1

— Демьян, а можно тебя за титьку потрогать? — сидя рядом с вернувшимся из Франции непривычно задумчивым другом на заднем сиденье большого Папиного «Мерседеса», шутя спросил своего корешка Андрюха Путейкин.

Пятак так и не успел ещё смыть с лица грим и выглядел, конечно, в глазах пацанов ужасно. Но он был герой. Он вернулся «на щите» и «со щитом». Точнее — с видеокассетами, которые были так нужны Папе Эдуарду. Так нужны, что он самолично приехал в аэропорт встретить своего подопечного.

Такого уважения Эдуард Аркадьевич никому ещё не оказывал из своей братвы.

Демьян ткнул Путейкина локтем в живот, да так, чтобы этому остряку мало не показалось.

В салоне негромко звучала речь диктора с радиостанции «Азия-минус»:

«Оригинальный метод борьбы с организованной преступностью изобрели вчера руководители оперативного штаба по празднованию последнего дня дней нашего города. После того, как было принято решение всех пойманных преступников считать киллерами, а непойманных — исключить из официальной статистики, показатели раскрываемости выросли в десять раз. Представитель президента, как всегда, остался удовлетворённым и оплодотворённым…»

Папа, с интересом прислушиваясь к голосу диктора «Азии-минус», сидел на переднем сиденье, рядом с Адидасом, который лихо «подрезал» «носы» и «задницы» всем, еле тащившимся по мокрому асфальту машинам. Чтобы ехать быстрее, Адидас отчаянно моргал дальним светом фар и громко сигналил замешкавшимся лохам четырехтональным клаксоном.

Папа обернулся к Пятаку и, ласково улыбнувшись, сказал:

— Ну, молодец! Ну, герой! Как там, за бугром? Понравилось?

— Понравилось, — признался Демьян и так же честно добавил: — Но дома лучше.

— Вот то-то! — Папа поднял вверх указательный палец, довершая важность высказываемой мысли. — Все нашу Россию-матушку ругают, а за границей-то не так сладко, как кажется на первый взгляд. Там, за границей, не жизнь, а сплошное существование. Как у этих, у приматов. — Папа снял очки в золочёной оправе, делавшие его похожим на ректора престижного вуза, и стал важно протирать стекла зелёным платком с красиво вышитым в углу оленем. — Они там уже с жиру бесятся, а мы тут дела делаем. Так ведь, а?

— Так, — хором подтвердили Простак и Адидас, которые, по правде сказать, ни разу не были за границей.

Демьян вытащил из сумки пачку разовых гигиенических полотенец и прямо в машине начал смывать с лица ненавистный ему грим.

— Переодеться-то хоть привезли во что? — не довольно буркнул Пятак.

— А мы с Андрюхой сейчас штаны снимем да Пятаку отдадим, — сказал Адидас, не отрывая глаз от дороги.

Все, включая и Папу Эдуарда, зашлись весёлым смехом. Они были рады тому, что Демьян благополучно вернулся. Даже Простак не обиделся, а с показной покорностью принялся стягивать с себя огромные широченные штаны, лихо расстёгивая крепкий ремень с увесистой пряжкой.

— Они у меня немного того, большие… — и, не докончив фразу, Путейкин заржал, тыча Демьяна в бок пальцем, дескать, не серчай, братан, это всего лишь шутка, шуткую я так.

А уж как был доволен сам Демьян, что вернулся в родные пенаты!

— Мы сейчас куда? — спросил он Эдуарда Аркадьевича, зная, что нарушает бандитскую этику и лезет «поперёд батьки».

Но он сознавал своё торжество и понимал, что сегодня ему многое можно, чего нельзя ни Адидасу, ни, тем более, Простаку.

— К нам в ресторан поедем, в «Василия» в нашего — отпразднуем победу, — сказал Эдуард Аркадьевич добродушным баском. — Только сперва к Недрищеву заедем, отдадим товар, из-за которого весь сыр-бор городили.

И Папин широкий чёрный с тонированными стёклами «Мерседес» вихрем помчался по направлению к хоромам Марлена Полуэктовича, разгоняя, словно снежинки, с дороги горе-водил.

* * *

Демьян до этого никогда ещё не был в офисе у Марлена Полуэктовича, но слыхал от Сани Бит-тнера, что там разве только что ручки на дверях не золотые, да унитазы в туалетах — не хрустальные.

У подъезда, куда лихо подрулил Шнуропет, стоял выводок «мерсюков» и новых «вольвешников». Были ещё и такие тачки, что пригнали в нашу заснеженную и не избалованную хорошими дорогами страну прямо с парижского автосалона, уведя из-под носа у разных там японских миллиардеров да арабских нефтяных шейхов.

— Круто Полуэктович стоит, — коротко, но весомо отметил Адидас, ставя машину на ручной тормоз. — Реально, в натуре!

— Пятак со мной, остальным оставаться в машине, — распорядился Папа.

Он уже было направился к дверям, но внезапно остановился и обернулся, строго глядя на подчинённого, растерянно сидевшего на заднем сиденье «Мерседеса» и выходить оттуда явно не собиравшегося.

— Да как я пойду-то? — совершенно беспомощно развёл руками Демьян. — В колготках и на каблуках? Че вы меня позорите, в натуре?

И тут Папа отдал приказ, которым и правда всех рассмешил. Всех, кроме Путейкина.

Ох, Простак и пошипел, снимая брюки и ботинки.

— Это тебе, чтобы над товарищем не потешался, — сказал Папа назидательно.

* * *

Марлен Полуэктович вышел встречать дорогих гостей в вестибюль.

Вестибюль, да и сами апартаменты Марлена Полуэктовича, поражали гостей своим великолепием. Не надо забывать, что на дворе было самое начало девяностых, а потому многие ещё из деловых людей в обеих столицах не придавали такого значения внутреннему убранству офиса, все свои силы, а главное средства, кидая на облагораживание своего внешнего облика и облика своих супруг и любовниц. Ну, и на улучшение жилищных условий, о которых упоминал у Булгакова Воланд в романе «Мастер и Маргарита». Украшением же офиса занимались в самую последнюю очередь.

Марлен Полуэктович в отличие от большинства богатых людей был не таким недальновидным. Уже в то время он любил говаривать, что делового человека встречают по костюму, машине и офису, а провожают с вывернутыми карманами.

Уже сам вестибюль, в который вышел Недрищев, радушно раскрывая гостям объятия, красноречиво показывал, что здесь находится офис серьёзного и солидного человека. Стены были оклеены дорогими обоями и обиты в половину человеческого роста панелями из настоящего морёного дуба. Вдоль стен висели строгого фасона светильники-бра, прекрасно освещавшие вестибюль. Но главным украшением были висевшие на стенах картины — преимущественно морские баталии.

Марлен Полуэктович считался в городе чуть ли не главным меценатом и учредителем всевозможных фондов поддержки и сохранения культурного наследия, а потому просто не мог не намекнуть развешанными картинами на свою тягу к искусству. И неважно, сколько денег намывалось этими самыми фондами. И уж тем более неважно, сколько денег проходило через счета фондов, направляемых администрацией города на нужды культуры. До культуры эти деньги всё равно не доходили.

Итак, Марлен Полуэктович с распростёртыми объятиями подошёл к дорогим гостям, обнял Эдуарда Аркадьевича, потом, отстранившись и посмотрев на Демьяна, спросил:

— Этот, что ли, ваш герой?

Марлушины охранники в чёрных костюмах, как эсэсовцы из кино про Штирлица, только не в хромовых высоких сапогах, а в кожаных ботинках на толстой подошве, безмолвно, но с уважением поглядели на Пятака. А высыпавшие вслед за шефом секретарши, все в традиционных чёрных мини-юбках и беленьких блузочках, как пионерки, только испуганно хлопали глазками.

Исключительное это было зрелище — Папин Папа вышел помощника Эдуарда Аркадьевича чествовать. Видать, пацан что-то такое совершил, чем очень растрогал Недрищева, до самой глубины его сердца.

Правда, злые языки поговаривали, что у Марлена Полуэкговича нет сердца, но это неправда. Сердцем Недрищев страдал, оно у него шалило, и Недрищев из-за своего сердца регулярно ездил к лучшему в Большом городе специалисту по сердечным болезням.

Демьян никогда раньше Марлена Полуэкговича не видел, только слышал от пацанов, что это — Папин Папа. Поэтому он с интересом смотрел на него.

Первое, что он отметил, были глаза Марлена Полуэктовича. Точнее, взгляд. Взгляд волка, настоящего дикого волка. Демьян видел волка ещё в Степногорске, в приезжем зоопарке. Зоопарк этот разъезжал со зверьём по маленьким городкам и весям бескрайней и необъятной России.

От таких длительных переездов в неудобных малюсеньких клетушках звери уже окончательно обезумели. Многие из них, когда мимо проходили многочисленные посетители, просто спали, причём спали сутки напролёт, как, например, лисы. Другие же беспрестанно ходили взад-вперёд по клетке, окидывая пустым взором толпящихся по ту сторону решётки. Это были в основном хищники из семейства кошачьих: цари зверей — львы, полосатые тигры и пятнистый леопард.

Были ещё животные — огромные мохнатые медведи и здоровенная горилла, которые просто сидели, раскачивались вперёд-назад, жалобно поскуливали и, выклянчивая у прохожих подачки в виде печенья и сладких конфет, протягивали лапы сквозь прутья.

Один лишь волк стоял посреди своей клетки, слегка опустив голову и неотрывно глядя на проходящих мимо него людей — настоящих врагов дикой природы. Его жёлтые глаза с круглыми чёрными, немного суженными зрачками, были полны холодной злобы. Он один, как показалось тогда Демьяну, не утратил своей звериной сущности. И не дай Бог, сунуть такому в клетку руку, чтобы погладить, — не задумываясь, хватанёт своими огромными желтоватыми клыками и рванёт на себя, откусывая, разрывая сухожилия и лакая тёплую кровь.

Такой же был и взгляд у Марлена Полуэктовича — жестокий и холодный, взгляд настоящего хищника, не упускающего ничего и не прощающего ни одного твоего промаха. Даже когда Недрищев широко улыбнулся Демьяну, его взгляд ни на мгновение не изменил этой своей звериной сущности.

* * *

Недрищев двумя… подчёркнуто двумя руками пожал Дёмину ладонь и громко, так, чтобы все слышали, сказал:

— Ну, я должником быть долго не люблю! Пойдём-ка во двор, герой…

Все вышли из офиса во двор.

— Нравится? — спросил Марлен Полуэктович Демьяна, показывая на новенький джип «Рэнглер» — голубую мечту любого молодого братка.

У Демьяна аж дух захватило.

Отливая серебристо-зеленоватыми боками, джип красовался у самого входа в офис, словно уже дожидался своего нового хозяина. Новье, даже мухи на него не садились ещё. А внутри — кожаные сиденья с высокими подголовниками, удобная ручка переключения скоростей, автомагнитола навороченная, широкая, мигающая лампочками панель управления, — и все это для Демьяна! Круто!

— Нравится! — только и смог вымолвить в ответ Демьян, гладя нагревшийся на солнце бок машины, как гладят одних лишь лошадей.

Он уже знал, что ему Марлен Полуэктович скажет дальше, знал и боялся, что не услышит этих волшебных слов.

— Ну, тогда владей, — произнёс Недрищев и протянул Демьяну пару ключей на брелочке в виде черепа с лампочкой внутри.

— Сергей Максимович, выдайте новому владельцу машины техпаспорт, — скомандовал Марлен Полуэктович одному из чёрных охранников…

Охранник с подчёркнуто вежливым видом подал счастливому и глупо улыбавшемуся Демьяну техпаспорт на новый «Рэнглер».

— Ну, мы пойдём с Марленом Полуэктовичем о делах калякать, а ты езжай, катайся, небось, уже по девочке своей соскучился? — подмигнув, похлопал Пятака по плечу Эдуард Аркадьевич.

Папа и Папа Папы ушли в глубь офиса, и пропали за широкими спинами охранников.

А Демьян прямо засиял от счастья.

Дома! Наконец-то дома!

Он подошёл к подарку и ещё раз придирчиво и одновременно восторженно окинул взглядом машину. Ну, вроде бы машина как машина, а нет ведь, есть в ней что-то такое, отчего мужики-пешеходы, проходящие мимо, провожают джип долгим мечтательным взглядом, а водилы на дороге, так те не просто крайний левый ряд уступают, а с уважением, — дескать, проезжай, товарищ-барин, на своём «Рэнглере», пожалуйста. Такая это машина, реальная! Садясь в салон, Пятак первым делом включил радиоприёмник, уже настроенный на частоту «Азии-минус»:

«Стихийную победу одержал вчера в нашем городе северный циклон, прилетевший-таки в нашу культурную столицу, несмотря на совершенно противоположные заявления синоптиков гидрометео-центра и устроителей праздничных торжеств. Как утверждают представители Агентства атмосферных технологий, выделенного на разгон облаков какого-то жалкого миллиона долларов хватило только на веера для чиновников, ответственных за разгон облаков в местах празднования юбилея города…»

2

Джип превзошёл все Демьяновы ожидания.

Едва тронешь педаль ногой, как рванёт, что все четыре колеса с визгом на мокром асфальте проворачиваются. Классная машина!

Вот только тут же небольшая неувязочка приключилась.

Демьян рванул по дороге, как на автогонках, а по «зебре пешеходной» в это время бабка какая-то дорогу переходила. Пятак, с детства приученный старость уважать, и притормозил перед переходом. А бабка, тоже за последние несколько лет к другому приученная, от удивления в обморок брякнулась.

Пришлось Дёме выходить из машины, старушку в чувство приводить. Хорошо ещё ДПС-ников поблизости не оказалось, а то бы ещё и протокол на него составили.

После случая с бабулей, Пятак дал себе слово, никогда больше так опрометчиво не поступать, и поехал в гастроном — в тот, самый дорогой, где Поленька всегда покупала икру, сёмгу, севрюгу и все-все такое вкусное, чем любила угощать своего Пятачка, как она, смеясь, называла его, когда они оставались наедине.

Накупил всякой всячины почти на триста долларов — и виски «Блэк лейбл», и шампанского, и коньяку, и икры с балыком, и буженины…

Потом поехал в ювелирный.

Как же! Ведь он не привёз из Парижа подарка для своей любимой.

В магазине с красивым названием «Сапфир» хотел было сперва купить ей кольцо с бриллиантом, но вспомнил, что так и не узнал ещё размера Поленькиного пальчика. И, долго выбирая и замучив молоденькую продавщицу-девчонку, заставив её перебрать два десятка цепочек и кулонов, купил-таки пару серёжек белого золота с бриллиантиками и кулон в виде морской ракушки с большой белой жемчужиной…

«Ей пойдёт! Ей очень пойдёт!», — подумал Демьян. Потом заехал в цветочный магазин.

— Миллион, миллион, миллион алых роз! — игриво пропел Пятак девушке-продавщице.

Она улыбнулась молодому симпатичному покупателю, немного размечтавшись о том, что парень этот на джипе, который стоит около витрины магазина, сейчас влюбится в неё, простую цветочницу Иру, и увезёт на этом джипе в свою волшебную страну…

Охапку роз — на сто баксов — Пятак бросил на заднее сиденье поверх пакетов с выпивкой и закусками.

А Ира так и осталась со своими мечтами одна в цветочном магазине. Не увёз её принц на белом коне, Демьян Пятак, фартовый пацан на новеньком «Рэнглере».

— Теперь к Полине! — сказал Дёма вслух сам себе и повернул ключ в замке зажигания.

* * *

Когда Демьян подошёл к её двери, ему что-то сразу не понравилось.

Что-то сразу насторожило его. Он пока ещё не понимал, что именно, да и руки были заняты розами и пакетами…

Собрался было нажать на звонок лбом, так как чистые пакеты жалко было ставить на бетонный пол, но вдруг осознал, что дверь-то не заперта. Щель была между дверью и косяком в полпальца. Демьян ногой открыл послушную дверь и вошёл в знакомую, милую сердцу квартиру. Зашёл и не узнал её. Всё было перевёрнуто в ней вверх дном.

Пальто и плащи с вешалки сорваны, постельное бельё с кровати в спальне скинуто на пол и безжалостно растоптано чьими-то огромными ногами, книги — любимые Полиной книги — сброшены со стеллажа одним махом руки. И везде хрустят под ногами разбитая посуда, бокалы, кружки, рюмочки…

— Поленька! — крикнул Пятак, сам уже понимая, что никакой Поленьки в этой квартире уже давно нет.

Тут затренькал Моцарта новенький Дёмин мобильник — Папин подарок, вручённый Демьяну ещё в аэропорту.

Это был Адидас.

— Пятак, тачку брось, мобилу заглуши. Ты в глухом розыске. Так что бери частника и дуй на ту старую хату, где раньше жил, и в ресторан тоже не ходи, понял? — прокричал он в трубку.

— Не дурак, чего не понять, — буркнул Пятак, выключая «мобилу». — Вот и вернулся я, значит, домой…

И тут же на него навалилось тяжеленное чувство утраты, будто ушло от него что-то, разрывая сердце и выворачивая душу. Так ему захотелось сейчас заплакать, что уже и сил никаких противостоять этому желанию не было. Однако же взял себя Демьян Пятак в руки и не стал плакать. Настоящие пацаны не плачут. Так ещё в Степногорске в детстве учила шпана малолеток. Тогда пацаны всего двора собирались за старыми ржавыми гаражами, и самый авторитетный во дворе парень, самый старший, Сеня Щепец, доставал из кармана продранных на коленях штанов выкидной кнопарь с наборной рукояткой — мечту всего двора — и по очереди резал мальчишкам руки. Потом все братались кровью — приставляли друг к дружке руки и говорили слова клятвы. А кто от порезов начинал плакать, того Сеня Щепец из-за гаражей выгонял со словами: «Пацаны не плачут».

«Пацаны не плачут. Пацаны не плачут. Пацаны не плачут», — твердил про себя Демьян, словно заклинание, слова, услышанные им в далёком детстве. И они ему помогли…