погребения умерших и почитанию их душ, которые витают над могилами, в ответ только пожал плечами, не в силах объяснить подобное пренебрежение.

Слышавший их разговор сержант вмешался.

— Здесь, на первом ярусе, живет чернь, отбросы, нищие. Солдаты, охраняющие периметр стены, держатся обособленно, не смешиваясь с ними. Ополченцев набирают и отсюда, но глаз с них спускать нельзя — или предадут, или резню устроят. Я иногда сомневаюсь, верят ли они вообще в богов.

Ответом на последние слова было изумленное, испуганное перешептывание. Бредущий по обочине совсем молодой парнишка вдруг пронзительно закричал, застыв на месте, неподдельным своим ужасом заразив остальных. Даже Сагурн запнулся, нарушив свой чеканный, ритмичный шаг.

Сухая беловатая глина на ближайшей могиле вдруг задрожала, перекатываясь комками, вздулась горбом, как будто погребенный силился выползти навстречу солдатам. Последовал сильный толчок снизу и на поверхность выбросило тонкую руку женщины, охваченную дешевым медным браслетом.

Следующий удар вытолкнул почти все тело, видно, захороненное недавно и прекрасно сохранившееся.

Мгновение женщина как будто плыла над собственной могилой и наконец вылетела из земли, упав на остолбеневшего парня, рухнувшего от неожиданности и страха. Он даже не пытался освободиться, лишь беспомощно подергиваясь под тяжестью ледяного тела.

Молодежь заверещала, бросившись бежать, однако пришедшие в себя солдаты быстро остановили исход так трудно добытого пополнения.

Сагурн рявкнул.

— Стоять, смердящие дети ярдов! Солдат не бежит, не понимая, от чего спасается! Разлепите свои бельма, это всего лишь вода!

Солдаты, сильные удары которых заставили ополченцев развернуться, погнали их назад и только тогда испуганные люди увидели, что над могилой бьет столб воды. Именно она разрушила земляной покров и выбросила тело.

Сагурн объяснил.

— Тот водоем, из которого вы пили, глубиной в десяток человек, поставленных друг на друга? Обычно вода уходит вглубь горы, но иногда прорывается сквозь новые трещины и бьет фонтаном там, где находит слабое место. Как правило, это кладбище.

Освободившийся от трупа мальчишка смотрел на него с выражением ужаса и восторгом, потому что красота окутанного рыжими кудрями лица потрясала столпившихся зрителей. Подбежали два запыхавшихся грязных оборванца с лопатами — смотрители кладбища и уложив женщину на кусок темной материи, понесли ее на другое место.

Визалиус воскликнул.

— Но как ее отыщут родные, если принесут жертву ее духу и богам?

Один из солдат только отмахнулся.

— Кому она нужна, никто не придет.

Ополченцы, после пережитого ужаса вдруг с новой силой почувствовавшие усталость, жару, пыльную коросту, облепившую тела, поплелись вслед за сержантом. Они старались держаться подальше от могил, и то и дело оскальзывались на осунувшихся отбросах свалки.

Поднявшись по осыпающимся ступеням боковой лестницы на вторую горную террасу, они очутились среди прихотливых изгибов лабиринта, созданного беспорядочным нагромождением каменных приземистых домов.

Большинство вообще не имело дверей, в других они были широко распахнуты, так что занятия1 каждого семейства не составляло тайн для соседей.

Голубоватый чад поднимался над железной сковородой, на которой толстуха, весьма неопрятного вида, жарила плоские лепешки из грубой муки.

Сидя на пороге своего дома, багровая не только от жара печи в виде треножника с пылавшими под нем дровами, но и от освежительного, которое хозяйка отхлебывала из стоящего рядом узкогорлого медного кувшина, она зычным голосом окликала проходящих, нахваливая товар.

Стопка лепешек на медном помятом блюде высилась возле ее распухших ступней, виднеющихся из-под серой, в пятнах жира и заплат юбки.

Обширная плешь, едва прикрытая тонкими слипшимися прядями, была украшена венком из малиновых цветов астеранта, своей изысканностью лишь подчеркивающих отталкивающую внешность торговки.

При виде солдат пыл ее вдруг погас, она резво вскочила, пытаясь прикрыть лепешки юбкой и делая вид, что не замечает их приближения, закричала в дом мальчишке, месившему тесто, как будто отвечая на его слова.

— Эвний, да неужто вся мука закончилась? О чем ты раньше думал, теперь весь день пропадет, даже жалкую монетку не выручим! Ой, горе мне, сироте, вдовице беззащитной.

Эвний, вместо того, чтобы понять план хозяйки и спрятать тесто, оставался возле стола, в удивлении раскрыв рот и глаза, машинально продолжая похлопывать ладонью по пухлой серой глыбе.

Сагурн, приблизившись, весело рассмеялся, ущипнув толстуху за круглый локоть.

— Так-то ты, Барбра, встречаешь своих храбрых защитников! Такая красотка, да еще в венке победительницы, должна бы быть поласковее.

Но лесть не растрогала неколебимую Барбру, и она запричитала.

— Ты разоряешь меня, Сагурн, проклятый солдат! Каждый раз, как приводишь этих ублюдков невесть откуда, голодных, как стая бродячих собак, отнимаешь мои деньги! И никак не узнаешь, когда ты явишься. Капитан хоть и ест у меня по десять раз на дню, никогда не поможет, словом не обмолвится!

Продолжая улыбаться и подмигивать, Сагурн распорядился взять каждому новичку по пышке, а когда стопка исчезла, не насытив всех, велел хозяйке немедленно напечь новые.

Она не осмелилась возражать, лишь недовольно ворча себе под нос, да стараясь как можно больше растянуть ставшие крошечными тестяные блины, которые, наконец догадавшись, что от него требуется, стал подавать ей подручный.

Повариха сноровисто оделила всех жесткими, пропахшими несвежим жиром, лакомствами.

Сцена эта привлекла внимание нескольких мужчин, вышедших из ближайшего трактира. Не решаясь подойти ближе к солдатам, они издалека отпускали замечания насчет жадности Барбры и постигшего ее справедливого возмездия.

Вскоре к ним присоединились женщины, их спутницы, одетые чрезвычайно легко в какие-то пестрые тряпочки, весьма откровенно подчеркивающие их пышные бедра и грудь.

Жующие солдаты и ополченцы уже отходили и появление этих потаскух, предательниц женского рода, ворующих чужих мужчин, отвлекая их от честного брака своими прелестями, стало последней каплей, заставившей выплеснуться из широкой груди Барбры накопившийся гнев.

Подхватив за ручку сковороду с булькающим жиром, она кинулась на прелестниц, изрытая хулу на богов, мужчин и призывая несчастья на головы противниц, которые, испугавшись всерьез, спасались бегством, не надеясь на помощь поклонников.

Крики и проклятия еще слышались некоторое время после того, как отряд свернул на лестницу третьего уровня, подойдя к череде длинных унылых казарм из серого камня.

Здесь еще два сержанта вместе с Сатурном разбили прибывших на отряды. Рогварда подозвал к себе серолицый человек с мутными глазами, которые столкнул с прямой линии широкий белый шрам, отчего лицо казалось состоящим из двух разных половин.

Визалиус пошел за ним, но был остановлен Сатурном.

— Ты останешься со мной.

Братья пытались возразить, прося не разлучать их, но сержант со шрамом, которого называли Августом, лишь спросил негромко:

— Желаете, чтобы вас на позор растащили силой, а потом выпороли на плацу? Если нет, приучитесь немедленно выполнять команды.

И они расстались впервые в жизни, если не считать кратких отлучек в другие города, когда ездили продавать оружие.