8 октября, в понедельник

– Все-таки скажи мне, Степан, что тогда произошло в Гайд-парке? – вполголоса спросил Артемий Иванович из кресла под пальмой, оглянувшись на миссис Реддифорд, которая прихлебывала за столом кофе из миниатюрной чашечки и заедала его миндальным печеньем.

– Это пан меня спрашивает?! – рассердился Фаберовский. – Я уже второй день не могу добиться от пана Артемия ничего вразумительного!

– Да я не об этом, – кашлянул Владимиров. – Я спрашиваю, не утонула ли наша Пенюшка.

– После визита пана в контору я заехал к ней, но мне ответили, что она плохо себя чувствует и не может меня принять.

Поляк поднял раму и в гостиную ворвался холодный осенний воздух. Артемий Иванович закутался в клетчатый плед и стал похож на старую черепаху в пенсне. Черепаха переползла вместе с креслом поближе к камину и недовольно сказала:

– Вы не боитесь за свою поясницу? Мне кажется, что здесь не так уж сильно… э… – Артемий Иванович опять посмотрел в сторону миссис Реддифорд. – …Не так уж жарко.

– Я вовсе не опасаюсь за свою поясницу, – охотно поведал поляк, переходя на английский и с наслаждением подставляя свой нос под струю свежего воздуха. – Я приобрел электропатический пояс Харнесса, специально против радикулита.

– У меня мало веры в эти новомодные французские штучки! – жеманно произнесла миссис Реддифорд, которая и была подлинной причиной действий Фаберовского. – Я предпочитаю испытанное средство. Берете два фунта сенной трухи, кладете в ситцевый мешок и кипятите в кастрюле с двумя галлонами воды полчаса. Затем все это вливаете в ванну и закрываете ее брезентом так, чтобы его края свешивались на восемь-десять дюймов. В середине брезента вырезаете отверстие для шеи величиной в квадратный фут и вшиваете по краям резинку. Туда вы засунете свою голову.

– Так я же там задохнусь! – воскликнул Фаберовский.

– О нет! Вы же будете сидеть в ванне, а голова будет торчать снаружи! И не забудьте после ванны принять настойку из корня сарсапарели. Возьмете три унции корня и две кварты очень хорошего виноградного вина…

– А какое: красное или белое? – заинтересованно спросил Артемий Иванович.

– Это все равно. Только избегайте дешевых вин, в них слишком много танина, а он снижает целебную силу настойки. Настаивать корень следует две недели и каждый день взбалтывать. Вы не смейтесь, мсье Гурин, этим настоем можно лечить даже французскую болезнь!

– По мне так лучше смешать полфунта соли и четверть фунта сухой горчицы с керосином да натираться им, когда в том есть необходимость, – сказал Артемий Иванович. – Или поровну смешать неразбавленной серной кислоты с дегтем…

– Вашими совместными усилиями я превращусь в обезображенный труп вроде того, что нашли во вторник на набережной Темзы в подвале строящегося здания нового Скотланд-Ярда, – прервал их словоизлияния Фаберовский.

– Да? А я еще ничего не слышала! – расстроилась миссис Реддифорд. – Я была так занята последнее время! Может быть это тоже жертва Джека Потрошителя?

– Все может быть, – сказал Фаберовский. – Считается, что ее убили шесть недель назад.

– Что за вздор! – возмутился Артемий Иванович. – Шесть недель назад мы еще ничего не…

Фаберовский с грохотом опустил раму.

– Вы правы, миссис Реддифорд! – выдохнул он, смотря сатанинским взором на Артемия Ивановича. – Какой холодный вечер! Наши несчастные полицейские в такой холод должны проводить все время на улицах, выслеживая это кровавое чудовище!

– Скоро все кончится! – торжествующе провозгласила миссис Реддифорд. – Вчера министр внутренних дел Мэттьюз предложил проверить дома с разрешения их хозяев. Уже определена область, в которой будет вести поиски Столичная полиция. А комиссар Уоррен направил вчера туда дополнительные наряды полиции, усиленные добровольцами из Комитета бдительности.

– И что же то за область? – деланно безразличным голосом спросил Фаберовский.

– Насколько я помню, от границ Сити на запад до церкви Марии Матфеллон и от Большой восточной железной дороги на юг до Уайтчепл-Хай-роуд.

– Ха! – Владимиров хлопнул в ладоши. – Много они так найдут! Ведь все убийства, кроме одного, за границей этого района! Одна надежда на частных детективов.

– Частные детективы?! – возмутилась миссис Реддифорд. – Я должна сказать вам, мистер Фейберовски, что я не стала бы устраивать встречу ваших детективов с сэром Чарльзом Уорреном, если бы знала, как они омерзительно повели себя по отношению к Столичной полиции. Вы читали «Ивнинг Ньюс» в четверг? Она опубликовала большой рассказ своего репортера о том, что лавочник, о встрече которого с комиссаром вы просили, видел убийцу и разговаривал с ним и даже продал ему виноград. Вы представляете, этот негодяй нагло солгал репортеру, что кроме вашего проходимца Гранда никакие детективы или полицейские ни о чем его не спрашивали. У вас есть этот номер?

– Прошу, мэм, – Фаберовский подал ей газету с каминной полки.

– Да, вот оно, это самое место: «Кроме джентльмена, который является частным детективом!» И он смеет называть частного детектива джентльменом!

– Я тоже частный детектив, – одернул даму поляк.

– Вы только послушайте, что он наговорил: «НИ ОДИН ДЕТЕКТИВ ИЛИ ПОЛИЦЕЙСКИЙ НЕ ЗАДАЛ МНЕ НИ ОДНОГО ВОПРОСА, НЕ ХОДИЛ БЛИЗ МОЕГО ДОМА, ЧТОБЫ ВЫЯСНИТЬ, ЗНАЮ ЛИ Я ЧТО-НИБУДЬ О ВИНОГРАДЕ, КОТОРЫЙ ЕЛА УБИТАЯ ЖЕНЩИНА ПЕРЕД ТЕМ, КАК ЕЙ ПЕРЕРЕЗАЛИ ГОРЛО.»

– Во вчерашнем выпуске та же «Ивнинг Ньюс» опубликовала факсимиле двух писем Уайтчеплского чудовища, – сказал поляк, чтобы отвлечь ее от этой неприятной темы. – Как вы думаете, они подлинные?

– Конечно! Мне сегодня сказали, что мистер Бойз нашел на одной из стен туалета в Гилдхолле написанное тем же почерком, что и опубликованные в газетах письма, послание: «Я – Джек Потрошитель и намереваюсь совершить очередное убийство в Адельфи-Арчез в 2 часа утра». Убийца добавлял, что пошлет уши убитой комиссару полиции Сити.

– И чем же убийца написал на стене? – спросил Артемий Иванович.

– Фу! – фыркнула миссис Реддифорд. – Свинцовым карандашом. А ваш грязный лавочник заслуживает хорошей порки за свою лживость! Уайтчеплу вообще не место на карте британской столицы, потому что там живут одни отбросы общества, подонки и негодяи, всякого рода евреи, ирландцы и индусы. На днях я прочитала в «Таймс», что убийца использует специфически восточные методы при совершении преступлений. Он действует, опьяненный своим опиумом, гашишем или джином, и под влиянием всей этой восточной заразы жаждет резни.

– Учитывая, что на востоке не пьют спиртных напитков, какой джин имеется в виду? – спросил поляк.

– Иногда вы просто несносны, мистер Фейберовски. Но не можете же вы не согласиться с передовицей в том же номере «Таймс», что быстрота, с которой совершены преступления, противоречат английскому флегматическому характеру!

– Вы никогда не задумывались, миссис Реддифорд, что среди русских эмигрантов много врачей? И причиной быстроты, о которой вы говорите, является не темперамент убийцы, а то, что континентальные врачи мало знакомы с анестезией и для них быстрота произведения операции имеет первостепенное значение? Мне кажется, что убийства – дело рук русских нигилистов, которых полно в Уайтчепле и которые достаточно хорошо организованы, чтобы скрыть все следы от полиции.

– Сэр Чарльз Уоррен тоже считал, что единственным логическим заключением в отношении убийств может быть то, что они совершены тайным обществом, – миссис Реддифорд встала с дивана. – Но теперь он сомневается в этом, потому что ему кажется, что надпись на Гоулстон-стрит сделал кто-то, кто пытается дискредитировать евреев и социалистов или еврейских социалистов.

– Мне очень жаль, что вы уже уходите, – сказал Фаберовский и мгновенно подал миссис Реддифорд ее накидку.

– Но я еще ничего не рассказала вам о собаках! – удивленно и даже обиженно взирая на поляка, воскликнула старая дама.

– А что с собаками?

– Еще в четверг Скотланд-Ярд известил одного собаковода из Скарборо, некоего мистера Брафа, о необходимости привезти в Лондон собак для выслеживания Уайтчеплского убийцы. Этот Браф специализируется на разведении и дрессировке ищеек, его питомцы неоднократно побеждали на выставках. Сегодня вечером он вместе с собаками должен прибыть в город и убийца будет в руках у полиции!

Гостья вовсе не собиралась уходить, она лишь хотела взять свою трубку из ридикюля, лежавшего на столе, но делать было уже нечего и потому она, поблагодарив за прием и распрощавшись, удалилась, оставив в комнате свой непереносимый запах, который до самого утра не мог выветриться, несмотря на настежь открытые окна.

– Я долго ждал момента, когда ее можно будет выставить, не портя с ней отношений, – пояснил Фаберовский, посадив миссис Реддифорд в кэб и возвращаясь в гостиную. – Пусть лучше думает, что я тупица и невежа.

– Никто и не думает, что вы тупица или невежа, – подобострастно сказал Артемий Иванович, выбираясь из-под пледа. – Вы человек проницательного ума и тонких душевных качеств. Мне об этом и Пенюшка сказала. Она такая душка. Но Асенька лучше, – поспешно добавил он, встретив взгляд поляка.

– Так что же между вами произошло? – спросил Фаберовский. – Я смотрю, что в отсутствии миссис Реддифорд к пану возвращается память. Мне хотелось бы знать все.

– Мне тоже хотелось бы, – глупо хихикнул Артемий Иванович.

– Пан хоть немного представляет, что происходит вокруг?! Сегодня многие газеты перепечатали тот самый портрет Васильева из «Таймс». К счастью, немногие в Вулворте читают «Таймс», а портрет, – со слов Лавенде в коллаже на обложке последнего выпуска «Иллюстрированных полицейских новостей», посвященного нашему делу, – совершенно на Урода не похож.

– Так чего же ты тогда труса празднуешь, Степан?

– А то, что это не единственная из дешевых газет, которая может попасться в руки соседям Николая. Они могут тоже перепечатать портрет из «Таймс», а могут сами спросить Лавенде. Майор Смит уже отпустил его домой.

– Кому, спрашивается, было сказано послать к Лавенде письмо?! – Артемий Иванович начальственно сложил руки на груди и выставил вперед левую ножку.

– Письмо-то Даффи сегодня отошлет, и Лавенде, положим, заткнется, но это не спасет нас от доктора Смита! В то время как я, жертвуя собственной свободой ради спасения всех нас от виселицы, собираюсь жениться на дочери доктора, из-за тебя, холера ясная, все эти планы идут псу под хвост!

Колени у Артемия Ивановича задрожали, он придвинул ногу и, по-лакейски согнувшись, вытянул руки по швам.

– Известно ли пану Артемию, что сегодня утром я получил телеграмму от Рачковского?

От того, что телеграмма пришла на адрес Фаберовского, а не в консульство, куда Владимиров ходил теперь читать письма из Парижа, дыхание у Артемия Ивановича перехватило и он прохрипел:

– Вы что, обо всем рассказали Пёрду?

– Я даже не поведал ему о том, что пан раздел ирландцев и хотел спустить их белье на барахолке. И о том, что пан через Батчелора изъял за последний месяц из оборота моего сыскного агентства сумму в тридцать фунтов, а последнее жалование, как я сильно подозреваю, я получил из собственного кармана!

– Тогда о чем же телеграмма? – еще больше струсил Артемий Иванович.

– Вот, возьмите и прочитайте, – Фаберовский отдал Владимирову бланк телеграммы. – Рачковский сообщает об отъезде доктора Роберта Андерсона с Парижу в Лондон. Я навел справки и выяснил, что Андерсон действительно прибыл сегодня в Лондон.

Его возвращение министерством свидетельствует по крайней мере о нежелании Монро продолжать эту игру. Ему хочется все закрыть. Не сдаст ли он нас с потрохами?

– Господи, это конец! Мы пропали! – Артемий Иванович снял с носа пенсне и осенил себя крестным знамением. – Теперь доктор Смит расскажет Андерсону о нас с вами! А из-за меня вы не сможете жениться на Пенюшке!

– Жениться-то мне всяко придется, если не удастся вернуть документы. Лучше возложить на себя цепи Гименея, чем пеньковый галстук на шею. А вот жить по человечески с Пенелопой, если пан что-то сотворил с ней, я не смогу.

– Да не, ничего, – успокоил поляка Владимиров. – Вам понравится.

– Послушайте, пан Артемий, – проговорил Фаберовский, ударяя при каждом слове кулаком по столу и вызывая жалобный звон посуды. – Завтра вечером я пригласил к себе на спиритический сеанс мистера Лиза и пан должен присутствовать на нем. Поэтому сегодня я воздержусь от рукоприкладства. Но после сеанса я не обещаю со своей стороны подобного самообладания.

* * *

Ранним воскресным утром Батчелор отправился пешком по пустынным улицам в Олдгейт. Он отправлялся на Хатчисон-стрит. Там в номере первом проживал мясник на скотобойне при Большой синагоге, Иосиф Леви. Дом был большой и шумный, как и положено еврейскому дому.

Иосифу Леви было уже под пятьдесят, он был стар и опытен в жизни и Талмуде. Он сидел за стаканчиком вина, отдыхая от субботнего безделья. Голопузая еврейская девочка, сверкая грязными пятками, подбежала к отцу и сообщила, что к нему пришел важный господин. Но Иосиф Леви не бросился гостю навстречу. Он знал: важный господин никогда не принесет в еврейский дом ничего хорошего. А стоит ли спешить навстречу плохому?

На примере своего молодого друга Лавенде он в который раз убедился, что не стоит.

Батчелор вошел в комнату, оглядывая ее убогое убранство, и брезгливо сел у стены на краешек скамейки.

– Господин хочет что-то от бедного еврея? – спросил Леви, поднимая глаза на рыжего сыщика. – Сейчас всем что-то нужно от нас. Если комиссар полиции плох, бьют нас. Если блудницу зарезали – опять бьют нас. Если камень падает на кувшин – горе кувшину, если кувшин падает на камень – горе кувшину. Всегда горе кувшину.

– Вы сами во всем виноваты, кувшины обрезанные. Возьмите, к слову, своего приятеля Лавенде. Хотелось же ему самому совать голову в петлю!

– Но я же говорил ему: еврею лучше ничего не видеть, чем видеть то, что делают христиане.

– Так вы знаете, кто был убийцей?

– Я вас не держу за идиота, молодой господин, и вы меня не держите за это! Откуда старый еврей может знать такое?

– Я говорю о том, что не худо бы и молодому Лавенде рассуждать так же. Он только делает хуже себе.

– Если бы только себе! Майор Смит арестовал наших резников при синагоге, ребе Дэвидсона и ребе Якобса, и отобрал у них ножи, чтобы послать их полицейскому хирургу. Что понимает хирург в наших ножах! Но он сказал, что таким ножом не могли зарезать ту женщину. Об этом даже пропечатали в газете, все блага на голову этому доктору Бонду! Всю неделю мы боимся за свои жизни и своих жен. Сегодня утром Иосифу пришло письмо такое, что волосы с него встают дыбом! Убийца пообещал отрезать ему уши и прислать их бедной Рейзл. Она вздрагивает теперь при каждом звуке! А убийца? Он пообещал выпотрошить его!

– Вы еще можете помочь Лавенде, – сказал Батчелор.

– Разве можно помочь еврею, если еврей глуп на всю голову и не может сам помочь себе! – в сердцах воскликнул Леви.

– Ну да, как сказано в вашем Евангелии: врач, помоги себе сам. Что вы плюетесь, старая калоша! Стоит вам и вашему приятелю Харрису сказать в прессе, что не только вы, но и Лавенде видели не более, чем спину мужчины, как ему перестанут верить.

Леви укоризненно покачал головой и отвернулся от сыщика:

– Куда старому еврею лезть в газеты! Я скажу об этом Харрису, когда он привезет мне мебель для моей дочери Голды.

* * *

К спиритическому сеансу Артемий Иванович и Фаберовский начали готовиться загодя, часа за два до приезда мистера Лиза. Пока Фаберовский покупал свечи и прочий необходимый инвентарь, Артемий Иванович применил для ослабления воздействия на свою особу магнетической энергии универсальное средство, к которому постоянно прибегал от всех прочих внешних воздействий – он выклянчил у Розмари бутылку с коньяком из запасов поляка и напился.

– А вы не боитесь … э-э-э… что этот медиум сможет найти-с Николая? – спросил он Фаберовского нетвердым голосом, когда тот вернулся с пакетом свечей.

– Я больше страшусь сплошных опросов дом за домом, которые начала сегодня Столичная полиция, – поляк неодобрительно присматривался к лихорадочному румянцу на щеках компаньона.

Он прошел в гостиную и с помощью Розмари расставил свечки по канделябрам, завесил окна тяжелыми портьерами и принес из столовой полированный столик. Артемий Иванович виновато ходил следом, сверля сутулую спину поляка нетрезвым взглядом, и шмыгал носом.

– Мистер Гурин, не могли бы вы сесть, – попросила наконец Розмари. – Вы можете что-нибудь уронить.

– Пан Артемий когда-нибудь бывает трезв? – сердито спросил поляк.

– Я не пил, я лечился, – сказал Артемий Иванович. – После этого проклятого купания у меня жесточайший насморк.

Владимиров достал из кармана платок и изо всех сил сморкнулся.

– Пан грохочет, как двенадцатидюймовое корабельное орудие, так что заглушает даже стук дверного молотка. Идите лучше откройте дверь, явился наш медиум.

Поляк указал Владимирову на дверь и тот послушно поплелся открывать.

– А ты, Розмари, побудь пока у себя в спальне.

Мистер Лиз отдал Владимирову свою трость и пальто, повесил шляпу на вешалку и прошел в гостиную.

– Что вам потребуется для сеанса? – спросил Фаберовский.

– Мне потребуются свечи, закрыть окна и погасить свет. Вы случайно не состоите членом Общества исследования психических явлений?

– Нет, а что?

– Вы очень похожи на одного из его членов.

– Быть может. Кстати, у меня есть череп, – Фаберовский вопросительно посмотрел на медиума.

– У меня тоже есть череп! – подал голос Артемий Иванович.

– Что вы, это мне не надо! – замахал руками мистер Лиз. – Череп – это бренные кости, телесные останки, а духи свободны и бесплотны.

– Как скажете, – пожал плечами поляк. – Стол для верчения вам нужен?

– Потом, если потребуется.

Фаберовский прикрутил газ и зажег свечи в канделябрах на столе и на камине.

– Садитесь к своему гостю, – сказал Лиз, садясь напротив Артемия Ивановича. – Я войду в транс и вступлю в контакт с духами, а вы станете задавать вопросы. Сосредоточьтесь, это потребует максимум внимания.

Медиум сел, откинулся на спинку и положил руки перед собой. Глаза его были полузакрыты, губы что-то шептали. Так прошло много времени.

– У него какая оплата – повременная? – громким шепотом спросил у поляка Артемий Иванович.

– Нет, сдельная. Сосредоточьтесь и не мешайте.

– Может, он сюда спать пришедши? – икнул Владимиров.

– Молчите лучше, – оборвал его Фаберовский, тихими шагами подошел к Лизу и наклонился к его уху: – Сэр, если у вас есть возможность выбора, нам хотелось бы общаться с духом Элизабет Страйд, жертвы с Бернер-стрит.

Лиз едва кивнул, давая понять, что услышал. Лицо его просветлело, глаза открылись, неподвижный и немигающий взгляд устремился на пламя свечи.

– Я – дух Элизабет Страйд, – сказал он наконец.

– Во хрен! – оторопело сказал Артемий Иванович. – А зачем нам Страйд? Урод-то Эддоуз убивал!

– Заодно узнаем, кто вместо Урода убил Страйд.

– А что-с нам надо у него спрашивать?

– Сэр, то есть, пардон, миссис Страйд, вы можете описать своего убийцу?

– Он высокого роста, он большой телом, его лицо благородно… – загробным голосом произнес медиум, – … тонкий нос, вертикальная складка делит подбородок надвое. У него рыжеватые шелковистые волосы, редкие бакенбарды, завораживающий взгляд… Он богато одет, ему больше семидесяти…

– Резвый старикашка, – заметил Фаберовский, переведя сказанное Лизом Владимирову. – Но он не похож на нигилиста.

– У него слегка парализована правая сторона тела после малого удара, хватившего его в прошлом году.

– До сту перунов, кто это такой?! – воскликнул поляк в совершенном недоумении. – Что он плетет?!

– После удара у него стали случаться провалы памяти, а однажды он нашел кровь на своей сорочке…

Фаберовский растерянно оглянулся на Владимирова, который внимал медиуму, прикрыв глаза и начиная уже посапывать.

– Попробуйте описать место, где он живет, – попросил медиума поляк.

– Я вижу богатый особняк на роскошной улице около парка с извилистым прудом, деревьями и травой…

– Не правда ли, пан, какое точное описание? – Фаберовский опять оглянулся на компаньона, надеясь найти у него поддержку. – Не тот ли это парк, где вы с Пенелопой купались?

– Тпрру, стой! – внезапно на всю комнату сказал Артемий Иванович. – Если не отстанешь, я схвачу тебя за весло и утоплю.

– Что такое? – удивился поляк, но ответом ему было молчание. Он обратился к медиуму, ожидавшему с закрытыми глазами следующего вопроса: – Вы можете узнать эту улицу, мистер Лиз?

– Да, это Брук-стрит.

– А дом, дом?

– Нет, не вижу… Семьдесят четыре, сорок четыре… Не вижу…

Покоившиеся на столе руки медиума задрожали.

– Ну хорошо, давайте вернемся к убийце, – ободряюще сказал поляк.

– У него есть жена, дочь и зять…

– А кто он по профессии?

– По профессии он врач. Его зять тоже врач…

– А теперь скажите, миссис Страйд, как его зовут?

– Его зовут… – медиум набрал полную грудь воздуха, но тут громкий храп Артемия Ивановича прервал его. Лиз встрепенулся и непонимающим взглядом уставился на Фаберовского.

– Я потерял контакт с духом, – растерянно пробормотал он.

– Давайте его срочно возобновим, – предложил поляк, зло поглядывая на Владимирова, что-то бормотавшего во сне и причмокивавшего губами, словно он понукал лошадь.

– Это невозможно, – мистер Лиз провел ладонью по лицу, снимая остатки оцепенения. – Дух не согласится еще раз вступить в контакт, если его прервали.

– Скажите, а вы можете при помощи ваших неординарных психических способностей установить, что произошло с человеком, если сам он этого не помнит?

– Иногда это удается.

– Насколько я понимаю, это зависит от вознаграждения? – спросил поляк. – Я хорошо заплачу.

Медиум решительно подошел к Артемию Ивановичу, почти целую минуту сосредотачивался, потом вытянул руки с растопыренными пальцами и медленно стал водить ими над его головой.

– Я не могу установить контакт с мозгом этого человека, – сказал он наконец, вытирая пот со лба.

– Почему?

– У него словно ничего нет.

– Я подозревал что-то такое. Но человек физически не может жить без мозга.

– Я не говорил о мозге. У него нет никакой ауры!

– Я удвою вам вознаграждение!

Собравшись с силами, Лиз вновь взялся за свою нелегкую работу.

– Вот, вот! – воскликнул он. – По-моему, что-то есть! Я вижу отдельные предметы, проплывающие на сером фоне. Бутылка, вилка, солонка, кольцо с большим камнем и потом тот же камень, но без кольца…

– Прекратите говорить загадками!

– Вы мне мешаете! Теперь я вижу рыбу…

– В пруду?

– На большом блюде… Нет, это не рыба, это женщина с рыбьим хвостом…

– Опишите ее!

– Ее лицо очень миловидно, в ее руке бутылка… проплывает весло, затем полицейский шлем… Все, больше ничего не плывет. Кажется, течение поворотило вспять. Поплыло то же самое, но в обратном порядке!

– Просыпайтесь! – в ярости крикнул поляк в ухо Артемию Ивановичу.

– Рад стараться, ваше величество! – подпрыгнул в кресле Владимиров, пытаясь принять стойку «смирно». – Пенюшка и Асенька со мной!

– Пан сорвал нам сеанс в самом интересном месте, – сказал Фаберовский. – Я едва не узнал, кто же был убийцей.

– Васильев, – еще не проснувшись до конца, сказал Артемий Иванович. – А городовой сам виноват, полез в воду, а плавать не умеет.

– Сэр, мы можем каким-либо другим образом узнать имя убийцы? – обратился к медиуму поляк.

– Если только устроить спиритический сеанс. Но это потребует увеличения гонорара. – Лиз показал Фаберовскому указательный палец.

– Хорошо, мы согласны. Пан Артемий, ваш храп обойдется нам еще в один фунт.

– О ужас! – Владимиров проснулся окончательно. – Да за такие-то деньги я сам скажу вам любое имя!

– Пан только что сказал одно имя. Хорошо, что тот господин не разумеет по-русски. Сэр, какого духа мы вызовем сейчас?

– Сначала надо все приготовить.

– За тем дело не станет. И все же. Может, вызовем какого-нибудь значительного духа, например, покойного принца-консорта?

– Что, супруга королевы? – вскинулся Артемий Иванович. – Венценосные особы – нет, я без санкции посольства не могу-с!

– Нам придется общаться с тем духом, который откликнется на наш зов, – сказал Лиз. – Принесите, пожалуйста, небольшой столик. Надо что-нибудь полегче, чтобы духи могли двигать его.

Поляк взял столик, который он перед началом сеанса принес из столовой.

– Поставьте его перед камином, – попросил Лиз. – И погасите все свечи, кроме той, что на каминной полке.

Втроем они сели вокруг столика и положили на столешницу руки. Стол тут же неудержимо задребезжал. Поляк сердито посмотрел на Артемия Ивановича и тот скрестил руки на пузе. Спустя некоторое время стол вздрогнул.

– Ну вот, пошло, – сказал Фаберовский.

– Считайте толчки, – велел Лиз. – Сколько качаний, таков и номер буквы в алфавите. Как ваше имя?

Стол закачался.

– Первая буква «Джей», – объявил Лиз. – Мы готовы слушать дальше.

Стол затрясся дальше. Имя духа оказалось ДЖУБЕЛО.

– Какое мерзкое, – шепнул поляк Владимирову. – Напоминает надпись Конроя на Гоулстон-стрит.

– Нас интересует один единственный вопрос, – сказал медиум. – Скажи нам, каково имя Уайтчеплского убийцы?

Стол качнулся семь раз.

– Седьмая – это буква «Джи».

Стол затрясло, как вагон конки на стрелках.

– Двадцать восемь! – радостно воскликнул Артемий Иванович.

– В английском алфавите только двадцать шесть букв, – сказал Фаберовский. – Моим мнением, он качнулся двадцать два раза. То есть буква «Вэ».

– Нет, – уверенно сказал Лиз. – Стол качнулся ровно двадцать один раз, и буква будет «Ю».

– Меня одолевают некоторые сомнения, – подозрительно сказал поляк.

– Давайте спросим у духа, – предложил Лиз. – Ты качнул стол двадцать один раз, да?

Стол качнулся один раз.

– Буква «Эй», – объявил поляк. – То есть да или нет?

– У духов одно качание означает «да», – уверенно сказал медиум.

– Очко, – сказал Артемий Иванович. – Двадцать один раз.

– Значит, «ГА». Продолжаем.

Медиум вытер вспотевший лоб платком и опять положил руки на столешницу.

Стол накачал еще два раза по двенадцать.

– Получается «ГАЛЛ», – возгласил медиум. – Доктор Галл!

– Вы в своем уме?! – вскричал Фаберовский. – Доктор Галл – личный врач королевы Виктории!

– Это какое-то сумасшествие! – поддержал его вскочивший и разом протрезвевший Владимиров. – Нет, мы не можем на это согласиться! Личный врач королевы – Потрошитель! Да это ж курям на смех!

– Простите, сэр, но вы со своими духами перешли всякие границы приличия! – сказал Фаберовский, вставая. – Идите лучше в полицию. Может, они вам поверят.

– Я уже был и в Эйч-дивизионе, и у майора Смита из полиции Сити, и у комиссара Уоррена. И все говорят мне, что я идиот и ненормальный.

– Честное слово, они правы. После того безобразия, что вы здесь учинили, я не могу больше принимать вас в своем доме!

– Что же мне делать?

– Одеться и уйти подобру-поздорову. Не вынуждайте меня применить силу. Ведь вы джентльмен, пусть и сумасшедший!

Доктор Лиз испуганно засобирался и быстро ретировался.

– Вот видите, что говорят духи, пан Артемий, – сказал Фаберовский, провожая медиума взглядом из окна, пока тот бежал от крыльца до калитки. – Они тоже уважают за Потрошителя врача. Дался же всем врачебный опыт убийцы! Ну и что с того, что Васильев – фельдшер?! Неужели он действительно потрошит их как-то по особому?

– Надо дать ему курицу для эксперимента.

– Между прочим, Лиз ушел, не получив ни фартинга. Сэкономленные деньги по праву принадлежат мне.

– Ну уж нет, делим их пополам! – возмутился Артемий Иванович.

– Между прочим, сеанс уже закончился, – закатывая рукава, сказал Фаберовский.

* * *

Во вторник утром в доме у Фаберовского, решившего до полудня провести время в чтении газет и размышлениях о вечных вопросах жизни и смерти, появился инспектор Абберлайн. Газеты дали поляку достойную пищу для размышлений. Они сообщали о том, что в воскресенье Столичная полиция начала сплошные опросы, что Ласк написал в министерство внутренних дел письмо с требованием требуя пообещать прощение любому соучастнику, не задействованному непосредственно в убийстве, а «Таймс» возмущалась, что теперь, кажется, любой человек на улицах подозревает в убийствах каждого встречного, словно люди устроили между собой соревнование, кто первый донесет на своего соседа. Лондон предвкушал и втайне ждал новых убийств. Но приход Абберлайна навеял поляку такие мысли, от которых ему просто стало тошно и все, что писали газеты, сразу показалось пустым и ничего не значащим.

– Никак не ожидал увидеть знаменитого сыщика Абберлайна у себя в доме, – сказал Фаберовский, принимая у инспектора трость и котелок.

– Да, вот так, благодаря падкой на сенсации прессе скромный инспектор из Скотланд-Ярда становится известен всей стране почти так же, как премьер-министр или принц Уэльский, – покачал головой инспектор, снимая пальто и вешая его в прихожей.

– Это неизбежно, – Фаберовский провел Абберлайна в гостиную и усадил в плетеное кресло. – Согласитесь, инспектор, едва ли есть дело в британских уголовных анналах, похожее на это.

– На моей памяти, а я только в Ист-Энде прослужил целых четырнадцать лет, ничего подобного не было.

– Чем же я могу помочь торжеству правосудия? Опять уронить кому-нибудь на голову треногу с фотографическим аппаратом?

– В субботу с континента вернулся начальник Департамента уголовных расследований и лично взял на себя руководство делом. Вчера он получил сигнал от одного из добропорядочных граждан, подозревающих вас в причастности к Уайтчеплским убийствам.

– Доктор Смит? – спросил Фаберовский. – Совсем несчастный джентльмен извелся от ревности.

– Вы понимаете, что в любом случае я должен проверить его сообщение. Так что при ответе на мои вопросы прошу учесть, что все сказанное вами может быть обращено против вас.

– Я готов ответить на любой вопрос, инспектор.

Абберлайн встал, вернулся в прихожую и взял в кармане пальто записную книжку.

– Итак, где вы провели ночь с двадцать девятого на тридцатое сентября? – спросил он.

– Где и подобает приличному джентльмену. Тут, в постели у себя в спальной. – Фаберовский показал рукой на потолок. – И, замечу, сам, а не в компании миссис Смит, как то мыслит доктор.

– Это может кто-нибудь подтвердить? – инспектор взял карандаш наизготовку.

– Моя экономка, Розмари Диббл, живущая у меня дома, может подтвердить, что в то утро я был у себя.

Поляк дернул за звонок и вызвал служанку.

– Рози, этот джентльмен хочет услышать от тебя подтверждение того, что в ночь с двадцать девятого на тридцатое сентября я находился у себя дома.

Абберлайн отметил, что экономка у поляка весьма недурна собой и слишком молода для такого ответственного места. Но он не стал говорить об этом Фаберовскому.

– Мистер Фаберовский очень респектабельный джентльмен, сэр, он всегда ночует дома, – не моргнув глазом, соврала Розмари.

– Вопрос тот же, но в отношении ночи с восьмое на девятое сентября.

– Наверное, я покажусь вам неоригинальным, – хмыкнул Фаберовский, – но я провел ее там же, у себя в постели. Вы можете идти, Розмари.

Абберлайн заглянул в свои записи в книжке и сказал, внимательно глядя в лицо поляку:

– Доктор Смит утверждает, что десятое сентября вы провели в Уайтчепле.

– Я действительно ходил в полицейский участок на Леман-стрит справиться о ходе расследования, а потом пошел в «Корону», откуда вернулся до дому. Вы можете получить подтверждение у инспектора Пинхорна и мистера Ласка.

– Доктор Смит показывает, что вы были не один.

– Так, я был с моим другом, мистером Гуриным, торговым агентом, вы видели его на дознании по Николз.

– Это такой забавный толстый джентльмен? – припомнил Абберлайн. – Двенадцатого сентября вы опять ездили в Уайтчепл. – Он вновь заглянул в книжку.

– Я присутствовал на коронерском дознании в Рабочем Юношеском клубе. Вместе с вами. Как, впрочем, и тринадцатого, и четырнадцатого сентября.

– У вас хорошая память на числа, – заметил инспектор.

– Занятия коммерцией требуют доброй памяти.

– Тринадцатого сентября…

Фаберовский нахмурился и развел руками:

– То так, инспектор, грешен, тринадцатого сентября, в этот несчастливый день, мы с моим другом Гуриным ездили не только на дознание, но также в ресторан Симпсона на Стрэнде в компании двух очаровательных женщин: жены доктора Смита и его дочери.

– Девятнадцатого…

– На дознании в Юношеском клубе. И опять вместе с вами.

– Доктор Смит утверждает, что двадцать первого числа вы опять поехали в Уайтчепл, и что у вас имеются подозрительные связи с какими-то ирландцами.

– Что до ирландцев, то среди них у меня много знакомых, – сказал Фаберовский. – Но это еще ни о чем не говорит. Большая часть отдела в Скотланд-Ярде, занимающегося борьбой с фениями, тоже состоит из ирландцев, не так ли? А в Уайтчепле я в тот день не был. Мы с Гуриным ездили развлекаться в тот самый ресторанчик Симпсона на Стрэнде. А для чего вдруг, позвольте спросить, в Скотланд-Ярде заинтересовались моими знакомствами с ирландцами?

– Как раз двадцать первого, когда, должен сказать честно, нанятый доктором Смитом человек прозевал вас и не может точно сказать, были ли вы в Уайтчепле или на Стрэнде, – Абберлайн задумчиво полистал свой блокнот, – из дома на Бакс-роу, оказав сопротивление полиции, бежали двое ирландцев, которых подозревают в причастности к фенианскому движению. Когда Андерсон показал вашему доктору приметы бывавших у ирландцев на этой квартире двух подозрительных человек, доктор Смит с уверенностью сказал, что это вы и ваш друг Гурин.

– Те ирландцы, которых имеет ввиду доктор Смит, уже давно вызывали мое подозрение. Я действительно бывал у них на квартире на Брейди-стрит. Потом мы с мистером Гуриным следили за ними перед убийством на Ханбери-стрит. Увы, они заметили слежку и сбежали, и где теперь они находятся, я не ведаю. Но в день их бегства мы были в другом месте. Вы можете заехать на Стрэнд и спросить у Симпсона официанта по фамилии Кимбелл: он хорошо знает меня и он подтвердит, что мы с Гуриным просидели у них с утра почти до семи часов.

– Спасибо, мистер Фейберовски, мы проверим ваши утверждения. Кстати, считаю своим долгом предупредить, что этими ирландцами теперь занимается Особый отдел. – Инспектор послюнявил палец и перелистнул в записной книжке страничку. – Вот, еще двадцать шестое сентября: вы отсутствовали половину дня.

– Я опять был на коронерском дознании по Чапмен. А также четвертого октября на дознании по убийству в Сити.

– Кстати, мистер Фейберовски, не встречалось ли вам в последнее время имя некоего Майкла Оструга? Он был известен также под именами Бертран Эшли, Клод Клейтон, доктор Грант, Макс Гриев, Эшли Набокофф, Орлофф, граф Собеский и под многими другими.

– Я слышал про Оструга от вас, инспектор. Вы полагаете, что он причастен к убийствам?

– Помните, Чарльз Скуибб указал нам на Оструга как на давшего ему деньги за какое-то преступление? Причастность самого Скуибба доказать не удалось. Я говорил с осведомителем, сообщившим Хелсону информацию об Оструге. Я дал указание продолжить розыски Оструга. Думаю, скоро мы найдем его.

– Желаю вам удачи, инспектор.

– Хорошо, мистер Фейберовски, мы будем проверять ваши утверждения.

Инспектор закрыл блокнот и встал.

– Надеюсь, что они окажутся правдивыми и доктор Смит ошибался – едва ли у Потрошителя имеются сообщники. Мне лично кажется, что убийства нельзя отнести ни к типично британским, ни к еврейским, за каковые их хотели бы выдать некоторые газеты. Полагаю, что сексуальных маньяков типа Потрошителя нужно разыскивать скорее на континенте или в Азии, чем в Англии.

– Я посоветовал бы полиции обратить внимание на выходцев из России. Русские – чувствительная и легко возбудимая раса, а умственное возвеличивание не только обычно среди них, но, как правило, граничит с безумием. Они уже показали нам, как политический фанатизм приводит нигилиста к совершению убийства. Скажу по своему опыту: русские предрасположены к крайностям и одержимы идеей, что общественное и вечное спасение может быть достигнуто средствами, которые наиболее противны цивилизованным людям.

– Может быть, может быть… – согласился инспектор. – И все же должен просить вас до окончания расследования не покидать пределов Лондона.

– Хотите, я скажу вам причину, по которой доктор Смит так старательно возводит на меня напраслину? – спросил Фаберовский, подавая Абберлайну пальто.

– Что же это за причина?

– Брачная лицензия. Я намерен жениться на дочери доктора Смита, а ему это совершенно не по нраву.

Инспектор Абберлайн ухмыльнулся.

– Заранее поздравляю вас с бракосочетанием и желаю счастья в будущей совместной жизни. Куда, если не секрет, вы намерены отправиться в свадебное путешествие?

– В Америку.

– Одобряю ваш выбор.

Инспектор одел шляпу и, пожав руку поляку, добавил, открывая дверь на улицу:

– Только берегитесь, там много фениев, а эти сумасшедшие ирландцы ненавидят англичан.

Когда инспектор Абберлайн ушел, Фаберовский бросился к столу и на чистом листе бумаги написал карандашом:

«Мистеру Кимбеллу.

С благодарностью,

В случае, если полиция будет интересоваться у Вас, посещали ли мы Ваше заведение 21 сентября с.г., подтвердите, что я и мой русский друг, довольно высокий, лет тридцати с небольшим, плотный, сидели у Вас почти с открытия до семи часов вечера в компании с чернявой молодой еврейкой, как всегда,

Фаберовский»

Затем он запечатал послание сургучом и позвал Розмари.

– Мистер Фейберовски, этот джентльмен из полиции? – спросила она.

– Разве ты запамятовала, что еще твой покойный отец запретил задавать мне такие вопросы? – Фаберовский протянул служанке конверт и, изъяв из кармана мелочь, отсчитал шиллинг. – Отправь это с посыльным в обеденные залы Симпсона на Стрэнде. А мне необходимо сейчас отлучиться по делам.

Уайтчепл в состоянии лихорадочного волнения. К вечеру тревога усилилась, так как распространились слухи о дальнейших угрозах. После 20 часов улицы почти пустынны. Столичная полиция направила дополнительные отряды констеблей в штатском, полиция Сити более чем вдвое увеличила число патрулей. Особенно хорошо патрулируются парки. На улице множество патрулей комитета бдительности в бесшумных ботинках. Убийцу очень боятся, но обещанная награда толкает к действиям.

Вечером Ласку необходимо вызвать полицию с целью слежки за Конроем, который бродил вокруг с целью зарезать Ласка. После интервью с констеблем и детектив-сержантом, вопрос, как посчитали, достаточной важности, чтобы претендовать на посещение инспектора с Бетнал-Грин, и в 22:3 °Cпратлинг нанес визит к мистеру Ласку и выслушал его заявление.

После встречи со Спратлингом Фаберовский едет в Уайтчепл к ирландцам и объявляет им, что все попытки наладить работы должны быть прекращены. В ответ они говорят, что взорвут его вместе с его домом (это вызывает у Фаберовского подозрения, что они все-таки вытащили динамит из пустого дома на Дьюк-стрит) или в крайнем случае выдадут полиции Васильева, если он не будет продолжать дело с мастерской. Они обещают, что Тамулти выплатит деньги, как только возобновится мастерская (они еще не знают, что Тамулти убежал в Ливерпуль). Фаберовский их просвещает, но это их не останавливает.