Минамото-но Райко, переодевшись женщиной, выслеживает демона; на дом господина тюнагона Канэиэ вешают колчан

Раннее сонное утро в третьей четверти часа Быка — время странное для прогулок, но не в канун Сэцубуна. Ожидая праздничного шествия по улице Судзаку, люди с ночи выбирались занимать места — иначе к назначенному часу уже и не протолкнешься.

Снег, припорошив землю с утра, подтаял за день, превратив пыль в грязь — а к ночи опять ударил легкий морозец, и грязь схватилась ледком. Повозка ехала неровно, приходилось все время держаться за поручни — да и бык не пытался идти плавным шагом, не нравилось ему, что в такую морозную рань заставили его покинуть стойло и тащить возок… Глухо мычал бык, жаловался на жизнь небесному собрату.

Наконец тряска прекратилась.

— Мы на месте, — сказал Цуна. Запинка в его голосе выдавала смущение: он не знал, как в этом положении обращаться к Райко: сказать «господин» — можно испортить все дело, сказать «госпожа» язык не поворачивался. Наконец, он нашелся: — Проспект Судзаку!

Через какое-то время к повозке подбежал Хираи Хосю, переодетый торговцем сладостями.

— Все пока тихо, — сказал он, наклоняясь вроде бы поторговаться со слугой. — Несколько знатных особ заняли места вдоль проспекта Судзаку, немного торгашей вроде меня — больше не видать никого.

Судя по голосу, его эти пляски саругаку с переодеванием забавляли. Ну что ж, вздохнул Райко, кутаясь в стеганую накидку на вате — хоть кому-то весело…

Усуи и Урабэ, как было условлено, оделись монахами и, судя по звону колец на посохах, попрыгивали, согреваясь, на другой стороне улицы.

Райко, разминая пальцы, подбирал новую мелодию на флейте. Цуна и Кинтоки принялись играть в кости. Фонарь они поставили так, что им не было видно почти ничего — зато герб дома Фудзивара на кузовке виден был очень хорошо. Прошло какое-то время, у Райко закружилась голова от игры — и он, отложив флейту, просунул руки под накидку, скрывающую флягу с кипятком: во-первых, пальцы не должны задеревенеть, в любой миг может возникнуть нужда схватиться за меч. А во-вторых, если его лицо, покрытое слоем пудры, с нарисованными бровями и губами, могло кого-то обмануть, то сильные руки, привычные к мечу и луку, выдали бы мужчину мгновенно. Может быть, убийца видит не глазами, может быть Сэймэй прав, и для чудища не важно, кто перед ним — женщина, мужчина или бык, но ошибиться не хотелось.

…Третью девушку нашли, как Сэймэй и предполагал, в Пятом Восточном квартале. Стража ничего не заметила, поскольку убийство произошло в маленьком храме Инари, а жертвой была мико. Убийца, как и в первые два раза, оказался сверхъестественно ловок и быстр, девушка умерла, не успев даже крикнуть… Из ряда прочих это преступление тем выбивалось, что покойная никакого касательства к дому Фудзивара и господину Канэиэ не имела. Труп несчастной обнаружили только наутро, а стража всю ночь ходила в двух шагах от него…

Впрочем, на стражников Райко почти не надеялся. Мало кто из них хотел встретиться с существом, которое ударом кулака ломает шеи быкам.

Время шло. Начался час Тигра, люди Райко, расставленные по всему кварталу, мерзли, изображая кто уличного торговца, кто бродягу. Остывала вода во фляге.

Трижды кто-то проходил либо проезжал мимо — но каждый раз это была ложная тревога: спешили на празднество ранние пташки. Райко, чувствуя, что начинает задремывать, сбросил ватную накидку — чтобы холод не давал уснуть.

— Несут паланкин, — сказал Цуна, докладывающий о любом движении на улице. — Очень странно — идут быстро, а фонарей не зажигают.

Может быть, привыкли. Или не хотят привлекать внимание?

— Задержи их. Спроси, что за люди.

Цуна вышел на середину улицы и, фонарем раскачивая, идущих окликнул. Носильщики остановили свой ровный, почти бесшумный бег. Изящный кавалер вышел из паланкина в тот же миг, как сквозь тучи на минуту проглянула луна. Подошел к повозке — и даже шелк одежды не зашелестел.

— Ах, что за приятная неожиданность! Только что я сожалел, что мне не с кем коротать часы ожидания — и вот боги послали мне прекрасную даму, которая тоже хотела бы развлечься беседой, — сказал он, глядя в занавешенное окно.

— А откуда почтенному господину знать, что госпожа красива? Может, она стара и седа? — спросил Цуна, не забыв толкнуть Кинтоки в плечо — мол, не спи.

Кавалер улыбнулся. Тень от шапки скрывала верхнюю часть его лица, но тонкие губы и подбородок с ямочкой было видно в свете фонаря. Отвечать слугам-простолюдинам он и не подумал.

— О чем же мы побеседуем? Не заняться ли нам составлением стихов по случаю?

— Для начала хотелось бы, — проговорил Райко как можно более тихим и высоким голосом, — узнать драгоценное имя кавалера, пожелавшего почтить несчастную своим вниманием.

— Мое имя слишком незначительно, чтобы дама из рода Фудзивара могла слышать о нем, — кавалер снова поклонился. — Друзья зовут меня Мангэцу.

«Полная луна», вот как? Ну что ж, поиграем и мы…

— Какое совпадение! — пискнул он. — Подруги зовут меня Фуюцукими — я люблю смотреть на луну. Вот говорят, что в зимней луне вовсе очарования нет. Хороша-де только осенняя луна. Однако если морозной ночью небо ясно, то воздух необыкновенно чист, и лунный свет придает невообразимое очарование даже вещам обыденным…

— Ваши суждения необычайно тонки, — улыбнулся кавалер. — Просто удивительно для дамы из провинции. Не подумайте, что я хочу вас оскорбить, но слуги ваши говорят с явным акцентом Адзума…

— Сия женщина родом из Сэтцу, — как можно более тоненьким голоском, то и дело срывающимся в шепот, проговорил Райко, — и слуги тоже. Ах, следовало знать, что блестящий столичный кавалер непременно посмеется над провинциалкой!

Кавалер приподнял занавеску.

В темной глубине повозки Райко осторожно высвободил руки из широких рукавов. От любезника веяло стылым ночным холодом.

Настоящая скромная девушка из Сэтцу, великой удачей попавшая в свиту супруги канцлера, непременно закрыла бы лицо рукавом. Придворная кокетка пустила бы в ход веер для той же цели. Райко не собирался делать ни того, ни другого — ему нужен был хороший обзор. Он только склонил голову ниже, чтобы волосы бросили тень на лицо, и пролепетал:

— Вы смущаете меня. Опустите занавеску, прошу вас…

— Что это у вас в руках? — полюбопытствовал кавалер.

— Моя флейта.

Райок почувствовал, как сводит лицо под слоем белил. Это был не утренний холод, это было что-то… хуже даже зимних морозов. И он стал плавно, бесшумно выдвигать меч из ножен, скрытых широкими рукавами. Не сделай он этого, ему бы не хватило именно того мгновения, за которое меч выходит из ножен.

Пока руки «дамы» и «сопровождающих» были заняты, кавалер и его слуги напали. Одновременно.

Вот только Райко был готов — и, обнажая меч, ударил кавалера рукоятью по зубам, после чего выпрыгнул из повозки. На него тут же бросился слуга — и отшатнулся с криком: Райко разрубил ему плечо.

— Тревога! — закричал Райко, нанося второй удар. — Тревога!

Изящный кавалер оказался на диво скор и почти без усилия увернулся, после чего выхватив свой меч, нанес удар. Мастерства в его движениях видно не было, но ему оно и не требовалось — так он был быстр и силен. Невероятно силен для такого хрупкого сложения. Следующий удар Райко чуть не пропустил, и, путаясь в многослойных одеждах, упал на колено.

Слуга изящного кавалера прыгнул Райко на спину, воин почувствовал на шее хватку холодных длинных пальцев. Он пригнулся и услышал над головой свист меча, а потом — резкий визг и звук падения. Встряхнулся, выпрямляясь — обезглавленное тело мешком обрушилось со спины. Кинтоки, рыча и бранясь, волтузил по земле первого, с рассеченным плечом.

Они обменялись с кавалером еще двумя ударами — и клинки не выдержали. У Райко в руках осталась рукоять, из которой торчал обломок длиной в две пяди — а меч противника сломался у самой цубы. Райко сделал выпад своим обломком — но не достал. Ночной убийца, отшвырнув бесполезные останки меча, бросился наутек.

Изящный кавалер бежал — нет, летел по улице… как раз в ту сторону, откуда мчались переодетые монахами Садамицу и Суитакэ.

— Взять его! Взять живым! — закричал Райко.

Лже-монахи набросили на беглеца сети, что прятали под одеждой — но Райко не удивился, увидев, что тот, на бегу выпутываясь, поволок за собой обоих, почти не потеряв в скорости.

Райко одним движением сбросил заранее расшнурованные хитоэ и помчался за преступником, проклиная красные «широкоротые» шаровары, путающиеся в ногах. Цуна, сопя, нагнал его и что-то сунул в руки:

— Ваш лук, господин!

…Ранним утром на проспекте Судзаку вельможи, богатые купцы и почтенные настоятели храмов, заблаговременно занимающие места в сопровождении свиты, чтобы посмотреть на праздничную процессию, вкусили иного, непредвиденного зрелища. Оно было не столь пышным, как новогоднее шествие, но оказалось по-своему не менее увлекательным. Некий изящно одетый господин — опутанный сетями и растерявший в драке половину своего изящества — с удивительной скоростью бежал к воротам Расёмон, волоча за собой двух отчаянно бранящихся монахов. Монахи же не оставляли попыток повалить его сетями. Господин на бегу рвал сети и уже совсем было стряхнул с себя монахов и путы — как из откуда ни возьмись появилась миловидная девица, совершенно непристойно одетая в одно только легкое нижнее платье да красные шаровары. Натянув малый лук, она хриплым мужским голосом вскричала, встала в позицию для стрельбы и выпустила в господина две стрелы сразу. Одна стрела прошила бегущему грудь, другая — шею. Это заставило господина слегка замешкаться, монахи снова попытались его повалить, красавица бросилась им на помощь, но тут запуталась в своих шароварах и — ах! — упала прямо в стылую грязь.

Размахивая мечом, её мальчишка-слуга ринулся прямо на изящного господина. Тот как раз вынул стрелу из шеи, обломав наконечник — а из спины вынуть не сумел: видать, наконечник застрял в грудине; понял, что времени на это нет — и вновь бросился бежать, мальчишка только воздух мечом рубанул. Ан нет! Не только воздух: в сторону отлетел белый парчовый рукав господина вместе с рукой.

Тут господин в белом припустил так, что ни монахи, ни мальчишка, ни красавица, на лице которой грязь мешалась с пудрой и кровью, уже не могли его догнать. Как будто и не стрела в спине торчала, а так, колючка за одежду зацепилась. Подбежал к вратам Расёмон и — чудо из чудес! — запрыгнул на самый верх, ну вот разве чуть-чуть помог себе руками, зацепившись за крышу. Девица, вся в грязи, пустила в него еще одну стрелу — но господин, одной рукой поймав стрелу ту, о колено сломал и швырнул обломки вниз, после чего с другой стороны спрыгнул — и был таков.

Цуна пробежал еще немного и остановился — беглец скрылся из виду, оставив свою руку валяться в мерзлой грязи. Странно, из руки почти не текла кровь. Уж Цуна-то знал, что бывает, когда отрубишь человеку руку, кровища так и хлещет. А тут так, чуть-чуть.

Подбежавший Садамицу помог господину подняться, тут и Кинтоки подоспел с подбитой курткой в руках, холодно же.

— А где третий? — спросил Райко, утирая лицо рукавом.

Кинтоки с крайне довольным лицом показал руками: «связан». И добавил:

— Городская стража караулит.

Райко поплелся обратно, чувствуя себя уставшим до предела. И вроде бы совсем недолго шел бой…

Отдуваясь, подбежал тяжеловесный Хираи, бухнулся на колени прямо в грязь:

— Упустили! Мне нет прощения, господин!

— Встань, — устало бросил Райко. — Твоя вина не больше моей.

— Вы видели, как он бежал со стрелой в спине? — тихо спросил Садамицу. — Человек на такое неспособен.

— Кто бы он ни был, его слугу мы скрутили. Надеюсь, — Райко усмехнулся, увидев на рукаве кровь из разбитого носа, — он приведет нас к господину. Хираи, отправь кого-нибудь из своих людей, кто подобающе одет, ко дворцу господина Канэиэ, доложить, что один злоумышленник схвачен, а второй ранен. Цуна, подай мне кисть и тушь, я напишу записку Сэймэю. Я отправляюсь к нему сразу же, как только приведу себя в порядок. Урабэ…

Он не договорил, потому что к Хираи подбежал запыхавшийся стражник.

— Господин! — крикнул он, бухаясь перед начальником на колени. — Еще одна девушка!

— Что? — у Райко сжалось в груди.

— Убита еще одна, у Западного Канала!

— Как же вы прозевали, негодяи! — Хираи наотмашь ударил стражника по лицу. — А! Небось вместо того, чтоб стеречь, сакэ лизали! А ну дыхни!

— Нам нет прощения!

Хираи, видимо, и в самом деле унюхав выпивку, принялся топтать стражника ногами.

— Оставь! — крикнул Райко. — Хватит! Я видел, что это за твари — поверь, тут ничего нельзя было сделать. Мы не справились впятером, а эта редька… — он только рукой махнул. — Пусть идет.

— Пшел вон! — громыхнул на стражника Хираи; развернулся к Райко: — Какие будут приказания, господин?

— Я посмотрю на тело — но прежде умоюсь и переменю платье, — твердо сказал Райко.

Цуна протянул ему тушечницу и кисть. Используя дно повозки как стол, Райко набросал записку и передал ее Цуне.

— Ты показал себя лучше всех. Расскажешь Сэймэю, как было дело.

— Может, ему руку отнести, чтобы посмотрел? А вдруг он скажет, какого они мы тут ловили? — предложил Цуна, пряча записку за пазуху.

— Отнеси.

Цуна поклонился, подобрал оторванный рукав от одной из одежек и пошел взять руку. Та никуда не делась, лежала себе, вот только… Вот только слегка скребла пальцами.

— У-у, нечисть! — в сердцах сказал Цуна и ловко запеленал демонскую руку в плотную ткань.

— А ну как вылезет да задушит? — подал голос стражник, опасливо таращившийся издали.

— Не твое дело, — буркнул Цуна и, сверток под мышкой зажав, зашагал прочь.

* * *

К Сэймэю Райко собирался отправиться через две стражи — раньше он никак не успел бы посмотреть на тело. Сердце ныло, отягощенное глухой досадой — еще одна отвратительная смерть, еще один сломанный цветок, да сколько же можно! Каждый день в столице умирает кто-нибудь — трупы вылавливают из реки Камо, из Восточного канала, находят на пустырях и во рву… Умирают от болезней, голода, беспросветной бедности — иногда прямо под воротами роскошных усадеб и пышных храмов… Умирают от рук ночных грабителей, с которыми не в силах справиться стража — а иной раз и стражники промышляют грабежом: Райко после вступления в должность полгода потратил на то, чтобы это прекратить, но нет-нет да и сыщется жадный дурак…

И, как будто мало всего этого, — завелись нелюди, убивающие девушек вот так, беспощадно и дерзко, бахвалясь своей неуязвимостью…

— Доброе утро, господин Минамото… Или лучше сказать — с Новым годом?

Райко осадил коня перед медленно идущей повозкой. Отодвинув занавесь, ему улыбался Сэймэй.

После давешнего визита к Сэймэю и нынешнего утра Райко уже ничему не удивлялся. Колдун — он и есть колдун, появляется там, где нужно. Райко поклонился. Утро добрым не было, так что пожелание выглядело бы чистым лицемерием.

— Застал ли мой слуга вас дома? — спросил он.

— О, да, — ответил Сэймэй, прищурившись и снова сделавшись похожим на лиса. — Однако понятно теперь, кто тут сворачивает быкам шеи. Будете снова ставить ловушку на него?

— Ловушку?

— Он непременно придет за своей рукой. Без руки, знаете ли, неудобно. Даже такому, как он.

Райко пустил коня шагом рядом с повозкой.

— Цуна сказал вам про вторую девушку?

— Моя вина, — ответил колдун. — Я должен был предположить, что они попытаются завершить дело сегодня и что убийц двое. Я должен был предположить это с самого начала — тот, кто убил девушку на Пятой линии, и тот, кто убил служанку у ворот Хигаси Сандзё — разные люди. Или разные нелюди. У ворот он действовал из паланкина, вот почему никто ничего не заметил. Выждав момент, когда улица будет безлюдна, запрыгнул из паланкина в повозку и бесшумно убил девицу — а потом снова скрылся в паланкине. После чего направил повозку к воротам усадьбы — и уже там быку свернули голову, а слугу с размозженным лицом выбросили из повозки, чтобы привлечь внимание! Вот почему ваша стража не слышала шума. Но вы все-таки не дали им закончить…

— Закончить — что? — Райко подавил раздражение.

— Вообразите себе чертёж посада, — все тем же спокойным голосом начал объяснять Сэймэй. — Первая жертва найдена у ворот Хигаси Сандзё, вторая — на Пятой линии, у самого бывшего городского вала. Третья жертва — мико, убита на той же Пятой, причем на том же расстоянии от проспекта. Четвертая, к которой мы сейчас едем…

— Третья линия и Ниси Хорикава, — Райко почувствовал, как от этих слов затерпли губы. — А пятым должен был стать я, у ворот Расёмон. Он рисует пятиугольник!

— Перевернутый пятиугольник, — уточнил Сэймэй. — Который он хотел закончить до новогоднего обряда изгнания демонов…

— Он мастер Пути?

— Или полагает себя таковым, или желает себя выдать за него, — Сэймэй поиграл веером.

Райко вспомнил о совете господина Хиромасы и усмехнулся: веера он с собой не брал ни в повозку, ни сейчас.

— Что обозначает перевернутый пятиугольник?

— Пять стихий, находящихся в состоянии вражды между собой. Огонь преодолевает Металл, Металл преодолевает Дерево, Дерево преодолевает Землю, Земля преодолевает Воду, Вода преодолевает Огонь… Изначальной точкой избрали дворец Хигаси Сандзё — стало быть, туда конечный удар сил и должен был прийти…

— Если не убита первая девушка, — заметил Райко. — А если она убита и лежит неизвестно где? Тогда ваше красивое построение не оправдается.

— Оно уже оправдалось — мы ведь нашли того, кого искали, на проспекте Судзаку, да и последний труп лежит в определенном мной месте… Нет, почему-то я думаю, что первая девушка жива. Посмотрите — во всех остальных случаях они либо совсем не пытались спрятать трупы, либо прятали их так, чтобы в нужный момент они были обнаружены. Впрочем, что болтать попусту — вот мы и у моста через Ниси Хорикава. Сейчас мы узнаем о наших убийцах больше…

* * *

Это убийство произошло не в пустом доме, а в саду жилого. Живущая здесь семья была бедной — но дочь служила у кугэ, и кое-что перепадало ее родителям.

Сквозь ветхие сёдзи северных покоев Райко слышал отчаянный, безутешный плач женщины. Наверное, мать, — решил он. К ее голосу примешивался голос монаха, читавшего сутры в одной из дальних комнат. Сэймэй прятал руки в рукава и выглядел невозмутимым.

— Мы должны осмотреть тело, — сказал он, избавляя Райко от необходимости объясняться со стариком в хитатарэ, видимо, отцом.

— Оно во внутренних покоях, — проговорил старик надтреснутым голосом. — Я провожу вас.

В других обстоятельствах старик, наверное, был бы более почтителен, но сейчас горе не то придало ему сил и злости, не то просто вытолкнуло все остальное, не оставив ничего кроме себя.

— Зачем теперь стражники и колдуны, разве в нашем доме еще может случиться беда?

— Мне очень жаль, — Райко ничего больше не мог сказать. Разве что… — Мне нет оправданий.

Старик ничего не ответил и даже не повернулся к нему, продолжая шаркать вглубь дома.

— Здесь, — сказал он, указывая на занавесь. — Ступайте. Я не могу ее видеть.

— Она здесь умерла? — спросил Райко.

— Нет, — покачал головой старик, — в саду. Какая разница?

— Я осмотрю сад, — быстро сказал Райко Сэймэю. — Вы — тело.

Ему не хотелось входить в покои первым, а вот Сэймэя это, кажется, не волновало, как и то, что им пытается распорядиться младший — он просто кивнул.

Райко все-таки задержался возле покойницы, рядом с которой опустился на колени Сэймэй. Простое нижнее платье не прикрывало босых ног, таких маленьких и белых…

— Ей не больше четырнадцати, — тихо сказал Сэймэй, откидывая с лица девушки старую охотничью куртку — видимо, отцовскую.

Райко пересек комнату, затянутую дымком от поминальных курений, и прыгнул с веранды в сад. Где умерла девушка — он увидел сразу же: пятно крови алело на промерзлой земле, уже схваченное ледком.

Ее убил не человек. И не такой оборотень, как тот, кого они упустили ночью. Райко шагал по мерзлой земле, не оставляя следов, а ночной демон и вовсе летал по проспекту, как по воздуху. Здесь же остался отпечаток соломенного башмака, и был он… Райко присел, измерил его пядью и вышло две с половиной.

— Сэймэй! — позвал он.

— Мы же договорились: сад — вы, труп — я. Что там у вас?

— У меня там не тот они. Или вовсе не они.

— Даже так? — Сэймэй вышел на веранду и будто переплыл через перила.

Осторожно прошел по краю дорожки, наклонился.

— Вы правы. Это человек, и он имеет отношение к делу — смотрите, кровь попала в след.

— Что же это за человек такой? — изумился Райко.

— Удивительный человек, — кивнул Сэймэй. — Отец девушки выходил отсюда с телом на плечах, но земли не промял. Девушка, конечно, легкая, но все-таки это полтора человеческих веса. Значит, тот, кто оставил след, должен весить самое меньшее тридцать кан. Росту же в нем… — колдун что-то подсчитал в уме, — примерно двадцать четыре пясти.

Райко вспомнил волосины, зажатые в ладошке той девушки, которую убили на Пятой линии.

— Возможно, он еще и рыжий. Великан. Может, он все же не человек, а горный старик или еще какая пакость? — после столкновения на проспекте Райко твердо поверил в существование нечисти.

— Горный — это скорее всего, — усмехнулся Сэймэй. — А относительно старика позвольте усомниться. Старик не смог бы перемахнуть эту изгородь, не наделав шума.

— Вы уверены, что он не наделал шума?

— Совершенно и полностью. Девушка, когда он перепрыгнул ограду, находилась в саду, — Сэймэй показал на верхушку стены, где снег был сбит. — Если бы она успела хотя бы пискнуть, родители прибежали бы в сад и трупов было бы больше.

— Что она делала ночью в саду? — не понял Райко.

И тут же сам устыдился своей глупости: в четырех шагах от кровяного пятна лежал ящик для нечистот, содержимое которого — зола, песок и все остальное — частью вывалилось на цветник. В доме ведь не было слуг…

— Заметили. Хорошая дочь — не только приносила в дом, что могла, но и старалась сделать как можно больше черной работы в те краткие часы, когда была дома. А кстати, у кого она прислуживала?

Райко мысленно обругал себя болваном. Он вскочил на веранду и, замедлив шаг только возле мертвого тела, пошел в покои отца. Но ответ он знал прежде, чем задал вопрос…

— Она жила здесь уже восемь дней, представьте себе, — сказал он, вернувшись. — Родители не отпустили ее, когда начались убийства, и господин тюнагон согласился… Если бы я догадался… Если бы оставил засаду в самом доме…

— То погибло бы гораздо больше народу, — спокойно сказал колдун.

— Господин Сэймэй… а что вы предсказали сыну господина Канэиэ?

— Что он исполнит желания отца. Что это за желания — я не спрашивал. Господин Минамото, окажите мне небольшую услугу, — Сэймэй снова опустился на колени возле трупа.

— С радостью.

— Может быть, сейчас ничего не произойдет… А может быть, я упаду. Не хотелось бы помять шапку, моя служанка так старалась…

— Да, конечно.

Райко встал позади Сэймэя, готовый его подхватить. Что он за человек, если в такую минуту думает о шапке?

Монах за ширмой, явно недовольный тем, что ему мешают отправлять службу, повысил голос, но чтения не прервал. Сэймэй поддернул рукава, которые до сего мига скрывали его руки до кончиков пальцев, и приложил ладони к щекам убитой.

Он не упал. Только судорожно вздохнул и как-то поник. В этот миг он выглядел не всезнающим колдуном, а человеком, немолодым уже, усталым и уязвимым.

— Вот значит, как… — тихо проговорил он. — Вот как…

Монах, продолжая читать, чуть подался назад и выглянул в щель между створками ширмы — не сдержал любопытства. Перехватив взгляд Райко, снова уткнулся носом в свиток. Сэймэй выпрямился, одернул рукава и принял свой обычный вид. Поднялся. Посмотрел на Райко своими непроницаемыми глазами и сообщил:

— Она умерла почти сразу. Не успев как следует испугаться или ощутить боль. Убийцу рассмотреть тоже не успела — заметила лишь, что он огромен. Она боялась ехать домой, но желание провести праздник с родителями было сильнее.

Райко стиснул зубы. Ему не нужна была помощь Сэймэя, чтобы догадаться: в доме господина Канэиэ кто-то предает. Кто-то сообщает ночным убийцам, куда, как и надолго ли поедет очередная девушка.

— И вы правы. Убийца — рыжий. Для нее все произошло слишком быстро, но видеть она видела.

— Нам теперь хотя бы есть кого допросить, — сказал Райко, безотчетно теребя перевязь колчана. — Обычным способом… или вашим.

Сэймэй чуть улыбнулся.

— Думаете, поможет?

— Да сколько раз помогало… разбойничьи главари, конечно, и не дураки попадаются, бывает, что мелкие людишки ничего особенного не знают или думают, что не знают. Да только, если умеючи, можно зацепиться даже за чешуйку — и вытащить всю рыбу.

— Ну что ж, в таком случае перестанем тревожить этот несчастный дом и пройдем в управу. Тело от нас уже никуда не убежит, а вот пленник…

— Он тоже не убежит, — уверенно сказал Райко, проследивший, чтобы негодяя связали надежно, с поправкой на его дикую силу.

Но Сэймэй, кажется, имел в виду не это.

— Солнце встает, — сказал он непонятно к чему, и направился к выходу.

— А что с ним может сделать солнце?

— А мы посмотрим.

У здания Восточной управы зацвела слива. Райко отметил это мимоходом, и то лишь потому, что запах напомнил ему о рукавах позавчерашней жертвы.

— Приготовьте сиденье для почтенного Сэймэя, — приказал он стражникам, входя. — И тащите сюда преступника.

Приказ исполнили как по волшебству. Не сикигами служат в управе, но двигаться быстро и точно — и думать при этом — можно научить и человека. Если потратить достаточно сил и времени. И сидение появилось, и слугу злодейского приволокли, только шорох пошел.

Райко еще загодя человека прислал с приказом приготовить все для пытки огнем и водой. За год с небольшим столичной службы ему ни разу не приходилось прибегать к ней, но от отца он знал, что вид ямы, наполненной угольями, действует на разбойников даже лучше, чем палки.

Но сейчас все приготовления оказались напрасными. Негодяй, которого приволокли во внутренний дворик управы, не впечатлился нимало, поскольку крепко спал и просыпаться отказался даже для такого случая.

— Не тратьте силы зря, — сказал Сэймэй, — сейчас его сколько ни тряси и ни поливай, а он до вечера будет спать. Да смотрите сами.

Он встал, подошел к яме, взял щипцами уголек и положил спящему слуге прямо на лоб. Тот не проснулся, даже не вскрикнул — просто дернул бровями. Уголек, скатившись на землю, померк. Ожог на лбу ночного кровопийцы из красного стал белым, а через несколько мгновений и вовсе исчез.

— Так что же делать? — у Райко опустились руки.

— Дайте мне нож. Желательно острый.

Райко, недоумевая, подал ему свой кинжал. Сэймэй снова поддернул рукава (почему он носит их все время спущенными?), обнажил клинок, полоснул себя по ладони и приложил руку к губам пленника.

Тот замотал головой, открыл, а скорее распахнул глаза, будто веки были тяжелыми, что твои створки ворот. Дернулся в веревках — зря, вязать в управе умеют, быка ездового увяжут, не пошевелится — а потом замычал.

Райко набрал в грудь воздуха и заорал:

— Ах ты мерзавец, подлец, негодяй! За твои преступления тебя десять раз убить мало! Думаешь, мы тебя попросту обезглавим? Нет! Я прикажу снять с тебя шкуру и на воротах управы повесить! Велю тебе ядра отрезать и собакам отдать! Вырву тебе кишки и заставлю жарить и есть! Отвечай, скотина, кто тебе убивать людей по ночам велел?!

Этот приемчик он позаимствовал у Хираи Хосю. Конечно, у Хираи с его бородищей, пузом и бычьим голосом получалось лучше: преступники, обливаясь горячим и холодным потом, во всем сознавались, даже не дожидаясь палок. Но и Райко неплохо навострился. Когда на тебя нечеловеческим голосом орет вроде бы тихий и чистенький молодой господин — значит он в таком гневе, что все, чем пригрозил, сделает и не заметит.

Однако грозные слова действия не возымели. Райко изготовился было попробовать еще одну тираду… но остановился и махнул стражникам

— А ну-ка, откройте ему рот.

— Да, — сказал Сэймэй, не меняя позы. — У него вырезан язык.

Пленник нехорошо засмеялся.

— Это немного осложнит дело, — продолжал Сэймэй.

И, повернувшись к преступнику, уточнил:

— Совсем немного.

Он встал, осмотрелся и показал на ту сторону двора, что уже была освещена солнцем.

— Тащите его туда.

— Что вы хотите сделать?

— Определенные виды нечисти… настолько нечисты, что не выносят прямого взгляда Богини, Озаряющей Небо. Обычному огню трудно повредить им, даже с близкого расстояния — зато солнце сжигает их дотла. Не всех — но этот молод, глуп и слаб. Он сгорит. Конечно, не сразу. Это долгая смерть, мы успеем узнать все, что нам нужно.

Стражники по знаку Райко отволокли узника на светлый участок. Утреннее солнце первого дня весны, насколько его чувствовал Минамото, совсем не грело — но кожа негодяя сразу же пошла волдырями. Он замотал головой, сначала кряхтя, потом постанывая, а потом и подвывать начал.

— И это можно делать очень долго, — сказал Сэймэй негромким, даже каким-то скучным голосом. — Когда ты начнешь умирать, тебя втащат обратно в тень — и все на тебе заживет. И тогда мы начнем снова. Ты впадешь в дневное беспамятство? Хорошо, мы подождем ночи и начнем пытать тебя серебром. Чтобы не возиться с веревками, мы отрубим тебе руки и ноги — ты все равно будешь жить. Тебе набьют брюхо горящими угольями — ты все равно будешь жить. Тот, кто обещал тебе бессмертие — обманул тебя. В аду ведь тоже нет смерти. А потом мы оставим тебя в покое. Потому что придет жажда, а ты не сможешь ее утолить. Твоя собственная кровь не поможет, ты знаешь. А чужой ты больше не получишь. Ты помнишь жажду? Тебя ведь наверняка с ней познакомили… слегка. Чтобы ты против мелочей вроде вырванного языка не возражал.

Преступник выл и корчился, как гусеница, в которую мальчишка тычет палочкой. Стражники, видавшие на службе всякого, побледнели и с трудом сдерживались, чтобы не отступить от него подальше. Райко их понимал — зрелище было жуткое.

Наконец сжатые губы преступника разжались, и он прокричал вполне внятно:

— Боги-я! Боги-и-и-я!

Корень языка ему все-таки оставили, чтобы мог есть — и кое-какие слова произносить ему удавалось. Интересно, какую именно богиню призывал этот полудемон?

— Она не поможет тебе, — все так же ровно сказал Сэймэй. — Сейчас день, а днем царит другая. У той, кого ты зовешь, над нею власти нет. Дело твое пропало и жизнь твоя кончена. Все, что тебе нужно сейчас — это смерть. А смерть можем дать только мы. Оттащите его в тень.

Стражники взяли связанного за ноги и оттащили к навесу, под которым сидел Райко. Вовремя — кожа на сожженном лице уже пошла трещинами и начала сочиться сукровицей.

— Смотрите, что сейчас будет, — сказал Сэймэй, подошедший следом.

Райко подташнивало, но он заставил себя смотреть.

Трещины на лице пытаемого срастались. Волдыри сходили, таяли на глазах — и кожа принимала прежний оттенок — цвет бумаги митиноку, тронутой временем…

— Теперь можно обратно.

Стражники в нерешительности посмотрели на Райко — похоже, Сэймэй внушал им не меньший ужас, нежели плененная нечисть. Райко очень хотелось прервать пытку сейчас и приступить непосредственно к допросу — но он знал, что еще нельзя. Сейчас преступник еще не готов. Он еще думает, что может предложить сделку и подсунуть гнилой товар. А он должен думать совсем другое: что нам, в общем, на его сведения наплевать. Что мы полны жажды мести и единственное чего хотим — это как можно дольше его мучить. И откупиться от этой участи он может, только сказав правду. Всю, до конца.

Он перехватил взгляд командира пятерки стражников и кивнул: делайте.

На этот раз они закричал, едва его вынесли на солнце.

— Вы их очень не любите, должно быть, — сказал Сэймэю Райко.

— Таких как этот? — удивился Сэймэй. — Вовсе нет. Крайне глупый и ограниченный человек, от рождения ждавший этой судьбы, как карп на разделочной доске. Такие и без нечисти доходят до убийства — был бы тот, кто прикажет убивать; да вам ли не знать?

— Но вы знаете о таких, как он, много. Удивительно много.

— Я — колдун, мастер Пути, — улыбнулся Сэймэй. — За моти идут к пекарю. За сакэ — к винокуру. А за управой на нечисть — к заклинателю. Потому что каждый из нас знает свое дело.

— Кому они поклоняются? — поинтересовался Райко.

— Это очень старинный культ. Возможно, созданный еще до того, как наш народ пришел на острова.

— Наш народ… пришел? — изумился Райко. — Но мы жили здесь всегда.

— Кем же тогда, по-вашему, являются варвары, которых мы тесним в Муцу и Дэва на севере и в южные провинции Кюсю на юге? Нет, господин Минамото, наши предки были не первыми, кто поселился здесь. Вы заметили, как у этого молодчика длинны руки и ноги?

Преступник на сей раз выкрикивал уже не имя неведомой богини, а другое слово, тоже вполне произносимое для безъязыкого:

— Ия! Ия-а-а!

«Нет, нет…»

— Дозрел? — спросил Райко.

— Лучше подождать еще немного.

— А не умрет?

— Не должен. Они довольно живучи, даже молодые. И он сравнительно недавно пил кровь. Совсем умирать он начнет к полудню. Возвращаясь к вашему вопросу — они поклоняются богине, которую наши писания зовут Идзанами, хотя образ, в котором они почитают ее, не похож ни на один из известных мне. Однако я знаю, что храм ее находится глубоко под землей. И что этот убийца был служителем храма — иначе ему не позволили бы видеть богиню. Кстати, у него отрезан не только язык.

— Но его кожа зажила так быстро…

— Да, эту процедуру ему приходится проходить достаточно часто. Ритуал обновления.

К воплям истязаемого прибавился еще один звук — стражник с надрывным стоном кинулся в угол двора и принялся бурно блевать.

— Тащите обратно, — сжалился Райко.

Как хорошо, что у него нет никаких способностей к искусству Пути. Командовать стражей куда лучше, право.

Теперь негодяя пришлось занести уже под самый навес — солнце встало достаточно высоко. Тот блаженно улыбался и слабо сучил связанными ногами — действительно, очень длинными по сравнению с туловищем, каким-то куцым.

И тут Райко наконец сообразил, что Сэймэй имел в виду.

— Ты из народа цутигумо? — спросил он.

— Ха, — выдохнул пленник.

«Да».

Цутигумо, «земляные пауки»… Услышь о них Райко два дня назад — не поверил бы. Всем известно, что цутигумо истребил еще великий император Дзимму.

Сейчас он ничему не удивлялся. Выходит, не всех людей-пауков повывел славный основатель царства Ямато. И неудивительно, что выжившие связались с демонами — от людей и богов им ничего хорошего ждать не приходилось. Но об этом потом, сейчас важно, что разбойник, кем бы он ни был, начал отвечать.

— Из какой ты земли? Я буду перечислять, а ты кивай головой, когда я скажу правильно. Идзумо?

Преступник закивал. Райко не ожидал такого скорого успеха и не поверил ему.

— А может, Исэ?

Тот снова закивал.

— Муцу? Тоса?

После каждого названия пленник кивал, от усердия даже ударяясь головой о настил. Райко, стараясь не выдавать растерянности, покосился на Сэймэя.

— Это очень ограниченное существо, господин Минамото, — сказал Сэймэй. — И, похоже, наши названия провинций ничего ему не говорят.

— Может быть, вы предпочтете сами спрашивать?

— Если вы будете так любезны…

— Буду.

— Ты — слуга?

«Да».

— Ты служишь богине?

«Да».

— Но ты подчиняешься сейчас кому-то, кто старше в служении?

«Да».

— Это госпожа?

— Хыыы, — допрашиваемый кивнул, и выражение его лица было в этот миг каким-то странным.

— Но в паланкине, который ты нес, сидел мужчина. Он — избранник госпожи?

— Хыыыы… — снова кивнул негодяй. Кажется, ему не нравилось, что у госпожи есть избранник.

— Он чужак? Не ваш?

«Да».

— Он отсюда? Из столицы?

«Да».

— Давно ты ему служишь?

«Нет».

— Он давно появился у госпожи? — спросил Райко.

«Нет».

— Год назад?

«Нет»

— Два?

«Нет».

— У них могут быть несколько иные представления о том, что такое «давно», — тихо сказал Сэймэй.

— Кивни столько раз, сколько лет назад он появился.

Кивок… второй… третий… Восемь. Восемь лет назад…

— Стало быть, он столичная штучка, — Райко усмехнулся. — Ну что ж, ночью тебя ждет прогулка. Покажешь нам, в каком доме он скрывается.

Разбойник замотал головой. Не хочет? Не может?

— Ты не знаешь, где он ночует?

Пленник явно заметался внутренне — с одной стороны, он понимал, что его мучители могут в любой миг повторить пытку, с другой — то ли запутался в вопросе, то ли боялся хозяина больше, чем мучений.

— Смотри туда, — Райко показал на ту половину двора, которая теперь была залита солнцем. — Смотри и соображай хорошенько. Ты знаешь, где он… спит днем?

Странная судорога свела лицо «паука» — словно верхняя губа хотела сказать одно, а нижняя — другое.

— Похоже, на нем заклятие, — сказал Сэймэй. — Он ничего не может сказать о господине напрямую. Спросите о чем-то другом.

— С вами был еще один, — сказал Райко. — Огромный, рыжий. Ты знаешь, кто он?

Судорога отпустила лицо преступника — он даже смог заговорить:

— Момах.

— Монах?

Райко оскалился. Неужто просвет? Наконец-то что-то определенное?

— Момах, — закивал злодей. — Попойха.

— Попойка? — не понял Райко.

— Ыыыыыхххх, — замотал головой «паук». — Момах-попойха!

— Пропойца, — подсказал Сэймэй.

— Ха, ха! — подтвердил пленник. — Попойха! Момах-Попойха!

— Где-то я о нем слышал, — прищурился Сэймэй.

У Райко тоже забрезжило что-то в памяти. И тут дверь на веранду распахнулась и Хираи Хосю, вбежав, бухнулся перед Райко.

— Господин! Изволил пожаловать сам Левый министр!

Райко переглянулся с Сэймэем. Левый министр, господин Минамото-но Такаакира? Этот человек распоряжался, кроме всего прочего, Военным и Сыскным ведомством. И хотя именно у него отец купил должность для Райко, сам он ни разу не удостаивал подчиненного аудиенцией. Райко имел дело только с его помощником, господином Татибана Сигэнобу.

Райко вышел во двор управы как раз когда господину Такаакира помогали выйти из повозки. Быка, видимо, Левый Министр не велел выпрягать.

— Правду ли мне передали, — услышал Райко, творя положенный поклон, — что сегодня вами пойман демон-злоумышленник, убивающий девушек?

— Увы, пойман был лишь слуга злоумышленника, но он тоже демон.

— Вот как? Я хочу взглянуть на него.

— Прошу сюда, — Райко выпрямился, не поднимая головы, и указал на вход в управу.

Господин Такаакира, через ступив порог, брезгливо поджал губы — пол в управе был нечист. В общем присутственном месте никто никогда не разувался, и Райко поспешил провести чиновника во внутренний двор, где на помосте для чиновников и судей были постелены циновки.

Тучен и высок был принц Такаакира, а голос у него — словно большой колокол. За ним шла охрана и семенили трое монахов, явно прихваченных для защиты от пленной нечисти.

— Это и есть демон? — Левый министр, присев на циновки, вгляделся в связанное существо. — Жалкий же у него вид. Он принял человеческое обличье?

— Скорее, — мягко вставил Сэймэй, — это человек принял в себя демоническую сущность.

— А как она проявляется?

— Он много сильнее обычного человека, быстрее, выносливей. Со временем научится отводить глаза, притягивать к себе людей или пугать их. Будет способен свести с ума желанием или убить страхом. Чтобы жить, ему нужно пить кровь. Солнце убивает его.

— А ну-ка покажите, — господин Такаакира ткнул веером сначала в сторону пленника, который понемногу опять начал задремывать, потом в сторону освещенного участка.

Стражники подхватились, но Райко жестом остановил их.

— Нижайше прошу прощения, но жизнь этого существа представляет собой большую ценность. По крайней мере, до тех пор, пока оно не выдало нам место укрытия своего хозяина.

Гость недовольно поджал губы.

— И что же, много вы от него узнали?

— Его господин находится здесь, в столице. И довольно давно.

Господин Такаакира изволил издать носом звук — будь он простым человеком, надлежало бы, конечно, сказать, что он хмыкнул.

— Это я знал еще до того, как появился здесь.

— Нынче ночью он укажет нам укрытие своего господина.

— Того наверняка уже и след простыл.

— Наверняка. Но даже по простывшему следу можно многое узнать о злодее.

— А почему вы думаете, что он вас не обманет?

Райко не успел ответить — вбежал еще более запыханный Хираи, и опять бухнулся в ноги:

— Изволил прибыть господин тюнагон Канэиэ!

Да что ж это они… сговорились, что ли? Райко бросил короткий взгляд на Сэймэя. А может и не сговаривались. Заговор-то есть. И кто-то из заговорщиков связался с нечистью. Сюда сейчас может полстолицы набежать — кто узнать, не выдало ли их чудовище, кто — выяснить, каким оружием располагает враг, кто — проследить за тем, что и как будут делать первые две группы, кто… да провались эта мирная столица и весь этот клубок!

Врать Райко не любил и потому не умел. Оставалось принять всех гостей, пересказать им то, что было уже сказано господину Такаакире, и дожидаться, когда они изволят отбыть по своим делам. Есть же у них какие-то дела?

Впрочем, у каждого из них были уважительные причины: принц Такаакира отвечал перед императором за покой в столице, господин Канэиэ был целью преступников…

— Вне всяких сомнений, — проговорил господин тюнагон, усевшись на помосте рядом с господином Левым министром, — эту мерзость необходимо истребить. Но, конечно же, после того, как она выдаст своего хозяина. А между тем, я хотел бы вознаградить отважного господина Райко и гадателя Сэймэя за их усилия. Не сделают ли они мне честь посетить меня в моем доме?

— Нижайше благодарю… — начал Райко, но закончить не успел: Хираи, совсем уже бледный, глаза с тарелку, вполз на порог и, как был скрюченный, головы не поднимая, доложил:

— Господин Правый Министр изволили прибыть!

Господин Правый Министр! Сам блистательный господин Фудзивара Канэмити! Есть от чего бледнеть, есть от чего делать глаза с тарелку — от самого начала эта управа не видала такого высокого собрания в своих стенах.

Райко и Сэймэй переглянулись. Два самых приличных сиденья уже заняли Левый министр и тюнагон. Остались неприличные — вытертые, продавленные. Конечно, Правый министр по должности ниже Левого, и господину Такаакира уступать место брату вдовствующей императрицы было никак не с руки. Как младший член Великого Государева Совета и младший же брат, уступить должен был господин тюнагон. Но тут Сэймэй возникшее было затруднение разрешил: выбрал самое приличное сиденье из неприличных, положил его на середину помоста и покрыл своим верхним платьем. Сам он теперь смотрелся странно, но с колдуна что возьмешь?

Господин Канэмити вошел — словно драгоценную яшму внесли под навес. В отличие от преклонного летами господина Такаакиры был он хорош собой — хотя и не молод уже. Движения его поражали изяществом, и, единственный из всех, он не поморщился при виде грязного, затоптанного пола управы — казалось, грязи этого мира для него не существует. Из-под полуприкрытых век глаза его смотрели одинаково ровно и на этот пол, и на застывшего в обмороке демона, и на Райко, и на младшего брата.

— Говорят, — размерен и ровен голос, — случилось здесь нечто чудесное?

С этими словами господин Правый Министр непринужденно опустился на расстеленную одежду Сэймэя.

Господин Левый Линистр прибыл, можно сказать, скромно — для своего ранга: всего-то погонщик, да восемь человек охраны, да три монаха. Братья Фудзивара явились в паланкинах, при восьми и двенадцати носильщиках — каждый сообразно своему рангу; и с каждым прибыло по пять монахов. Райко даже узнал в одном помощника настоятеля храма Гион и низко поклонился ему. Были при них и охранники, также по восемь человек — и в итоге на дворе управы возникла некоторая толчея. Райко очень не нравилось, что вся эта толпа таращились теперь на узника.

— Минамото Ёримицу и Сэймэй утверждают, — ответил с подобающим поклоном господин Такаакира, — что это существо есть плененный ими демон.

— Как интересно, — тем же ровным голосом проговорил господин Канэмити. — Демон, а так похож на человека.

— Он и был ранее человеком. Сейчас в нем того и другого примерно наполовину.

Господин Правый министр перевел глаза на Сэймэя.

— Это он убивал девушек по ночам?

— Он носил паланкин того, кто убивал, и помогал расправляться с охраной.

— Стало быть, верховный демон путешествует в паланкине? Очень интересно. Ни разу не слышал о демонах, передвигающихся подобным образом…

— Он не простой демон, — сказал Райко. — Он тоже вроде этого, плотный наощупь. Руки ледяные. Мой оруженосец отрубил ему руку, так она до сих пор скребет пальцами.

— Что же это за прием? Показывать нам деревенщину и умолчать о таком чуде?

— Я, ничтожный, осмелился хранить эту руку в своем доме, — склонил голову Сэймэй. — На леднике. В управе нет ледника.

От взглядов трех государственных мужей Райко сделалось неуютно, будто за воротник попала колючая ветка. Он посмотрел на преступника, который обмяк между стражниками и свесил голову — спал. Как Сэймэй его разбудил, Райко говорить не хотел, а показывать гостям — тем более. Поэтому он почтительно поклонился и сказал:

— Преступник впал в колдовской сон, вряд ли возможно привести его в чувство, пока солнце стоит высоко. Полагаю, допрос следует до заката отложить.

— Нельзя ли все же как-то убедиться в колдовской его природе? Говорили, что он боится солнца?

Кто это говорил? Райко не мог точно вспомнить, но разве при господине Канэмити хоть раз прозвучало слово «солнце»?

Райко показал на рогожу под стеной. Рогожа прикрывала нечто крупное и бесформенное.

— Откройте, — велел он стражникам.

Тот, что стоял ближе к рогоже, боязливо протянул руку и отдернул тряпье. На земле лежал истлевший скелет, прикрытый до странности свежей одеждой.

— Этот, — сказал Райко, — был убит нынче ночью. Его положили во дворе, чтобы утром опознать. Взошло солнце — и он истаял.

— Если не гнил под настилом с прошлой зимы, — губы Правого министра тронула улыбка. — Лучше один взгляд, чем сотня рассказов. Покажите мне, как на них действует солнце.

— Многоуважаемый господин Правый министр! — Райко склонился так, что не видел лица вельможи. — Человек, без причины мучающий и убивающий живых существ, в семи рождениях становится голодным демоном. Я охраняю закон, и мой долг пытать преступников, если того требует справедливость. Но ради любопытства даже таких, как этот, мучить нельзя. Если вам будет угодно, завтра, после поимки его хозяина, закончив все допросы, мы обезглавим его — и вы увидите, как тело истает. Сейчас сей воин покорнейше просит прощения, но вынужден с глубоким прискорбием в вашей просьбе вам отказать.

— Это не просьба, господин Минамото, — родовое имя Правый Министр проговорил по слогам, словно пробуя на вкус каждый звук. — Это приказ.

Райко уловил в стороне некое дрожание воздуха. Будто что-то сдвинулось — хотя кто и что смеет шевелиться по своей воле в присутствии Правого Министра? Разве что ветер? А если ничтожному начальнику стражи показалось, что не менее ничтожный знаток нечисти не то чтобы кивнул, и не то чтобы двинул бровью, но яснее ясного сказал: «Соглашайтесь», то это личное дело начальника городской стражи… и того нахала, который вздумал без спросу вламываться к нему в уши.

— Не смею ослушаться, — проговорил он, и дал стражникам знак.

Пленника поволокли от навеса и швырнули на свет.

Он не проснулся. Кожа пошла трещинами, негодяй забился в веревках, но глаза остались закрытыми, а лицо… было лицом человека, спящего и видящего кошмар.

Господин Правый Министр встал. Спустился с настила одним легким прыжком. Что-то промелькнуло в его глазах, доселе спокойных, как поверхность сакэ в темной лаковой чашке. Подойдя к пленнику, брат императрицы-матери склонился над ним.

— Изумительно, — проговорил господин Канэмити. — Поистине изумительно. И как долго это будет продолжаться?

— Пока он не умрет, — ответил Сэймэй.

— А как скоро он умрет?

— Я думаю, около полудня.

Райко, не дожидаясь указаний свыше, показал стражникам: этого — в тень. Правый Министр удовлетворенно кивнул. Задал еще пару незначащих вопросов и, явно заскучав, собрался отбыть. Райко пошел проводить.

У самой повозки господин Правый Министр изволил обернуться и сказал:

— Вы сострадательный человек, Ёримицу.

Райко не знал, что ответить, а потому молча поклонился. Поздно приехал господин министр, не видел, что творилось во дворе раньше.

— Вы сострадательный человек, и на вашей нынешней должности это вам не повредит.

Райко стоял, согнувшись, все прочие пребывали коленопреклоненными, пока господин Правый министр не изволил отбыть. Если бы сейчас в конце линии замаячила повозка господина Великого министра Хорикава или господина канцлера — Райко не смог бы даже удивиться. Чему он удивлялся — так это отвращению, которое сотрясало и сжимало его внутренности, в то время как лицо оставалось неподвижным. Он не мог понять, почему так. Почему вместо почтения — тошнота? Ведь ничего недозволенного не произошло, а противно так, как будто съел дохлую мышь. Ну, наверное, вот так чувствует себя лиса, сожравшая эту самую мышь. Распрямившись, Райко увидел Цуну, выглядывавшего из-за стражников. И понял, что не ему одному тошно, вот только простодушный Цуна так и не научился держать лицо.

И тут в его сознание всем весом ввалилось желание, которое уже долго скреблось под дверью разума — по меньшей мере, с той минуты, как он увидел третью жертву ночных кровопийц.

— Цуна!

— Слушаюсь!

— Сбегай к Тидори, — сказал Райко, понизив голос. — Скажи — завтра вечером пусть приходит. Пусть приводит всех своих подружек, сколько сможет.

Цуна поклонился и умчался. Райко вздохнул и пошел обратно, с тоской думая, что делать с еще двумя высокими гостями.

Сэймэй в этот раз двигался с легким шорохом, видимо, из вежливости.

— Почему вы… посоветовали мне согласиться?

— Господину министру было очень нужно узнать, как причинить вред они. Это знание ему могло потребоваться и не для злого дела.

Господин принц Такаакира также поспешил отбыть, спросив напоследок:

— Вы будете охранять эту тварь надежно? Всеми силами?

— Как только возможно. А получив нужные сведения, мы немедля его убьем.

Потому что обещали, но этого лучше не объяснять.

— Вам уже известно, кто его сообщник?

— Увы, он не может произнести имя. Но обещал указать место.

— Что ж, ищите. И в самом деле, какая важность городской страже, кто умышляет против порядка — люди или бесы.

Райко снова согнулся в долгом поклоне, говоря себе, что не солгал — нельзя же невнятные выкрики безъязыкого считать именем… Скорее уж кличкой. «Монах-пропойца» — кто бы это мог быть? И у кого об этом спрашивать?

Рыбу надо искать в пруду, монаха — в монастыре. Но боги, боги неба и земли, сколько монастырей в Столице и ее окрестностях!

Райко вернулся во внутренний двор, где господин тюнагон неспешно беседовал с Сэймэем.

— Этого, — показал он стражникам на полудемона, — в сухой колодец. И плотно прикройте крышкой. Стеречь как Три Священных Реликвии.

Ощущение неудобства, колючей ветки за воротом, не отставляло Райко ни по дороге во дворец господина Канэиэ, ни за трапезой. Он кланялся, что-то говорил — как сквозь толщу воды это было, будто и не с ним. За последние дни мир вывернулся мехом внутрь и показал ему свою изнанку, о которой человеку лучше не знать. Вспомнилось прочитанное где-то: «Если бы люди способны были видеть демонов, наполняющих все пять стихий, они сошли бы с ума от ужаса».

Да еще и клонило в сон — Райко со вчерашнего вечера глаз не сомкнул, а теперь пришлось еще и наесться, и напиться — хотя выпил и съел он в меру, памятуя, что вечером предстоит возить по улицам убийцу.

Помогало присутствие Сэймэя — по сути дела весь поток красноречия господина тюнагона гадатель принял на себя. Райко пришлось туго лишь тогда, когда тюнагон начал расспрашивать о том, чего Сэймэй видеть не мог: о ночной стычке.

Надо сказать, господин тюнагон сегодня был совсем не похож на себя позавчерашнего, так громыхавшего, что хоть на тутовое поле беги. Распустив завязки верхнего платья, как в кругу своих, улыбаясь и приказывая слугам подливать, господин Канэиэ расспрашивал Райко с таким внимательным участием, словно давно уже стал его другом и покровителем. Чванства в нем было не в пример меньше, чем в господине Левом Министре, и на небожителя он, в отличие от своего старшего брата, походить не старался. Он был человек — позавчера гневный и… да, напуганный. Сегодня… пожалуй, все еще напуганный, но уже обнадеженный. И было в нем некоторое трудноуловимое очарование. Его старшим братом нельзя было не любоваться — даже сквозь глухое отвращение, от которого Райко не мог отделаться. Господин Правый министр выглядел, одевался, двигался как создание в своем роде совершенное. Господин Канэиэ выглядел, одевался и двигался как человек, которого совершенство не интересует. Они были похожи — и все же различны. Правым Министром можно было только восхищаться. Господин Канэиэ же чем дальше, тем больше нравился Райко, и начальник стражи ничего не мог с этим поделать. Приходилось постоянно напоминать себе, что этого человека, который так удивительно умеет раскрыть тебе свои объятия и расположить к себе твою душу, очень многие ненавидят смертной ненавистью. Это было удивительно, но от того не переставало быть истиной.

Вспомнился вдруг господин Хиромаса, его глуховатый голос: «Если бы вы оказали знаки внимания даме Кагэро…» А ведь она, наверное, тоже ненавидит господина тюнагона Канэиэ.

— Просто поразительно, — сказал тюнагон, — что такой замечательный молодой человек, как вы, все еще в шестом ранге и не имеет доступа во дворец. Вы достойны поста офицера дворцовой стражи. Вы первый стрелок из лука во всей столице — а между тем, должности получают менее даровитые отпрыски знатных родов. И что же они делают там, в страже? Целыми днями только сплетничают. Соперничают за право сопровождать государеву повозку на праздниках — но по той ли причине, что государь может подвергнуться опасности? Нет, ради того лишь, чтобы покрасоваться в парчовых нарядах. Ах, если бы от меня это зависело, господин Минамото — вы непременно получили бы повышение, но от меня сейчас не зависит ничего. Кто я? Тюнагон в Государевом совете. Мои братья и дядя отстранили меня от всех важных дел, а ведь мы одной крови, мы дети господина Кудзё, который приходился господину канцлеру братом. Моего старшего брата вы сегодня видели, господин Минамото — как он вам понравился?

И что отвечать на такой вопрос?

— Он показался этому воину человеком целеустремленным.

— Я не ошибся в вас, господин Минамото — вы еще и умны. Действительно, брат мой — целеустремленный человек. Однако если сравнить его с нашим старшим братом, господином Великим Министром Хорикавой — он еще младенец. Что может сделать такой человек, как я, против двух таких, как они? Господин Сэймэй, — тюнагон сделал плавный жест в сторону второго гостя, — предсказал моему сыну блестящее будущее, и что же? Едва поползли слухи, как мой дом тут же подвергся опасности…

— Вам следовало быть осторожней, — сказал Сэймэй.

Видимо, знатные особы привыкли, что этот гадатель разговаривает с ними так запросто. Господин Канэиэ, признавая правоту Сэймэя, молча опустив голову, развел ладони.

— Я ошибся, не послушав вас. Можно ли поправить дело?

— Можно ли пролитую на землю воду собрать опять в сосуд? — Сэймэй пожал плечами.

— Какая жалость.

Плечи господина тюнагона поникли, и Райко ощутил глубокое сострадание к этому человеку.

— Однако есть вода в других сосудах, и если обращаться с ними осторожнее, то можно и воду сберечь, — невозмутимо продолжал Сэймэй. — Один из сосудов треснул и протекает — но мы еще можем заделать трещину.

Господин тюнагон ударил прутом по бронзовому обручу, привлекая внимание слуг.

— Оставьте нас все, — громко велел он.

Райко даже подивиться не успел, как быстро выполнен был приказ. Господин тюнагон повернулся к Сэймэю.

— Разве будущее, предсказанное моему сыну, может измениться?

— Будущее вырастает из настоящего, — ответил Сэймэй. — Я сказал, что сын оправдает ваши надежды. Но я не знаю, будет ли он, например, счастлив в жизни или нет.

— Да кто же счастлив в жизни… — пожал плечами тюнагон. — Вы, я, мои братья, господин Минамото? Даже демоны и бесы — и те вон как страдают…

— Скажу проще: вам хотелось бы, чтоб он, достигнув тех высот, о которых вы мечтаете, жил долго и умер своей смертью?

— Да, — решительно кивнул тюнагон.

— Ну тогда еще не поздно поправить дело. Кто из ваших слуг мог знать, куда направлялись убитые девушки? Кто мог давать им поручения или отпускать их домой?

— Старшая над служанками… Она дочь моего отца от наложницы, на пять лет старше меня. Но, — решительно покачал головой тюнагон, — я в это не верю. Родственные связи, конечно, не крепость, сами знаете, а зависть разъедает любой металл, но между нами всегда все было хорошо и, признаться, без этого, я давно бы убрал ее куда-нибудь подальше, потому что все всегда делается в последнюю минуту и никто не замолкает… сто раз я грозился разогнать этот птичник — но они знают, что я как разгневаюсь, так и успокоюсь.

— Она состоит в сношениях с дамой Кагэро?

Господин Канэиэ заметно помрачнел. Он не любил, когда ему напоминали о даме Кагэро. Рассчитывая на поддержку Фудзивара-но Томоясу, он в свое время взял в жены его дочь — но из этого брака ничего не вышло, так к чему ворошить былое?

— Нет, я взял ее в дом раньше, когда ко мне переехала первая жена. До того мне не нужно было столько прислужниц. Всю женскую работу делали жены и дочери моих слуг, ими управлял старший конюший. Поначалу моя госпожа северных покоев, как водится, жила у родителей, но когда она забеременела, гадательница сказала, что это будет мальчик, и я хотел, чтобы он родился в моем доме. Это было в пятый год Тэнряку. Тогда я и взял госпожу Токико начальницей над служанками.

— Стало быть, она в вашем доме самое малое пятнадцать лет.

— Да. И успела меня изрядно утомить. Но жена любит ее и доверяет ей — а потому я не хотел ничего менять.

— И все эти пятнадцать лет…

Райко был не то чтобы потрясен до глубины души, но все же удивился — господин Канэиэ совсем не походил на человека, который будет пятнадцать лет терпеть в доме беспорядок. Однако ему тут же пришло в голову соображение, которое многое могло объяснить: болтливая смотрительница, с одной стороны, конечно, сущее бедствие, а с другой — господину Канэиэ не приходится теряться в догадках насчет того, что происходит в северных покоях. Ему все на хвосте принесут, хочет он или нет.

— Мне будет позволено поговорить с этой женщиной? — спросил он.

— Я непременно устрою это, — сказал господин Канэиэ. — Сейчас? Или дело подождет до завтра?

— Сейчас, если вас это не затруднит, — почтительно, но твердо сказал Райко.

— Это потребует некоторого времени, — сообщил господин Канэиэ. — Я выказываю госпоже первой супруге всё уважение, которого она заслуживает, и не приказываю служанкам через её голову.

— Не извольте беспокоиться о нас, мы подождем, — сказал Райко.

По правде говоря, ему давно уже хотелось облегчиться.

Тюнагон ударил колотушкой по обручу, поманил вошедшего слугу. Неужели скажет на словах? Нет, вот несут письменные принадлежности.

— То, что вам нужно, — шепнул Сэймэй, — в передней справа, за ширмой.

Райко попросил у хозяина прощения за то, что ненадолго покидает его, благодарно кивнул Сэймэю и вышел в переднюю, где и в самом деле за ширмой стоял выдвижной ящик, наполненный золой и песком.

Все бы хорошо, но этот ящик напомнил об утренней девушке. Монах-пропойца… Что-то в памяти отзывалось на эти слова, но глухо и невнятно — как человек из-под завала в доме, разрушенном землетрясением.

Послать завтра людей на рынок собирать слухи, подумал он. И расспросить Тидори — плясуньи бывают и в знатных домах, и в купеческих; где-то кто-то что-то знает. Он задвинул ящик, поправил платье, вышел — а слуга уже ожидал его с влажным благоуханным полотенцем для вытирания рук.

Райко вернулся к тюнагону аккурат в ту самую минуту, когда ему на лаковой крышке шкатулки принесли письмо от супруги. Господин Канэиэ развернул, пробежал глазами.

— Драгоценная моя супруга сообщает, что вы сможете поговорить с Токико через занавеску в одном из срединных покоев. Этого достаточно?

— Вполне, — сказал Райко. — Благодарность сего воина не знает пределов.

— Пустяки. Это вы помогаете мне выпутаться из крайне неприятной истории. Ведь опасно иметь в доме человека, который так желает мне зла, что готов вредить моему ребенку через моих людей.

Разглядеть госпожу Токико было бы трудно, даже если бы она не прикрывалась веером. Во-первых, занавесь из полос ткани была довольно плотной, во-вторых, то, что все-таки мелькало сквозь щели в занавеси и не прикрывалось веером, было густо набелено. Голос госпожи Токико оказался тоже неприятным — деланным. От природы густой, низкий — такой не в моде при дворе, и потому его обладательница нарочито пищать старалась. Женщина умная и тонкого вкуса непременно поступила бы иначе — даже низкому голосу можно придать очарование. Плясунья Тидори это умела, дочь господина Кудзё — нет.

И пользы от беседы вышло немного. Получалось, что в покоях госпожи первой супруги воистину царил птичник, и все знали всё обо всех, и ни одно движение не оставалось незамеченным — а потом подробности уплывали на кухню и в хозяйство конюшего… Проще было назвать единственного человека, который мог не знать о перемещениях служанок — господина тюнагона Канэиэ.

Райко, у которого чириканье госпожи Токико уже отдавалось болью за ушами, обрадовался, увидев, что за сёдзи начало темнеть, а слуги внесли свет. То, что предстояло ему сейчас, было отвратительно — но просто и понятно.

Господин Канэиэ хотел выделить Райко и Сэймэю четверых человек в охрану, но Райко вежливо отказался — проводить его пришли Садмицу, Суэтакэ и Кинтоки.

— Так это и есть молодцы, ночью зарубившие одного демона и взявшие живьем второго? — господин тюнагон улыбнулся с крыльца. — Хороши! И кто же из вас отрубил главному демону руку?

Цуна, согласно отданному ранее распоряжению, находился в доме Сэймэя — охранял трофей.

— Его здесь нет, он эту руку стережет.

— Какая жалость… Эй! — Канэиэ поманил рукой слугу. — Принеси короб с охотничьим платьем. Я желаю каждому пожаловать парчовую куртку.

Трое воинов поклонились до земли. Чести созерцать столь высокую особу до сих пор не удостаивался ни один из них.

— Хотя куртки на тебя у меня, пожалуй, не найдется, — господин Канэиэ с сомнением покачал головой, глядя на подобную валуну спинищу Кинтоки. — Эй, сыщите-ка мне штуку парчи для этого великана. Встаньте, храбрецы.

Воины выпрямились, и господин Канэиэ, оглядев их всех еще раз, опять остановил теплый взгляд на Кинтоки. Их головы находились вровень, хотя господин тюнагон стоял на второй ступени крыльца.

— Ты, наверное, хороший борец, — вельможа откровенно любовался воином. — Как тебя зовут?

— Саката Кинтаро, господин, — Кинтоки склонил голову.

— Саката… что это за фамилия? Где растят таких здоровенных? Я бы пошел туда и набрал пучок добрых корешков, чтобы вырастить из них воинов вроде тебя, себе в охрану.

Ноздри Кинтоки сузились, кончик носа побелел. Он не любил говорить о своей семье. Райко бы на его месте тоже не любил. Но господин тюнагон ждал ответа, и Кинтоки сказал:

— Мой отец — Саката курандо. Когда-то он служил при дворе. Его изгнали — за то, что женился без позволения…

…Даму Яэгири, с которой он связался, тоже изгнали — и в горах Асигара по дороге в родные места курандо они попались в руки разбойникам. Тут вся история для Саката курандо закончилась — он пал от стрелы и остался лежать непогребенным, а его молодую жену разбойники увели с собой. Четыре месяца спустя ей удалось бежать и, собрав кости мужа, вернуться в окрестности столицы, где были у нее какие-то родственники. А еще пять месяцев спустя она родила мальчика, и всем говорила, что это сын Сакаты.

— Отец мой умер, его разбойники убили, когда я не родился еще. Так что, господин, в моем родном краю таких, как я, больше нет.

— Жаль мне твоего отца, — сказал господин Канэиэ. — Но странно все же: если бы такой человек служил во дворце двадцать лет назад — я бы его приметил…

По счастью, тут принесли короб с одеждами и другой, с шелком, и господин Канэиэ лично отобрал три куртки, которые воины с почтением приняли, а Кинтоки оделил штукой парчи весенних цветов.

— Нам нужно спешить, — сказал вдруг Сэймэй неподобающе громким голосом. — Я чувствую ветер с неблагоприятной стороны.

— Разве не дело прорицателя упредить стихию? — улыбнулся господин тюнагон.

— Да, — резко сказал Сэймэй, — Знающий человек проведет корабль к берегу и в шторм, если с ним будет удача, но если он попытается противостоять стихии прямо, он пойдет ко дну, а с ним все, кто рядом.

Когда Кинтоки упомянул отца, Райко показалось, что что-то сдвинулось в сером, вязком облаке из сакэ и усталости, как будто треснул лед под ногой, и льдинки над темной водой сложились в ясные знаки —?? пить сакэ, и? «дитя» — или «послушник». Рыжий волос в пальчиках мертвой девушки, огромный след, подплывший замерзшей кровью… Пить сакэ, дитя и… ребенок? Сютэндодзи. Пьяный монах. Монах-пропойца.

Отец когда-то называл это прозвище: Сютэндодзи. Называл в связи с мятежом…

В сером тумане гримасничал ночной тать, разевал черную пасть и болтал в ней обрубком языка — пьяный-пьяный-пьяный…

Райко тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Не смею вас задерживать, — господин тюнагон не забывал, что Райко здесь, нарочно или нет, ради него, и его спасает от неприятностей.

— Спешите, — сказал Сэймэй, — садясь в повозку. — Я отстану от вас.

Без знающего человека в неприятную ситуацию соваться не хотелось — но знающий человек должен и понимать, что советует. Они пустили коней вскачь. В столице так ездить не полагалось, но кто спросит с начальника городской стражи?

В ворота управы стучать не пришлось — они уже были распахнуты настежь. Над улицей летел дребезжащий звон — кто-то колотил в медный брус, подвешенный во дворе, чтобы поднимать всех в случае пожара или беспорядков.

— В чем дело? — Райко спешился и бегом бросился к человеку, бившему в брус.

Увидев Райко, тот кулем осел на землю. Это был Хираи, и даже на расстоянии трех шагов начальник стражи ловил запах рвоты.

— Господин! — простонал Хираи. — Мне нет прощения! Преступник убит. Мы отравлены.

— Что тут случилось?

— Господин! Я не знаю, никто не знает. На всех будто помрачение нашло или даже хуже… в голове муть, шагу не сделаешь, чтобы не вывернуло — и страшно, будто в ад живым провалился…

— Господин!

Урабэ подошел, держа что-то в руках. Коробка. Круглая большая лаковая коробка с изображением глициний на крышке. Выстлана изнутри бумагой. Райко понюхал — из коробки все еще пахло едой. Каким-то маринадом.

— Хираи! — он затряс подчиненного за шиворот, тыча коробку ему под нос. — Хираи, что вы ели? Откуда это взялось?

Разбегающиеся глаза стражника на миг сосредоточились.

— Так… вы прислали, господин. От вашего имени, из дома господина Канэиэ. Приех… — тут его скрутило в приступе рвоты, Райко еле успел убрать коробку. — Простите, господин: запах. Приехала женщина в повозке. С гербами и всё как надо… Привезла еды и немного вина. От вас, говорит… Ну, мы поели — с утра-то ведь ни воробьиной слезинки во рту… А как чуть стемнело, всех и скрутило.

— Как интересно, — возникший ниоткуда Сэймэй отобрал у Райко коробку, тоже понюхал. — Настойка жемчужноцвета… Редкий цветок, растет в горах далеко на севере. Там его листьями пользуют обычно при родах или когда лечат раны… Не пожалели, однако — добавили в еду и в питье. Господин Хираи, вы один в сознании?

— Все остальные, кто без памяти лежат, кто встать не может.

— Вы понимаете, господин Минамото, что произошло? Вы их напугали прошлой ночью, наших демонов, крепко напугали. И они решили, что городской страже колдовства мало, будут драться. И сделали так, чтобы драться никто не мог.

— Они… не хотели убивать?

— Не хотели. Вот это и есть самое интересное. Может быть, понимали, что если увальней из городской стражи заменят самураями, то им же самим хуже будет. А может… — Сэймэй задумался о чем-то.

— Цуна! — спохватился Райко.

— Скачите к моему дому, — согласился Сэймэй. — Скачите во весь опор, здесь уже ничего не исправить. Господин Хираи, когда прибудет моя повозка — отошлите ее домой.

— А как же… — не выдержал Садамицу.

— Я буду там быстрее вас, — и Сэймэй с несказанной прытью разбежался, вскочил, почти не помогая себе руками, на ограду управы и, промчавшись по ней до конца, перепрыгнул оттуда на ограду соседнего здания.

— Видали? — ахнул Кинтоки.

— Видали, — сказал Садамицу. — Прошлой ночью.

— На коней! — рявкнул Райко, и Кинтоки подставил ему руки.

Топот даже не отдавался в ушах, остался за спиной. «Я буду там быстрее вас»… неужели Сэймэй тоже демон? Но он не боится солнца и о богине говорил едва ли не с ненавистью…

Потом, он непременно получит все ответы — но потом! Сначала — Цуна и рука демона!

На подъезде к усадьбе Сэймэя Райко понял, что они не то опоздали, не то опередили врага — а не то шум стоял бы на весь переулок. Но вот Сэймэя они не опередили, это точно. Колдун стоял, ожидая их, в воротах.

— Ваш юный воин жив, — сказал он первым делом, едва Райко спешился. — А рука исчезла.

* * *

Цуне было стыдно. Он в циновки бы зарылся, если бы мог — хотя Райко не осуждал его. Он сам готов был грызть свой пупок с досады — но что теперь поделаешь…

— Так это была женщина? — переспросил он.

Цуна молча кивнул.

— Красивая?

— Очень, — выдохнул юноша. — Такая вся… белая… как будто даже прозрачная. Как луна. Как небесная дева из сказки. Знаете, про Кагуя-принцессу?

— А воины Сэтцу весьма начитанны, — улыбнулся Сэймэй. — Впредь буду оспаривать всякого, кто скажет, что на востоке живут лишь неотесанные грубияны.

Цуна со стыда в собственный рукав чуть не залез. Не объяснять же, что повесть о принцессе Кагуя и резчике бамбука он выучил, когда матушка господина Райко ее своим младшим детям читать изволила. Теперь засмеют — воин читает женские письмена! Господин Райко — дело другое, он человек знатный, ему пристало знать китайскую книжную премудрость, а тем, кто ею овладел, и женскими знаками читать не зазорно. А простому самураю, сыну самурая… Вон уже скалятся, что твои собаки. И кто? Садамицу — который, между прочим, сам бабские каракули читает — да-да, Цуна видел!

— Я читать не умею вовсе, — пробормотал он.

— Не того стыдишься, — одернул Райко. — Значит, была она хороша собой. Или сильно набелена?

— Нет, нет! — горячо возразил юный самурай. — Кажется, белил не было вовсе, и брови свои, не нарисованные… И двигалась так ладно…

— Простолюдинка, значит, — Райко качнул головой. — Может, танцовщица?

— Нет, шаровары красные, — опять возразил юноша. — Как у жрицы.

— Жрица, значит, — Райко пристально посмотрел в глаза Сэймэю.

— Жрица, — откликнулся тот, не отводя глаз. — Стало быть, они нашли себе новую жрицу… Или…

— Кто «они»? Что «или»? Что вы знаете и недоговариваете?

— Господин Минамото, я отвечу на все ваши вопросы — но не кажется ли вам, что юный господин Ватанабэ утомлен визитом ночной красавицы и нуждается в отдыхе? Как и все ваши люди, между прочим.

— Ты что её — того? — Кинтоки изобразил тремя пальцами.

Цуна стал красней запретного императорского цвета.

— Нет, — вздохнул Сэймэй. — Иначе мы бы нашли господина Ватанабэ…

— Тоже холодным, — завершил Садамицу.

— Или не нашли бы вовсе. Так тоже бывает, если человек им очень понравится.

— Съедают, — ахнул Кинтоки.

— Уводят с собой. Дают попить своей крови. Если человек от этого не умирает, то потом его можно встретить на улице ночью. Так что господин Ватанабэ не только очень смел, но и очень умен.

Все, все опять перевернулось и ухнуло в серый туман. Райко потер глаза — в них как песку насыпали. В управе потрава и разор, руку украли, пленника убили… сразу после явления высоких гостей. Хорошо еще, что Цуна не пострадал. Если бы и с ним что случилось, Райко не был уверен, что устоял бы на ногах.

Так в управу опять ехать или домой все же? — подумал он.

— Лучше бы домой, — сказал из-за плеча Сэймэй. — Вам стоит поспать.

Зря он напомнил о себе.

— Откуда вы знаете всё это? Все то, что рассказали нам?

— Я же колдун, — улыбнулся Сэймэй.

— Вы мне все расскажете.

— Непременно. Но только завтра. Вы ведь сейчас заснете там, где сядете. Поезжайте домой, господин Минамото. Я тоже устал, как ни странно. Я, в отличие от наших ночных друзей, могу устать.

…Когда Райко и его свита ушли, Скрипучка принесла Сэймэю воду для умывания и ночное платье, а Стрекоза, Короед и Медведка собрались, как обычно, у дверей для доклада.

— Что господин Хагивара? — спросил Сэймэй.

— Боится, — довольно сказал Медведка.

По части переодевания чертенком и пугания людей по ночам он не знал себе равных.

— Присылал человека, — добавил Стрекоза. — Хотит, чтобы ваша милость изволили сходить и на евонный дом посмотреть. Вот, деньги передал.

Скрипучка приняла у Стрекозы сверток, раскрыла — там было четыре связки медных монет. Жадничает господин Хагивара…

— Не пойду, — сказал Сэймэй. — Короед, где короб?

Мальчишка сбегал за коробом, где лежала всяческая чепуха — старые негодные вещи на слом, разбитые куклы, обувь без пары… Сэймэй ждал, пока мальчик перевернет короб и начнет снова вбрасывать в него вещи — одну за другой.

— Погоди, — велел он, когда в руках Короеда оказался изломанный гребень. — Дай сюда.

Приняв у Короеда вещь сквозь натянутый на кисть рукав, Сэймэй повертел гребень перед глазами, потом удовлетворенно кивнул и бросил его Медведке.

— Утром подкрадешься потише и подбросишь это под помост дома господина Хагивара.

Медведка сунул безделицу за пазуху, а Короед принялся собирать барахло обратно в короб.

— Тушечницу и бумагу, — велел Сэймэй Скрипучке.

Девушка принесла бумагу, проворно развела тушь. Ей было уже двадцать семь, и была она вполне миловидна — но вот ростом так и не вышла: четыре сяку едва-едва.

«Господин Хагивара! — написал Сэймэй „женскими знаками“. — Пусть новый год принесет вам удачу. Зимние холода еще крепки, но слива уже выпустила бутоны. Пути земли и Неба для вас будут благоприятны, если вы от выхода из дома в 19-й день месяца воздержаться соизволите, и не будете никаких дел в 22-й предпринимать. Люди, зла вам желающие, под ваш дом сломанный гребень подбросили. Оттого и торговля ваша стала…»

Во всей столице не было, пожалуй, ни одного разносчика снеди, танцора саругаку, уличного мальчишки, вора, нищего, слуги или стражника, кто не продавал бы хоть раз Сэймэю те или иные сведения. Мелкое жульничество кормило его — ради таких дел, как сегодня. Или как двадцать лет назад, когда обойденный должностью воин вступил в преступный союз с обиженной наложницей…

— Стрекоза, пойди завтра до рассвета к хромому Акуто. Скажи, что я даю сорок моммэ за сведения о том, кто вышел из дома господина Минамото-но Такаакира на улице Оо-Мия, и куда пошел. И за сведения о том, кто приходил в этот дом. За такие же сведения о доме господина Левого Министра даю шестьдесят моммэ.

— А что господин Канэиэ? — спросил Стрекоза.

— А на дом господина Канэиэ, главного подозреваемого по делу о демонах-кровопийцах, господин начальник городской стражи завтра повесит колчан.