Нелегалы 1. Операция «Enormous»

Чиков Владимир Матвеевич

История создания советской атомной бомбы полвека оставалась одним из самых загадочных и драматических событий, рождавших различные мифы. Одни превозносили заслуги внешней разведки, добывшей все, что можно выкрасть из Лос-Аламосской лаборатории, святая святых американского проекта, другие отстаивали полную самостоятельность наших ученых. В чем же истина, читатели узнают, прочитав повесть «Нелегалы», написанную профессиональным контрразведчиком Владимиром Чиковым. Автор строго следует фактам и документам впервые рассекреченного досье КГБ СССР № 13676 под названием «Энормоз», в котором собраны материалы под грифами «Совершенно секретно», «Хранить вечно», «При опасности — сжечь».

 

От автора

Раньше не позволялось даже упоминать фамилий агента-нелегала или разведчика-нелегала, не говоря уже о публикациях о них в открытой печати. Их имена, казалось, были обречены на вечное забвение. Ничего не поделаешь: конспирация — непременное условие деятельности разведок всех стран, а нелегальной — в особенности. Нелегал не должен проявлять чрезмерной активности, ибо любая оплошность может обернуться бедой. Нелегал всегда одинок и рассчитывать должен только на себя во всех ситуациях. Его поведение не должно вызывать подозрений не только у сотрудников спецслужб, но даже и у случайных лиц. Если агент-нелегал или разведчик-нелегал грубо проверяется, то у контрразведки появляется стимул следить за ними изобретательнее и конспиративнее, что может только усложнить их жизнь.

Разведчики-нелегалы — люди необычайной судьбы. Такими их делает специфика работы вдали от Родины, тайная жизнь под чужими именами и с фиктивными документами. Такая жизнь длилась порой десятки лет, а известность приходила лишь к некоторым из них, да и то порой после смерти.

Но еще тяжелее складывалась судьба тех, кто был завербован советской разведкой. Перейдя на нелегальное положение, эти люди вынуждены были бороться на своей земле, жить среди своих сограждан, скрывая от них свои мысли и убеждения. Они все время рисковали вызвать к себе презрение и ненависть даже самых близких людей. К таким агентам-нелегалам относятся герои моей книги, бывшие граждане США Моррис и Леонтина Коэн. Тайна о них и их деятельности оберегалась очень тщательно. Даже после разоблачения очень немногое стало известно о них. По свидетельству бывшего заместителя директора ЦРУ Реймонда Клайна, «американская разведка не располагала какими-либо данными о супругах Коэн. Я слышал о них в 50-х годах, но не знал, что они работали в области атомного шпионажа. Фактически у нас, в Америке, до сих пор остается неясным, что на самом деле им удалось совершить. Только гораздо позднее мы поняли, что роль, которую сыграли Коэны, была очень значительна. Но мы об этом, увы, не подозревали долгие годы…».

Впервые я услышал о Коэнах в 1989 году. Справедливо возникает вопрос: как я получил доступ к совершенно секретным материалам из архивов внешней разведки, которые использованы при подготовке к публикации этой книги? Не погрешу против истины, если скажу, что шесть-семь лет назад это трудно было себе представить. Но настал момент, и руководство бывшего Комитета государственной безопасности, внимательно взвесив все «за» и «против», разрешило мне ознакомиться с делом № 13 676, в котором были заключены наисекретнейшие сведения о деятельности разведки по добыванию особо ценной информации, связанной с созданием первой в мире атомной бомбы в Соединенных Штатах Америки. По этому делу, в котором под грифом «совершенно секретно» — «хранить вечно» сосредоточено 17 томов и в каждом по триста с лишним страниц, и проходят американцы Коэны. Кроме этого, я использовал закрытые страницы публикации Краснознаменного института имени Ю. В. Андропова и некоторые документы из архивных папок разведчиков-«атомщиков», а также данные, полученные мною из бесед с самими разведчиками, в том числе с Моррисом и Леонтиной Коэн (когда я начинал работу над рукописью, они были еще живы). Должен заметить, что все лица, упоминаемые в книге, — это не выдуманные люди. Некоторые из них живы и по сей день. Я позволил себе дать вымышленные клички лишь двум агентам-«атомщикам» из числа американских ученых, чтобы их по вполне понятным причинам нельзя было расшифровать. Все остальное, описанное в книге, — и события, и чекистские операции, раскрытие которых раньше было не только невозможно, но и грозило привлечением к ответственности, — все это действительно имело место.

И коли речь в моей повести идет о подлинных событиях и умело проведенных разведывательных операциях в США и Великобритании, то они, надеюсь, подтвердят общеизвестную аксиому, что правда всегда необычнее вымысла, что она вполне может быть не менее захватывающей.

А посему я выражаю глубокую признательность за оказанную мне помощь бывшим руководителям нелегальной разведки ПГУ КГБ СССР генералам В. Г. Павлову и Ю. И. Дроздову, а также высококлассным профессионалам легальной разведки В. Б. Барковскому, Л. Р. Квасникову, А. А. Яцкову, Ю. С. Соколову, А. С. Феклисову и многим сотрудникам управления «С», которых, по понятным причинам, не могу здесь назвать. Среди тех, кто поддерживал меня в работе над этой книгой и проявил ко мне необычайное внимание, есть и настолько близкие мне люди, что их даже как-то неловко благодарить. Это бывший разведчик Игорь Прелин и ученый-физик, бывший заместитель руководителя советского атомного проекта И. В. Курчатова профессор Игорь Головин. Без них «атомная бомба» и в моей рукописи никогда бы, наверное, не «взорвалась».

 

Бомба в ридикюле

На девяносто шестой день войны шеф НКВД Лаврентий Берия получил под грифом «особой важности» телеграмму из лондонской резидентуры. В шифровке сообщалось, что советская разведка добыла суперсекретные сведения о начале разработки в Англии мощного боеприпаса, обладающего колоссальной разрушительной силой. Сообщалось также, что научные исследования ведутся на базе химического элемента «уран-235», что англичане торопятся — их подгоняет постоянный страх перед гитлеровской Германией, которая может первой в мире изготовить подобного рода оружие и с его помощью одержать победу во второй мировой войне.

На следующий день Берия выехал в Кремль, чтобы доложить об этом Сталину. Выслушав его, Сталин медленно поднял руку, затем порывисто опустил ее и сказал:

— Я не верю, что с помощью какого-то одного химического элемента, который никто и в глаза не видел, можно выиграть войну… А не кажется ли тебе, Лаврентий, все это чистой дезинформацией?.. По-моему, нас хотят умышленно отвлечь от разработок новых видов вооружения, расбалансировать нашу экономику и перевести ее с военных рельсов на другое направление…

Сталин долго молчал, раскуривая трубку: он вспомнил вдруг, как однажды, в начале войны, к нему поступило письмо, в котором высказывалась мысль о возможности создания атомных бомб, обладающих чрезвычайной мощностью. Но Сталин, как и большинство других лиц, стоявших у власти, не мог осознать и предвидеть значения этого открытия для судеб мира, поскольку само выражение «ядерное деление» мало что говорило ему. И все же это письмо, убежденность его автора, что «надо, не теряя времени, делать урановую бомбу», заставили вождя задуматься. Однако, продолжая считать, что в условиях, когда Советская Армия терпит поражение за поражением, главной задачей должно являться обеспечение фронта снарядами, самолетами и танками, Сталин свел разговор о разведданных из Англии к лаконичному замечанию:

— Я хотел бы знать, Лаврентий, допускают ли законы природы взрыв такой силы, который приравнивался бы к нескольким тысячам тонн тротила?.. Кстати, передайте материалы разведки на экспертизу нашим ученым… И поинтересуйтесь у них, что они наработали по этому вопросу?

Берия в то время мало что знал о научных изысканиях по урану и практическому овладению ядерной энергией, хотя исследования советских физиков в этой области были уже тогда на высоком мировом уровне. Александр Лейпунский, подобно Энрико Ферми, еще в 1939 году предсказал возможность ядерной цепной реакции, а Георгий Флеров и Лев Русинов, подобно Лео Сциларду и Вальтеру Зинну, доказали, что каждое разделившееся ядро урана испускает от двух до четырех новых нейронов.

Задолго до полученной разведкой информации из Лондона, о которой Берия докладывал Сталину, сотрудники Института химической физики Яков Зельдович и Юлий Харитон провели расчеты цепных реакций и определили порядок критической массы урана-235 величиной до десяти килограммов, а в качестве заменителей нейтронов предлагалось использовать «тяжелую воду» и углерод. Ими же в предвоенные годы были выяснены условия возникновения ядерного взрыва летом 1939 года на семинаре в Физико-техническом институте, который возглавлял академик А. Ф. Иоффе. В организованной им же лаборатории ядерной физики Георгием Флеровым и Константином Петржаком было зарегистрировано в 1940 году спонтанное, без облучения нейтронами, деление тяжелых ядер урана.

В том же году молодые харьковские ученые Владимир Шпинель, Виктор Маслов и Фриц Ланге подали в отдел изобретений Наркомата обороны СССР заявку на атомный боеприпас, взрыв которого основывался на использовании урана-235 при сверх-критической массе последнего. Тогда же директор Института химической физики академик Николай Семенов подготовил письмо об ускорении работ по созданию атомной бомбы и с нарочным Федором Дубовицким (ныне член-корреспондент Российской академии наук) отправил его в Наркомат нефтяной промышленности.

Но — увы! Как и в Наркомате обороны, там не сложилось общего мнения, что бомбу можно и нужно делать.

Потом началась война, и ведущие научные центры, в которых проводились исследования по урану, были эвакуированы в Казань, Челябинск, Алма-Ату и другие города, а сами ученые — одни были призваны на фронт, другие мобилизованы в военные КБ и НИИ, третьи занялись вообще далекими от физики научными проблемами. Один только Флеров продолжал с фронта бомбардировать ГКО, правительство, Академию наук, Радиевый и Физико-технический институты письмами и телеграммами, доказывая, что теперь, когда Германия вступила в войну с Советским Союзом, нужно срочно разворачивать работы по ядерному оружию. Не возникало сомнений в жизненной необходимости для СССР располагать таким оружием и у Зельдовича с Харитоном: днем они занимались плановыми темами, а по вечерам и ночам с увлечением работали над расчетами атомной бомбы, не догадываясь, что ученые других стран тоже занимались этим.

…Вернувшись из Кремля на Лубянку, Берия по телефону запросил у начальника внешней разведки Павла Михайловича Фитина все материалы по урановой проблеме, которыми располагает I Управление НКВД. При этом он поинтересовался, как была получена информация из Лондона, — по заданию Центра или нет?

— По соображениям конспирации разрешите мне, Лаврентий Павлович, доложить вам об этом лично, — отозвался Фитин.

— Хорошо, я жду вас через пятнадцать минут со всеми материалами.

Фитин взял желтую папку, в которой находились особо секретные донесения разведки НКВД и ГРУ Генштаба РККА, проверил ее содержимое и решил еще раз пробежать глазами все документы. Начал он с телеграммы-задания, которое было с его санкции подготовлено, подписано и разослано год назад начальником научно-технической разведки Леонидом Романовичем Квасниковым в резидентуры Англии, Франции, Германии и США. До того как стать разведчиком, Квасников был аспирантом Института химического машиностроения и зарекомендовал себя перспективным научным сотрудником. Он мог бы быть крупным ученым, однако защитить диссертацию не успел — в 1938 году его мобилизовали в разведку. Работая в ней, он продолжал проявлять живейший интерес ко всем техническим открытиям, внимательно следил за научными публикациями в зарубежных журналах. В 1940 году, когда в Европе уже шла война, он заметил, что со страниц западных научно-технических изданий, как по команде, исчезли статьи ученых по урановой проблеме. Квасников решил, что исследования по урану засекретили по военным соображениям. Исходя из этого, он предложил руководству разведки срочно направить в ряд стран указания о выявлении научных центров, в которых ведутся работы по урану. В резидентуры США, Франции, Англии и Германии были незамедлительно посланы шифровки. В них, в частности, говорилось: «…просим выявить научные центры, где велись и могут вестись исследования по урану, и обеспечить получение оттуда информации о практических работах…»

В той же желтой папке находились еще два важных и неопровержимых документа, свидетельствовавших об исследованиях на Западе, связанных с созданием атомной бомбы. Один был представлен в НКВД военной разведкой Генштаба в виде копии радиограммы, присланной руководителем разведгруппы в Швейцарии Шандором Радо и сообщавшей о том, что в Германии давно и активно ведутся ядерные исследования, что возглавляются они известными немецкими учеными Отто Ганом и Вернером Гейзенбергом. Другим документом являлась справка, составленная на основе шифротелеграммы, поступившей из Лондона.

Когда Берия ознакомился с первым документом папки — шифровкой, подписанной Квасниковым, — то сердито вскинул взгляд на Фитина и с плохо скрываемой злостью изрек:

— Тоже мне… нашелся ясновидящий на мою голову… Бумагомарака несчастный… А почему вы позволяете ему подписывать такие документы?! Был бы он вашим замом — другое дело!..

Фитин промолчал: он понял реакцию наркома на фамилию начальника НТР. Дело в том, что Квасников сам рассказывал ему, почему он находится под подозрением у злопамятного Берии. Произошло это в 1940 году, когда коричневая чума фашизма расползлась по всей Европе. Массы людей, спасаясь от гитлеровцев, устремились в другие страны, в том числе в СССР. Для урегулирования вопроса о беженцах в Москве была создана советско-германская Контрольнопропускная комиссия. В нее входили представители многих наркоматов, от НКВД — только Квасников. В выданном ему НКИДом СССР удостоверении указывалось: «…пользуется правом неприкосновенности при многократном переходе советско-германской границы и всеми прочими дипломатическими преимуществами при обмене беженцев в специально предназначенных для этого пунктах». Чаще всего Квасникова направляли в захваченную немцами Польшу, где жило много советских граждан. Однажды к нему обратился неизвестный, который тоже оформлялся на выезд в СССР, и сообщил, что с ним хотел бы встретиться представитель грузинского каталикоса Георгий Перадзе. Квасников, заинтригованный этим предложением как разведчик, дал согласие. Неизвестный назвал дату, время и место встречи. Однако встретиться в назначенный день оказалось не так-то просто: машину Квасникова постоянно сопровождало гестапо, и ему пришлось попросить не посвященного в его планы водителя оторваться от сопровождавшего их «хорха». Когда гестапо на какое-то время потеряло их из виду, водитель высадил Квасникова на многолюдной остановке.

Добравшись до обусловленного места и увидев одиноко стоявшего высокого, крепкого телосложения, аккуратно выбритого мужчину, Квасников подумал, что никакой это не священник, а скорее всего его коллега, непонятно только, из какой спецслужбы. «Не подстава ли это?» — мелькнуло в его голове.

— Георгий Перадзе, — представился незнакомец, крепко пожимая руку Квасникова и улыбаясь ему широкой улыбкой. — У меня к вам большая просьба: передайте вашему наркому Лаврентию Павловичу привет…

— Извините, но вы меня с кем-то спутали, — перебил его Квасников. — Мой шеф Вячеслав Михайлович Молотов. — Вытащив из нагрудного кармана маленькую, бордового цвета книжицу, он протянул ее Перадзе. — Вот мое удостоверение, можете посмотреть. Оно подписано наркомом Молотовым.

— Хорошо, я вам верю, — возвращая Квасникову документ, заметил Перадзе. — И все же вы передайте второму своему шефу от меня привет. Мы в детстве с ним были хорошими друзьями… Скажите, что я от каталикоса.

Вернувшись в Москву, Квасников первым долгом сообщил об этой встрече Фитину. Тот, опасаясь за дальнейшую его судьбу, строго предупредил, чтобы он ничего не говорил наркому о высказываниях Перадзе о его дружбе с ним в детстве и его связях с церковью, считая, что за всем этим скрывается какая-то условность, которая неизвестно чем может для Квасникова обернуться. Он так и поступил: передал Берии лишь привет от Перадзе. Однако коварный нарком заподозрил, что Леонид Романович не договаривает ему что-то, и потому начал прощупывать: не сказал ли ему Перадзе что-нибудь лишнее, не догадался ли Квасников, что тот является его агентом.

Вот и в этот раз, когда Фитин докладывал оперативные документы по урановой проблеме, Берия не преминул пренебрежительно отозваться о Квасникове, чтобы снова «потоптать» его, унизить в глазах начальника разведки. Но видя, что Фитин упорно молчит, Берия взял из папки другой документ и начал его читать:

Сов. секретно
Верно: Потапова. [9]

Справка

на № 6881/1065 от 25.IX.41 г. из Лондона

Вадим [4] передает сообщение Гомера [5] о состоявшемся 16.IX.41 г. совещании Комитета по урану. [6] Председателем совещания был «Босс». [7]

На совещании сообщено следующее.

Урановая бомба вполне может быть разработана в течение двух лет, в особенности если фирму «Империал кемикал индастрис» [8] обяжут сделать ее в наиболее сокращенные сроки.

Представитель Вульвичского арсенала Фергюссон заявил, что запал бомбы может быть сконструирован в течение нескольких месяцев (…).

До последнего времени расчет критической массы производился только теоретически, т. к. не было данных о размере поперечного сечения ядра урана-235. Но в связи с вопросом о быстрых нейтронах имеются доказательства того, что сечение ядра урана-235 и обычного урана отличаются ненамного. Предполагается, что к декабрю будут произведены необходимые измерения.

В ближайшее время намечается проведение опытов по достижению наибольшей эффективности взрыва определением плотности нейтронов в промежутке между соседними массами урана-235.

Три месяца тому назад фирме «Метропилитен виккерс» был выдан заказ на конструирование 20-ступенчатого аппарата, но разрешение на это было дано только недавно. Намечается обеспечение выполнения этого заказа в порядке 1-й очереди.

Фирма «Империал кемикал индастрис» имеет договор на получение гексафторурана, но производство его фирма еще не начала. Не так давно в США был выдан патент на более простой процесс производства с использованием нитрата урана.

На совещании было сообщено, что сведения о лучшем типе диффузионных мембран можно получить в США.

Комитетом Начальников Штабов на своем совещании, состоявшемся 20.IX.41 г., было вынесено решение о немедленном начале строительства в Англии завода — изготовителя урановых бомб.

Вадим просит оценку материалов Гомера по урану.

Прочитав справку, Берия спросил:

— И вы верите этому?

— Да, верю. Гомер — надежный и преданный нам агент…

— Я не об этом, — прервал Фитина Берия. — Я веду речь о достоверности информации. Эта атомная бомба — журавль в небе… А что, если из этой затеи у англичан ничего не выйдет?.. Кстати, где он — этот доклад? Почему вы его мне не показали?

— За ним, Лаврентий Павлович, надо посылать специального курьера. Направлять его по другим каналам очень рискованно…

— Ну так в чем же проблема? Готовьте человека и посылайте.

— У нас некого туда послать — людей в разведке не хватает.

— Тогда пусть Горский договорится с Майским и отправит материалы дипломатической почтой…

— Хорошо, мы подумаем.

— А как обстоят дела с ядерными исследованиями в той же Германии?

— Информации оттуда нет никакой. С началом военных действий мы ликвидировали резидентуру, а нелегалы не имеют доступа к научным исследованиям. Но, как рассказывал Квасников — а он давно уже отслеживает все эти вопросы, — немцев сбрасывать со счетов никак нельзя. Один их дуэт — Отто Ган и Фриц Штрассман — чего стоит! Их открытие в тридцать восьмом году по расщеплению ядра породило исследовательский бум во всем мире.

— Но только не в Америке. Оттуда у нас нет никакой информации. Это лишний раз доказывает, что англичане проталкивают нам свою «дезу», — сердито сверкнув стекляшками пенсне, заключил Берия.

— Нет, почему же, — спокойно возразил Фитин. — Мы уже располагаем кое-какой информацией. Правда, это пока устное сообщение…

— От кого именно?

— От возвратившегося недавно из Нью-Йорка Овакимяна.

— И что он сообщил? — торопил Фитина Берия, который не переваривал его спокойную, рассудительную манеру вести беседу.

— По данным Овакимяна, вернее, его агента из научной среды, еще два года назад Теллер и Сцилард уговорили Эйнштейна подписать подготовленное ими письмо Рузвельту. В письме теоретически доказывалась возможность создания атомной бомбы и разъяснялась ее особая опасность, окажись она в руках Гитлера. Высказывалась также просьба оказать финансовую поддержку экспериментальным работам, без проведения которых немыслимо перевести программу по урану на практические рельсы. Передать это письмо президенту взялся его личный друг и неофициальный советник Сакс. Хозяин Белого дома был потрясен этим письмом. Сакс убедил Рузвельта поддержать теоретические исследования, и в результате в конце того же 1939 года в США был учрежден правительственный Консультативный совет по урану.

— И что у них из этого получилось? Прошло-то уже два года, а они все теоретизируют? И, очевидно, тоже, как англичане, планируют подбросить нам свои фантастические идейки, чтобы втянуть нашу страну в громадные затраты… Нет, Павел Михайлович, мы на это не пойдем! Пусть лучше наши ученые сидят в шарашках и творят там все необходимое для фронта, во имя нашей общей победы. Правильно сказал сегодня товарищ Сталин: данные разведки — это пока сплошная «деза»! Папку с разведданными я оставляю у себя, а вы можете быть свободны.

Получив указания Сталина о проведении научной экспертизы материалов разведки, Берия распорядился направить их во все институты, где велись до начала войны исследования по урану. Положение ученых, которых чекисты разыскали на только в Москве, но и тех из них, кто был эвакуирован в Казань, Алма-Ату, Свердловск, Челябинск и Куйбышев, нетрудно представить: ошибка в экспертизе грозила им смертным приговором. И они выносили обтекаемые письменные заключения:

«Создание урановой бомбы если и возможно, то в далеком будущем…»

«…Возможность получения желаемого результата является весьма сомнительной…»

«…Предложения об использовании урана в качестве взрывчатого вещества являются преждевременными…»

«…Теоретически созданы условия, при которых произойдет цепная реакция взрывного типа, но разработать атомную бомбу можно лишь через пятнадцать — двадцать лет…»

А вот какое заключение на заявку харьковских ученых В. Шпинеля и В. Маслова на изобретение ядерного боеприпаса «откопали» тогда энкавэдэшники в Наркомате обороны. Это заключение было направлено из Радиевого института Академии наук СССР за подписью его директора академика В. Г. Хлопина:

«В настоящее время реакция распада урана экспериментально нигде еще не осуществлена, а лишь принципиально установлена возможность осуществления подобного рода цепной реакции. Практическое использование этой энергии является более или менее отдаленной целью, к которой должны стремиться ученые…»

Косный, чрезмерно подозрительный Берия, чтобы утвердиться в каком-то определенном мнении, решил встретиться с самым авторитетным ученым страны, академиком А. Ф. Иоффе. Тот сказал, что в ближайшее десятилетие создать атомное оружие не представляется возможным. Лишь после этого нарком решил поехать на ближнюю дачу Сталина в Кунцеве.

— Вы были правы, товарищ Сталин, когда говорили о сомнительных данных разведки из Англии, — как всегда, с похвалы вождя начал Берия. — Скорее всего, это действительно была дезинформация англичан с целью вовлечения нас в неперспективное дело…

— А что по этому поводу говорят ученые?..

— Наши ученые, товарищ Сталин, как вы знаете, в связи с войной временно прекратили теоретические исследования по урану. А что касается его применения в военных целях, то они считают, что все это пока не больше чем идея. Чтобы доказать ее осуществимость, потребуется не один десяток лет. И вообще их вывод таков: атомное оружие — это гипотетическое оружие, оно может быть, а может и не быть…

Сталин долго молчал, потом медленно заговорил:

— Да, Лаврентий, сейчас нам не до создания какой-то там супербомбы. Рискованно разбазаривать людские резервы, финансовые средства, научную технику… Но ты следи, что делают в этом плане наши союзники. И меня держи в курсе этих атомных дел…

Тем временем в лондонской резидентуре днями и ночами корпел над сложным техническим переводом семидесятистраничной копии доклада «Мауд Коммитти» молодой разведчик Джерри.

— Ты же инженер, должен понимать, что к чему, — подначивал своего помощника резидент.

— Тут не инженер нужен, а физик, — оправдывался Джерри.

Для него, неспециалиста по атомным делам, многие термины доклада, предназначенного для Уинстона Черчилля, были незнакомы и непонятны. Но делать нечего, и вчерашний выпускник Московского станкостроительного института (в Лондон он приехал всего год назад), закрывшись в кабинете и обложившись словарями и английскими учебниками по физике, вынужден был долгими часами заниматься самообразованием, вникать в суть ядерной проблемы и составлять для себя подсобный самодельный словарик специальных научных терминов.

Закончив перевод, Барковский, по поручению Горского, составил обзорную справку-телеграмму для Москвы:

Москва. Центр. Виктору.
Вадим.

Совершенно секретно.
Подписной № 3436/18.

Сообщаем, что в двух объемистых разделах «Мауд Коммитти» говорится о реальном производстве плутония с помощью реактора.

Доклад включает в себя оценку величины поперечного сечения уранового ядра, чертежи и стоимость опытного завода по разделению изотопов диффузионным методом, разработанным профессором Симоном. [13]

Во второй части доклада представлена смета потребности в электроэнергии и финансах, ориентировочные размеры бомбы, сила взрыва и число возможных жертв. Указывается также, что помимо огромного разрушительного эффекта воздух на месте взрыва будет насыщен радиоактивными частицами, способными умерщвлять все живое.

Данные доклада свидетельствуют о том, что Остров [14] практически готов уже приступить к разработке конструкции и производству урановой бомбы, если будут оперативно изысканы на это соответствующие средства. Однако Остров в связи с ведением войны испытывает в настоящий момент финансовые затруднения и потому обратился к Везувию [15] с предложением о кооперировании дальнейших работ по Горгоне [16] и об обмене информацией. Президент Везувия одобрил предложения Острова и направил его руководителю личное послание, содержание которого нам пока неизвестно.

Саму копию доклада ввиду ее большой значимости и ценности считаем целесообразным направить через курьера. Дату его выезда и условия связи просим сообщить.

Примечание: островитяне обеспокоены тем, что если станет известно о «Тьюб Эллойз» немецкой разведке, то Гольфстрим [17] может подвергнуться сильной бомбардировке и разрушению.

Ответная телеграмма ушла в Англию через две недели:

Вадиму.
Виктор.

Совершенно секретно.

Направляем в качестве курьера Крешина Бориса Михайловича. Встреча в районе Майда Вейл в ранее обусловленном месте 2 октября в 17 часов.

Пароль для связи: «Вам водитель на машину нужен?» Отзыв: «Нет, водитель нам не нужен, я умею сам водить машину».

Когда Крешин прибыл в Англию, Вадим распорядился по-своему:

Крешин остается для работы в секции в связи с нехваткой кадров. Доклад «Мауд Коммитти» отправлен диппочтой.
Вадим 9.Х.41 г.

Прочитав шифровку, Фитин с улыбкой покачал головой: «Обхитрил нас все же Горский, увел хорошего работника. Что ж, наверное, и я бы на его месте так поступил, коль в резидентуре осталось всего три человека. А с другой стороны, он же тоже должен понимать, что разведка после недавних репрессий значительно ослаблена. Ну да ладно, Бог с ним!» — махнул он рукой.

Вскоре из Лондона поступила еще одна шифротелеграмма:

Москва. Центр. Виктору.
Вадим 14.X.41 г.

Срочно. Совершенно секретно.

По имеющимся достоверным данным, в Германии, в Институте кайзера Вильгельма под руководством Отто Гана и Гейзенберга разрабатывается сверхсекретное смертоносное оружие. По утверждениям высокопоставленных генералов вермахта, оно должно гарантировать рейху молниеносную победу в войне. В качестве исходного материала для исследований используются уран и тяжелая вода, производство которой налажено в норвежском городе Рьюкане на заводе «Норск гидро». Мощность завода планируется увеличить до десяти тысяч фунтов в год. Кроме того, немцы заполучили в оккупированной Бельгии половину мирового запаса урана. Всем этим очень встревожено правительство Острова, оно опасается, что Германии удастся раньше, чем союзникам, получить горгону и что в этом случае победная война для Гитлера завершится за каких-нибудь несколько недель.

На другой день Фитину принесли в кабинет толстый пакет с пометкой «Вскрыть лично» с грифом «сов. секретно» — «OB» (особой важности). Это был доклад «Мауд Коммитти», отправленный из Англии дипломатической почтой. В течение двух часов он знакомился с содержимым пакета, пытаясь понять, что к чему, но, так и не разобравшись до конца, пригласил к себе Квасникова.

— Леонид Романович, наконец-то поступили от Горского материалы по урановой проблеме. Те самые, которые докладывались, как тут сказано, вначале министру авиационной промышленности Муру Брабазону, а затем самому Черчиллю. Для меня вся эта физическая «заумь» — темный лес. Поэтому прошу вас ознакомиться со всем этим и подготовить странички на две-три проект записки в инстанцию. Но так, чтобы можно было понять, что к чему.

Досконально изучив доклад «Мауд Коммитти», Кваснико написал проект записки:

Сов. секретно.
Народный Комиссар внутренних дел Союза ССР

Экз. № 1
Л. БЕРИЯ.

Государственный Комитет Обороны Союза ССР

товарищу Сталину

В ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению атомного ядра с целью получения нового источника энергии было начато изучение вопроса использования атомной энергии урана для военных целей.

В 1939 году во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности.

Из прилагаемых совершенно секретных материалов, полученных НКВД СССР в Англии агентурным путем, характеризующих деятельность Уранового Комитета по вопросу атомной энергии урана, видно, что:

а) Английский Военный Кабинет, учитывая возможность успешного разрешения этой задачи Германией, уделяет большое внимание проблеме использования атомной энергии урана для военных целей.

б) Урановый Комитет Военного Кабинета, возглавляемый известным английским физиком Г. П. Томпсоном, координирует работу видных английских ученых, занимающихся вопросом использования атомной энергии урана как в отношении теоретической, экспериментальной разработки, так и чисто прикладной, т. е. изготовления урановых бомб, обладающих большой разрушительной силой.

в) Эти исследования основаны на использовании одного из изотопов урана-235, обладающего свойством эффективного расщепления. Для этого используется урановая руда, наиболее значительные запасы которой имеются в Канаде, в Бельгийском Конго, в Судетах и Португалии.

г) Французские ученые Хальбан и Ковар-ский, эмигрировавшие в Англию, разработали метод выделения изотопа урана-235 путем применения окиси урана, обрабатываемого тяжелой водой.

Английские ученые, профессор Пайерлс и доктор физических наук Байе, разработали способ выделения реактивного изотопа урана-235 при помощи диффузирующего аппарата, спроектированного доктором Симон (…).

д) В основании производственного метода выделения урана-235 помимо ряда научно-исследовательских учреждений Англии непосредственное участие принимают Вульвичский арсенал, а также фирмы «Метро-Виккерс», химический концерн «Империал кемикал индастрис». Этот концерн дает следующую оценку состояния разработки метода получения урана-235 и производства урановых бомб:

«Научно-исследовательские работы по использованию атомной энергии для урановых бомб достигли стадии, когда необходимо начать работы в широком масштабе. Эта проблема может быть разрешена, и необходимый завод может быть построен».

е) Урановый Комитет добивается кооперирования с соответствующими научно-исследовательскими организациями и фирмами США (фирма «Дюпон»), ограничиваясь лишь теоретическими вопросами.

Прикладная сторона разработки основывается на следующих главных положениях, подтвержденных теоретическими расчетами и экспериментальными работами, а именно: Профессор Бирмингемского университета Р. Пайерлс определил теоретическим путем, что вес 10 кг урана-235 является критической величиной. Количество этого вещества меньше критического устойчиво и совершенно безопасно, в то время как в массе урана-235 большей 10 кг возникает прогрессирующая реакция расщепления, вызывающая колоссальной силы взрыв.

При проектировании бомб активная часть должна состоять из двух равных половин, в своей сумме превышающих критическую величину. Для производства максимальной силы взрыва этих частей урана-235, по данным профессора Фергюссона из научно-исследовательского отдела Вульвичского арсенала, скорость перемещения масс должна лежать в пределах 6000 футов/секунду. При уменьшении этой скорости происходит затухание цепной реакции расщепления атомов урана, и сила взрыва значительно уменьшается, но все же во много раз превышает силу взрыва обычного ВВ.

Профессор Тейлор подсчитал, что разрушительное действие 10 кг урана-235 будет соответствовать 1600 тонн TNT. [18]

Вся сложность производства урановых бомб заключается в трудности отделения активной части урана-235 от других изотопов, изготовлении оболочки бомбы, предотвращающей распадение, и получении необходимой скорости перемещения масс.

По данным концерна «Империал кемикал индастрис», для отделения изотопа урана-235 потребуется 1900 аппаратов системы доктора Симона стоимостью в 3 300 000 фунтов стерлингов, а стоимость всего предприятия выразится суммой в 4,5–5 миллионов фунтов.

При производстве таким заводом 36 бомб в год стоимость одной бомбы будет равна 236 000 фунтов стерлингов по сравнению со стоимостью 1500 тонн TNT в 326 000 фунтов стерлингов.

Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

1. Верховное Военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического использования атомной энергии урана для военных целей.

2. Урановый Комитет Английского Военного Кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

3. Усилия и возможности наиболее крупных научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена.

4. Английский Военный Кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

Исходя из важности и актуальности проблемы практического применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза было бы целесообразно:

1. Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном Комитете Обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросом атомной энергии урана.

2. Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования.

Примечание.

Вопросами расщепления атомного ядра в СССР занимались академик Капица [19] — в Академии наук СССР, академик Скобельцин — Ленинградский физический институт и профессор Слуцкин [20] — Харьковский физико-технический институт.

Однако и этот документ Берия не подписал, положил под сукно вместе с папкой, в которой был доклад «Мауд Коммитти».

— Почему мы должны верить этим англичанам?! — возмущенно начал нарком, глядя на Фитина. — У нас же нет никаких подтверждающих материалов! Почему нет ничего, например, из резидентур Нью-Йорка и Вашингтона? Или из той же Канады? Если там тоже ведутся аналогичные исследования, то почему не идет информация оттуда? Где же ваш этот… «ясновидящий» Квасников? Если он затерял атомный след, так накажите его в конце концов! Я попрошу вас, Павел Михайлович, направить в загран-точки телеграммы с напоминанием о прежнем задании. А может, их там и некому получать? Ответьте, почему у нас до сего времени нет резидентов в Нью-Йорке и Вашингтоне? Это же наши главные разведточки, и почему-то именно они работают без руководителей!

— Извините, Лаврентий Павлович, мы не успели доложить вам. В конце октября в Штаты отбывает Василий Михайлович Зарубин. Он будет совмещать должность резидента в обоих городах.

— Но это, я вам скажу, тоже не лучший вариант. Записку товарищу Сталину я не буду подписывать до тех пор, пока вы не получите подтверждающие данные об атомных исследованиях в Америке… Передайте Зарубину, что перед отъездом в Нью-Йорк его может принять товарищ Сталин. Вождя очень интересует, как поведут себя Штаты в тяжело сложившейся для Москвы и всей страны военной обстановке…

Через несколько дней Председатель Государственного Комитета Обороны действительно принял Зарубина вместе с начальником разведки Фитиным. Сталин был, как всегда, немногословен, сказал, что главные усилия разведки в США необходимо направить на то, чтобы помочь Красной Армии выиграть войну с фашистской Германией, и обозначил перед Зарубиным пять конкретных задач:

• смотреть за тем, чтобы правящие круги США не заключили с Гитлером сепаратный мир и не выступили против Советского Союза;

• добывать сведения о планах Гитлера в войне против СССР, которыми могут располагать американские спецслужбы и Министерство обороны США;

• выяснить секретные цели и планы союзников в этой войне, по возможности попытаться установить, когда они намерены открыть второй фронт в Европе;

• добывать информацию о новейшей военной технике;

• отслеживать и вскрывать тайные планы союзников относительно послевоенного устройства мира.

— Что касается других задач, — заключил Сталин, — то их перед вами поставит руководство НКВД и товарищ Фитин.

В тот же день было срочно подготовлено и разослано в закордонные резидентуры ведущих стран мира указание № 26-с. В его основу были заложены выдвинутые Сталиным при встрече с Зарубиным и Фитиным задачи. После отъезда Зарубина в США из Нью-Йорка пришла шифротелеграмма:

Москва. Центр. Виктору.
Лука. [22]

Совершенно секретно.

Связь с Олтманом установлена. Его псевдоним — Луис.

Работает с ним Твен. [21] Перед Луисом поставлена задача: подобрать группу источников, которые могли бы помочь нам в получении информации по немецкой колонии и по вопросам, изложенным в последнем указании Центра № 26-с.

В целях выполнения поставленных перед Луисом задач прошу вашей санкции на предоставление ему возможности проведения самостоятельных вербовок.

С характеризующими данными кандидатов на вербовку ознакомлены.

Прочитав шифровку, Фитин вызвал Г. Б. Овакимяна и показал ему телеграмму:

— Какое решение будем принимать, Гайк Бадалович?

Ознакомившись с содержанием документа, бывший резидент в Нью-Йорке восторженно заметил:

— С Луисом я знаком. У меня о нем сложилось самое благоприятное впечатление. Это во всех отношениях наш человек. Ему можно верить.

— Одно дело верить и совсем другое вменять ему функции вербовщика. Обычно этим делом занимаются кадровые разведчики…

— Я понимаю. Но в порядке исключения, когда по соображениям конспирации невозможно было подойти к интересующему разведку лицу, мы все же иногда поручали вербовки и нашим надежным агентам из числа иностранцев. Возьмите того же Либерала, Звука или Блерио. Они же завербовали для нас много прекрасных агентов.

Фитин на некоторое время задумался, потом сказал:

— Хорошо, Гайк Бадалович, ваша точка зрения мне ясна. Но чтобы иметь собственное мнение о Луисе и окончательно определиться, может ли он выступать в роли вербовщика, прошу подготовить и доложить мне справку-характеристику на него.

— Ясно, Павел Михайлович. Разрешите идти?

— Да, пожалуйста.

Через четверть часа в кабинет Фитина заглянул Квасников.

— Можно, товарищ генерал?

— Вы по какому вопросу?

— Овакимян сказал, что вы просили доложить данные на Луиса?

— Да, я просил подготовить справку-характеристику!

— Она готова.

— Так быстро? — Фитин жестом пригласил Квасникова к столу.

Тот подал ему тоненькую папку. Фитин раскрыл ее и начал читать:

«Коэн Моррис, тысяча девятьсот десятого года рождения. Американец. Холост. Служащий. Член Компартии США. Привлечен к сотрудничеству в 1938 году на идейной основе…»

Дочитав до конца, Фитин поднял на Квасникова взгляд:

— Должен сказать, документ неплохой получился. Но мне хотелось бы познакомиться и с личным делом Луиса…

Так же оперативно было доложено начальнику разведки и дело № 13 676. Оно начиналось с автобиографии, написанной от руки на английском языке, далее шел отпечатанный на машинке и заверенный неразборчивой подписью перевод текста. Это было короткое эссе, подготовленное самим Луисом:

Мои родители — эмигранты. Мать родом из Вильно, отец из местечка Таращи, что под Киевом. Живут они в Нью-Йорке, в районе Гарлема, на Ист-Сайде. В доме у нас часто собирались выходцы из России и Украины и слушали привезенные с собой пластинки, пели народные песни, по праздникам устраивали балы, на которых танцевали польку и гопак. Но больше всего мне запомнились их рассказы о неведомой мне стране — России. Всякий раз, как только они начинали вспоминать о ней, у меня возникало желание хоть одним глазом увидеть родину моих предков. Это желание с возрастом еще больше укреплялось.

Россия в самом деле была не похожа ни на какую другую страну, она являла собой эталон нового, справедливого общества, и потому многие обращали к ней свои взоры. Да и как было не обращать, если весь Запад впадал в состояние глубочайшей экономической депрессии, а юная Русь набирала обороты, смело приступала к осуществлению геркулесовского плана первой пятилетки. Советский Союз был привлекателен для меня еще и потому, что в нем всем предоставлялась работа, а у нас, в Америке, наоборот, процветала безработица. Поэтому, как и многими другими мыслящими людьми Запада, мною в те годы тоже сильно владели идеи социализма, воплощавшиеся в активном строительстве самого свободного общества.

В 1933 году я вступил в Лигу коммунистической молодежи Иллинойского университета, но вскоре был исключен из него за распространение политических листовок, которые мы печатали по ночам, а расклеивали рано утром. В Нью-Йорк я вернулся членом Компартии США. Экономический кризис в тот период начинал уже спадать, но безработица достигала почти 17 миллионов человек. Трудоустроиться где-либо было практически невозможно, однако товарищи по партии нашли мне временную работу — распространение прогрессивных газет и журналов — за пятнадцать долларов в неделю. Потом устроился наборщиком в типографию, работал слесарем на машиностроительном заводе, был служащим в одном из отелей Нью-Йорка.

Тридцать шестой год. Это было время митингов и демонстраций в поддержку республиканской Испании. В Америке, как и во всем мире, шла поляризация сил: с одной стороны — силы мира, прогресса и демократии, с другой — приверженцы реакции, угнетения и тирании. Каждому надлежало тогда сделать выбор: на чьей он стороне? У меня иного выбора, чем добровольно встать на защиту Республики, быть не могло: это соответствовало моим политическим убеждениям. На митинге в Мэдисон-сквер-гарден я, не задумываясь, в числе первых подал заявление о вступлении в Интернациональную бригаду имени Авраама Линкольна…

* * *

В конце 1937 года в одном из сражений при Фуэнтес де Эбро политкомиссар из батальона Маккензи-Панино американец Моррис Коэн, числившийся в списках как Израэль Олтман, был ранен в обе ноги и направлен в барселонский госпиталь.

После выздоровления его пригласили в соседнее с госпиталем двухэтажное здание, окруженное со всех сторон высокой каменной стеной. Когда-то это была вилла богатого испанского аристократа из Сарагосы, теперь в ней размещалась разведывательно-диверсионная школа республиканской армии. На контрольнопропускном пункте его встретил высокий, атлетического сложения мужчина с перебитым носом и короткими седыми усами. Он был в оливкового цвета френче без погон и без каких-либо опознавательных нашивок.

По пути в здание разведшколы, располагавшееся в глубине сада, он сообщил Олтману на прекрасном английском языке с легким американским акцентом о том, что у них обучаются представители двенадцати стран, в том числе и США, что он, Олтман, в связи с перенесенным ранением тоже рекомендован командованием Интернациональной бригады имени Авраама Линкольна в эту школу.

— Спасибо, компаньеро… — Олтман запнулся и вопросительно посмотрел на собеседника: — Простите, как мне вас теперь называть?

— Зовите меня просто — Браун…

Примечание. Под этим именем в Испании работал резидент НКВД Александр Михайлович Орлов, официально являвшийся советником по вопросам безопасности при республиканском правительстве. Под этой фамилией он и вошел в историю советской разведки, хотя ему приходилось быть и Никольским Львом Лазаревичем, и Николаевым Львом Леонидовичем, и Бергом Игорем Константиновичем и, кроме того, использовать многие иностранные имена и фамилии, которые навсегда останутся тайной. А при рождении он был наречен Лейбой Лазаревичем Фельдбингом. Сначала он был на нелегальной работе во Франции, затем в Австрии и Великобритании, в Испании он руководил работой Кима Филби, который был аккредитован при ставке Франко как корреспондент английской газеты «Таймс». Наслышанный о развернувшихся в Союзе массовых репрессиях, в том числе и над сотрудниками разведки, Орлов принял решение не возвращаться в СССР, а если удастся — самостоятельно вести разведработу и продолжать служить своему Отечеству. Вполне обоснованно опасаясь, что в случае нарушения приказа о возвращении в Союз его могут уничтожить, Орлов заранее предусмотрел все необходимое, чтобы вместе с семьей скрыться от террористических групп НКВД, свободно перемещавшихся по Европе.

Предчувствия не обманули Орлова: 9 июля 1938 года в Барселону поступила роковая шифротелеграмма, в которой ему предписывалось прибыть в Антверпен на советский пароход для встречи с представителем Центра. Орлов сразу понял — этот вызов означает только одно: арест. Не успев отослать диппочтой только что подготовленную справку о вербовочной беседе с американцем Олтманом, Орлов передал ее разведчику Стрику, телеграфировал в Москву, что 14 июля он явится на пароход «Свирь», как этого требовал Центр, а сам в тот же день исчез из Барселоны вместе с семьей.

Имея на руках дипломатический паспорт, он получил в Париже канадскую визу и выехал в Америку. Последующие розыски не дали результатов, после чего во всех документах он стал фигурировать как невозвращенец и изменник Родины. А через некоторое время в посольство СССР во Франции было подброшено письмо, на конверте которого не оказалось никаких почтовых реквизитов, была лишь надпись: «Лично Николаю Ивановичу Ежову. Никому другому не вскрывать. От Шведа».

В своем письме Орлов объяснял мотивы, побудившие его обречь себя и свою семью на жизнь изгоев. Он, в частности, писал: «…Факт не открытого вызова меня домой, а организация западни на пароходе уже предопределил все. Я уже был занесен в список „врагов народа“ еще до того, как моя нога ступила бы на пароход.

…Для меня стало ясно, что руководитель отдела в Центре переусердствовал в „чистке“ аппарата и пытался укрепить свою карьеру намерением выдать меня за преступника, которого необходимо ухищрениями заманить на пароход.

…Вся моя безупречная жизнь, полная служения интересам пролетариата и Сов. власти, прошла перед глазами коллектива нашего наркомата. Моя работа в разведке отмечена орденами Ленина и Боевого Красного Знамени…

…Я не трус. Я бы принял и ошибочный, несправедливый приговор, сделав последний, даже никому не нужный жертвенный шаг для партии, но умереть с сознанием того, что моя семья и родственники будут обречены на муки и терзания, — выше моих сил. Если Вы меня и мою семью оставите в покое, я даю клятву: до конца моих дней не проронить ни единого слова, могущего повредить делу, которому посвятил свою жизнь, и никогда не стану на путь, вредный партии и Сов. Союзу. Прошу Вас также отдать распоряжение не трогать моей старухи матери. Она ни в чем не повинна. Я последний из четверых детей, которых она потеряла. Швед».

Это письмо было доставлено в Париж из Канады, где Орлов через некоторое время оформил разрешение на проживание в США. До 1953 года он жил там тихо и незаметно под фамилией Берг. Ужас охватил ФБР, когда оно из открытой публикации Берга «Тайная история сталинских преступлений» узнало, что уже пятнадцать лет в США проживает бывший резидент Главного управления госбезопасности НКВД СССР в звании генерала. Начались многочисленные допросы — жесткие и грубые, что вызывало только сопротивление и ожесточение опытного разведчика-нелегала. Орлов сдержал свое слово — не предал людей, которые с ним работали во имя Родины, не выдал американцам ни одной служебной тайны. А знал Орлов много и многих: и Кима Филби, и Стефана Ланга, и Гая Берджеса, и Дональда Маклина, и десятки других имен, которым суждено еще оставаться в глубокой тайне.

Чтобы факты были абсолютно достоверными и точными, воспроизведем вербовочную беседу, проведенную с Олтманом перед окончанием Барселонской разведшколы, по последней справке Брауна, которая была доставлена Стриком в Москву и впоследствии приобщена в первый том дела № 13 676:

Б. Компаньеро Олтман, я знаю, вы симпатизируете России, и потому буду откровенен с вами.

О. Да, вы не ошиблись: Россию нельзя не уважать только за то, что она вынесла на своих плечах. Я имею в виду борьбу с империализмом, странами Антанты и внутренней контрреволюцией. Это во-первых. Во-вторых, нельзя не уважать страну, которая дала человечеству великие образцы борьбы за свободу. Триста лет монгольского ига, я считаю, для нее не прошли даром. Глядя на Россию, весь прогрессивный мир по-прежнему возлагает много надежд на то, что начато свершившейся в ней революцией. Веря в устройство на земле свободного общества, мы, американские коммунисты, всегда видим поучительный пример Советской России и для себя. Мы исходим из того, что в будущем нужна будет мировая революция. Только она может действительно осуществить наши идеалы. Но такая революция может возникнуть лишь на какой-то базе. Я считаю, единственной такой базой является сейчас Россия. Она же, кстати, и единственная в мире реальная сила, которая по-настоящему борется с «коричневой чумой», распространяющейся сейчас по всей Европе…

Б. Да, компаньеро Олтман, Россия доказала, что способна не только на великое терпение, но и обладает умением вести борьбу. У жизни на этот счет есть хорошие законы: кто за праведное дело, тот всегда побеждает. Мы победили в семнадцатом под знаменем интернационализма при поддержке рабочих всех стран… Но история России на этом не кончается. Продвижение ее по неизведанному пути, уверен, не остановится…

О. Скажите, а вы сами не из России?

Б. Да, я из России.

О. Вы советский разведчик?

Б. Да, компаньеро Олтман, я — советский разведчик.

О. Тогда объясните мне: как понимать, почему в России так много врагов народа? И что удивительно, из самых преданных большевиков?! Из тех, кто в годы революции и после нее отличался крепостью духа и твердостью своих убеждений.

Б. Кого вы имеете в виду?

О. Ну, например, Рыкова… Томского… Бухарина… И, как мне рассказывали, в России недавно расстреляли Тухачевского, Якира и Уборевича. Я пытался узнать, как такое могло произойти, но никто не мог мне дать вразумительного объяснения.

Б. С кем вы вели разговоры на эту тему?

О. С компаньеро Стриком… Компаньеро Альфредом… Компаньеро Гутиером…

Б. И что они вам сказали?

О. У меня сложилось впечатление, что все они верят в то, что в России на самом деле много врагов народа и что с ними расправляются правильно.

Б. Хорошо, компаньеро Олтман. Я попытаюсь вам объяснить, что происходит сейчас в нашей стране. Вам известна лишь малая часть загубленных умных и талантливых людей России. Все дело в том, что Сталин их всегда боялся. Потому он и его подручные из НКВД, вроде Ягоды, Ежова и Агранова, уничтожали и все еще продолжают уничтожать ни в чем не повинных, самых лучших людей страны, причисляя их к разного рода надуманным антипартийным уклонам, оппозициям и блокам. Сталин жил и живет в постоянном страхе за личную власть и потому сеял и сеет его среди народа. Даже нам, разведчикам, как это ни горько сознавать, стало опасно находиться здесь, за рубежом.

Каждый месяц кого-то из нас вызывают в Москву, чтобы арестовать… А некоторые исчезают потом по дороге в Россию.

О. Получается, что Сталин — «русский Франко»?

Б. Да, Сталин — это трагедия для нашей страны.

Сразу после смерти Ленина он начал создавать себе благоприятный плацдарм для диктаторства, освобождаясь от своих соратников по партии. Но я уверен, в России есть здоровые силы. Есть люди сильные, мыслящие, энергичные, они до поры до времени терпят тирана, скрывая свои убеждения, дабы самим не стать очередной жертвой.

О. Ничего не понимаю: государство должно защищать своих граждан, а оно с ними воюет. Воюет с маршалами и учеными, воюет с политическими деятелями и даже со своими разведчиками. Интересно, как же сложится ваша судьба, когда вы вернетесь в Россию? Ведь не секрет уже — Франко близок к победе и скоро всем нам придется покинуть Испанию.

Б. Да, это так. Когда это произойдет, я знаю уже, как мне поступить…

О. Как?

Б. Скорее всего, я не вернусь в Россию, но буду ей верен до конца своей жизни. Мы будем служить ей вместе с тобой отсюда, из-за рубежа.

О. А не рискуете ли вы, компаньеро Браун, вызвать к себе презрение и ненависть друзей, родных, которые, может быть, так никогда и не смогут понять вас и все будут считать вас изменником?

Б. Я много раз думал об этом… Сталин ведь не вечен… Все со временем перемелется и правда восторжествует. И люди будут потом по-другому смотреть на таких, как я.

Примечание. Прочитав эту часть вербовочной беседы Брауна с Олтманом, читатель может усомниться в ее достоверности и в том, что такой опытный и осторожный человек, как Орлов, мог позволить себе вести столь откровенные и потому опасные по тем временам разговоры с малознакомым человеком. Однако надо иметь в виду, что эта беседа происходила незадолго до окончания учебы Олтмана, когда Орлов уже убедился в его лояльном отношении к Советскому Союзу, в его порядочности и надежности. Кроме того, он говорил с ним так откровенно еще и потому, что ему нужен был не просто агент, а идейный борец, с которым можно было бы строить отношения на полном доверии друг к другу, не допуская фальши и обмана. Орлов прекрасно понимал: если он сейчас не скажет всей правды о массовых репрессиях в России, то Олтман, узнав о ней через какое-то время, может прекратить сотрудничество с советской разведкой. Надо также учитывать, что эта беседа происходила за неделю до события, которое он уже безусловно предчувствовал и которое имело столь трагические для него последствия. Теперь, когда читатель уяснил для себя сопутствующие обстоятельства этой беседы, вернемся к ее записи:

Б. На сей раз пришла моя очередь задавать вопросы. Скажите, компаньеро Олтман, почему вы, американец, решили оказывать помощь республиканцам?

О. Потому что я твердо уяснил для себя: если сегодня вспыхнул мятеж против Испанской Республики, то завтра жертвой фашистов может стать любой другой народ. Задумался я тогда и о собственной жизни, о том, что истинно в ней, куда мы идем и чем живем. И понял одно: защищать общечеловеческие интересы — свободу, демократию, мир и справедливость — самый верный путь к счастью. Служа благородной идее, мы тем самым защищаем и себя. Я убежден, что человека всегда делает честным и человечным чистота его помыслов. Поэтому оставаться в стороне от событий в Испании я просто не мог, не имел права.

Б. Я вижу в вас, компаньеро Олтман, единомышленника в нашей общей борьбе. Поэтому хотел бы предложить вам поддерживать с нами постоянный контакт.

О. В каком смысле?

Б. Сейчас я объясню. Вы, очевидно, знаете, что без разведки не может обойтись ни одно государство мира и что во всех разведках существует такое понятие, как сотрудничество. Оно возможно по разным соображениям: по идейным и материальным. В вашем случае речь может идти об идейных мотивах, но мы готовы обеспечить вас и материально, а что касается целей такого сотрудничества с нами, то оно, поверьте мне, будет направлено исключительно на укрепление отношений между США и СССР.

Примечание Орлова. «После моих объяснений Олтман погрузился в глубокое раздумье. Чтобы вывести его из этого состояния, я заговорил с ним о возможном развязывании Гитлером новой мировой войны, что с приходом фашистов к власти Германия превратилась в агрессивное государство, что для советской разведки нет сейчас важнее задачи, как своевременное выяснение планов нападения Гитлера на Советский Союз».

О. Да, компаньеро Браун, главная опасность для всех народов будет исходить от германского фашизма, потому что нацисты откровенно стремятся к мировому господству. Впрочем, и другие западные страны, включая и наши Штаты, одержимы ненавистью к Советам.

Б. Когда люди знают, какая смертельная опасность им угрожает, они сердцем чувствуют, где их враг, а где друг. Сегодня я убедился в том, что вы можете стать другом нашей страны, и потому очень рассчитываю на вашу помощь.

О. Но ведь это связано с большим риском.

Б. Мы сделаем все, чтоб свести этот риск до минимума. При условии, конечно, что вы тоже будете соблюдать конспирацию и точно выполнять наши советы и рекомендации.

О. А вдруг вы поставите меня под удар?

Б. Нет, компаньеро Олтман, мы не подводим своих друзей.

О. О’кей. Чем я могу быть полезен вам?

Б. Вы располагаете хорошими возможностями, но не здесь, а в Штатах. Там ваша помощь будет особенно ценна для России.

О. Ну что ж… Если в трудное для вашей страны время я могу чем-то ей помочь, то… я готов.

Б. Спасибо, компаньеро Олтман. Будем вместе бороться за ее благополучие, но только с разных точек земного шара.

О. Это как понимать?

Б. Очень просто: вы с территории Америки, а я — с позиций Европы. Встречаться в Испании мы больше не будем. Мы продолжим работу с вами в Штатах.

О. Но я очень хотел бы сохранить возможность встреч именно с вами.

Б. Это невозможно. Ничего не поделаешь, компаньеро Олтман, у разведки есть свои законы, и в профессии разведчика, как и во всех других, есть тоже свой кодекс поведения. В соответствии с ним с этого дня я обязан обеспечить вашу безопасность и ни в коем случае не ставить вас под удар. Даже не столько здесь, сколько там, куда вы вернетесь. Ну а в Нью-Йорке вас найдет наш человек. Запомните пароль: «Вам привет от Брауна». Ваш ответ: «Он по-прежнему живет в Зальцбурге?» Ответ: «Нет, сейчас он живет в Гамбурге». После этого вы можете доверять этому человеку. Второй вариант связи — возможное получение вами открытки, в тексте которой должна быть условная фраза: «По делам вашим воздастся вам».

О. Сколько человек будут знать о моем сотрудничестве с советской разведкой?

Б. Здесь вы будете иметь дело только со мною. Кроме меня вас будут знать два-три человека в Центре.

О. Что я должен сделать для России, когда вернусь в Америку?

Б. Пока ничего. Продолжайте как ни в чем не бывало поддерживать дружеские контакты с теми американцами, которые находились вместе в вами в Испании в составе Интернациональной бригады. Особенно с теми, кто будет иметь доступ к военной и экономической информации. У нас, разведчиков, есть хороший девиз: «Плох тот разведчик, который не приобретает для своей страны новых друзей». Неплохо было бы, если бы и вы придерживались этого девиза. Должен заметить, что, как это ни покажется странным, работа наша по сути своей глубоко нравственна и гуманна, ибо от нас вместе будет тоже зависеть — станет ли этот неспокойный мир нашей могилой или Садом всеобщей любви.

Из рапорта Брауна о состоявшейся вербовке

…Давая согласие на сотрудничество с советской разведкой, Луис прекрасно понимал, на что он идет. Уверен, что им двигала не любовь к приключениям, а политические убеждения, верность социалистическим идеалам, делу мировой революции. Уважая такие ценности, как свобода, демократия и мир, он решил посвятить этому всю свою жизнь, внести лепту в построение справедливого общества для всех народов, живущих на Земле…

Этот рапорт был подготовлен Брауном — Орловым за два дня до той роковой шифротелеграммы, после которой он навсегда исчез из Барселоны. Через неделю ее покинул и Олтман — Коэн.

* * *

Продолжая знакомиться с материалами дела № 13 676, генерал Фитин задержал взгляд на последней шифровке, которая по каким-то причинам не докладывалась ему. В ней сообщалось:

В качестве возможного источника нашей секции Луисом рекомендована его жена Леонтина Тереза Пэтке, 1913 года рождения, полячка, родилась в городе Адамс штата Массачусетс. Трудовую деятельность начала с 14 лет. Была детской няней, домработницей, официанткой. В 1927 году вместе с родителями переехала на жительство в Нью-Йорк. В 1935 году вступила в Компартию США. В настоящее время работает на авиационном заводе, где разрабатывается вооружение боевых самолетов.

Луис познакомился с Пэтке в 1937 году, во время одного из митингов в поддержку Испанской Республики…

«Любовь и политика — вещи малосовместимые», — подумал Фитин и стал читать дальше. Вскоре он убедился, что в этом случае все получилось иначе: именно романтический порыв послужил импульсом их знакомства. Леонтину и Луиса объединяло сострадание к испанскому народу, защита добра и справедливости.

«Как и Луис, она тоже хотела записаться в те годы в Интернациональную бригаду имени Авраама Линкольна, но руководители нью-йоркского филиала Компартии США убедили ее в необходимости остаться для работы в Америке», — сообщалось далее в документе из резидентуры.

Прочитав шифровку дважды, Фитин отложил дело на край стола и позвонил Квасникову. Квасников, войдя в кабинет Фитина, увидел на столе личное дело агента. «Генерал, очевидно, засомневался в Луисе», — подумал он.

Но его предположения не оправдались.

— Леонид Романович, — прищурив глаза, начал Фитин. — Почему последняя шифровка с предложением Луиса о возможной вербовке супруги оказалась подшитой в деле без какого-либо ответа? Сколько можно говорить, чтобы неисполненные документы не приобщались к делам?..

— Виноват, товарищ генерал, но мы докладывали ее вашему заместителю Мельникову. Однако он почему-то не наложил никакой резолюции… А вы в то время находились, если не ошибаюсь, в Австрии.

— Да, в Австрии, но надо было подождать моего возвращения и передоложить мне… А вы этого не сделали. Нет, так дело не пойдет. Если вы, как и мой зам, считаете, что женщина не может стать хорошей разведчицей, то наберитесь мужества так и ответить резидентуре. Я понимаю, Луис задал всем нелегкую задачку, но надо решать ее, а не оставлять без ответа. Да, разведка — чрезвычайно опасное занятие. Я готов согласиться с бытующим в разведке мнением, что по своей природе женщина не может быть хорошим тайным агентом. Она больше, чем мужчина, подвержена различным эмоциям. Больше привлекает к себе внимания окружающих… Может даже влюбиться в интересующего разведку человека, дать волю своим чувствам при сближении с ним и выдать доверенные ей секреты. И, между прочим, я не склонен осуждать женщину за это.

Нервное напряжение, в котором постоянно находится женщина-агент, настолько сильно, что она начинает испытывать непреодолимое желание довериться кому-нибудь, поискать сочувствия…

— Не только женщина. Агент-мужчина испытывает те же чувства, — вставил Квасников. — Особенно когда он действует в одиночку или находится на нелегальном положении…

— Вот и давайте исходить из этого, — подхватил Фитин. — Луис понимает, что рано или поздно его жена начнет допытываться: что с ним происходит, почему он постоянно напряжен, скрытен, осторожен? И, не дай Бог, в один прекрасный день она догадается о его тайной связи с нами. Так не лучше ли будет, если мы позволим ему подготовить ее к сотрудничеству с нами? Тем более что она сама работает на объекте, представляющем для нас оперативный интерес.

Лицо Квасникова лучилось довольной улыбкой.

— Честно говоря, мы рассчитывали, что вы или ваш зам наложит нам именно такую резолюцию, — радостно заметил он.

Начальник разведки взял с края стола личное дело Луиса, раскрыл его и на последней странице — это была шифровка из Нью-Йорка — написал:

К вопросу о вербовке вернуться после дополнительного изучения объекта.
Фитин.

Затем он вскинул взгляд на Квасникова и сказал:

— Пусть Твен, у которого Луис находится на связи, познакомится с его женой на какой-нибудь нейтральной основе и составит собственное мнение о ее пригодности к разведывательной работе. И пусть сообщит нам.

— Хорошо, Павел Михайлович, я сегодня же подготовлю в Нью-Йорк такое указание…

— Надо узнать о ней как можно больше… Ее образ жизни, поведение, характер…

— Я понял вас.

Ответ на шифровку пришел из резидентуры через месяц:

Совершенно секретно.
Лука.

Лично т. Виктору.
19 ноября 1941 г.

Сообщаем характеризующие данные на жену Луиса. В процессе ознакомительной беседы у «Твена» сложилось о ней благоприятное впечатление: истинная интернационалистка, активная участница митингов и демонстраций в поддержку Испанской Республики, охотно выполняла различные поручения Компартии США.

Обладает качествами, необходимыми для закордонного источника, — красива, смела, умна, обладает удивительным свойством располагать к себе собеседника.

Иногда излишне эмоциональна и прямолинейна, но мы считаем, что это поправимое дело, — главное — она способна перевоплощаться и играть отведенную ей роль.

В процессе наблюдения за ее поведением в свободное от работы время компрометирующих материалов не получено.

По нашему мнению, она пригодна к сотрудничеству с Артемидой. [32]

 

Из воспоминаний Леонтины Коэн

Когда мы впервые встретились с Моррисом, он показался мне чуть ли не святым человеком. Я предпочла тогда поостеречься его, потому что люди с ликами святых угодников часто совершали такие поступки, что волосы дыбом вставали. Но Моррис вел себя очень галантно, мысли свои и взгляды высказывал смело, не боясь никого. И если они совпадали с мнением других, то в глазах его сразу же появлялось выражение счастья и вдохновения…

Не изменился он и после возвращения из Испании. Такой же был собранный, корректный и неизменно вежливый, но почему-то стал слишком следить за своими словами и поведением. Однажды я сказала ему: «Моррис, будь, пожалуйста, самим собой, будь сдержанным, но не слишком. На слишком замкнутых и осторожных всегда обращает внимание ФБР. Особенно на тех, кто часто и надолго исчезает из Нью-Йорка. Смотри, говорю, не переиграй себя!» Он смущенно улыбнулся и сказал: «Если дама чего-нибудь хочет, у мужчины всегда два выбора: сделать, как она хочет, или поступить наоборот». И тут же оправдание нашел: что он, мол, является страховым агентом и поэтому ему часто приходится разъезжать по всему штату. Что поделаешь, ложь во спасение иной раз дороже правды. Но я, конечно, стала догадываться, что он занимается чем-то тайным, связанным с Советским Союзом. Мои догадки базировались на том, что Моррис очень уж симпатизировал России и со временем стал в осторожной форме интересоваться моим отношением к его просоветским мыслям и убеждениям.

22 июня 1941 года, в день нападения Германии на Советский Союз, у нас состоялась свадьба в небольшом городке штата Конектикут. Мы тогда даже не знали, что началась война Германии с Россией. А когда узнали, спешно вернулись в Нью-Йорк. Моррис очень переживал тогда. Несколько дней он находился в каком-то угнетенном состоянии. А однажды пришел домой с букетом красных роз и украдкой положил их на столик в прихожей, но я это заметила и стала ждать — что же будет дальше. Чувствую, что он вроде бы чем-то поделиться со мной хочет, а сказать не решается. Я поняла, что ему надо задать какой-нибудь вопрос, но язык мой будто прилипал к гортани. Моррис тоже догадался, что я хочу о чем-то спросить, он даже подвел меня к столику с розами. Но сам опять молчит. Вижу, терзают его какие-то сомнения. И вдруг слова у меня будто сами вырвались: «Ну говори же, Бобзи». Но — увы! Он лишь нервозно продолжал топтаться около этого столика…

* * *

 

Из воспоминаний Морриса Коэна

Да, я тогда долго не мог решиться, привлекать или не привлекать Лону к сотрудничеству с советской разведкой. Я, конечно, понимал, что играть и дальше в прятки не имело смысла. А тем более мне к тому времени уже сообщили о принятом в Москве решении, согласно которому я и Лона могли вместе выполнять задания «Твена». Прекрасно понимая, что хорошая супружеская пара — это наилучший вариант для ведения совместной разведывательной работы, я по-прежнему долго колебался: говорить или не говорить ей о своей тайной связи с Россией. Мы ведь с Лоной совершенно разные люди: если она — буря, то я — неприступная скала; она бушует, я — безмятежен. Там, где она нетерпелива, я — снисходителен и спокоен. Она спешит, я — не тороплюсь. И хотя характером я был полной ее противоположностью, для себя я твердо решил: чего бы мне ни стоило, но завербовать ее я обязан. Когда я сообщил ей о своем сотрудничестве с русскими, она обвинила меня чуть ли не в предательстве. Пришлось объяснять, что означает слово «предать». Я считал тогда и сейчас считаю, что если бы я предал ради личных интересов собственную совесть, свои убеждения, изменил бы тем идеям, которые составляют мое кредо, тогда бы другое дело. Или вот говорят: человек предал свою страну, друзей, возлюбленную. Здесь прежде всего надо смотреть на моральные узы. Моя совесть была в те годы замешена так, что я не мог себе позволить умалчивать о том, что правящая верхушка Америки продолжает люто ненавидеть социалистический строй в России, в который я верил тогда. Что США поддерживают фашистские режимы, которые я вообще не приемлю, и потому по своей воле пошел защищать Испанскую Республику. Что американская администрация дает «добро» на разработку и изготовление атомной бомбы, которая могла привести человечество к мировой катастрофе. И если я, видит Бог, отстаивал и боролся за общую заинтересованность, за общую правду и справедливость, в том числе и за веру, то это вовсе не предательство. Наоборот, это был долг истинного мужества. И вот когда я это все сказал Лоне, она, помню, взяла со столика букет роз и молча поцеловала каждый из пяти цветков…

 

Из воспоминаний Леонтины Коэн

Когда надо, Моррис умел провести свою политическую линию. Способ для этого у него был самый простой — он как будто бы и соглашался с твоими доводами и в то же время делал так, что вопрос в конце концов всегда решался в его пользу. Возможно, он добивался этого потому, что его жизненным кредо была всегда борьба за идеи социализма. Еще в юные годы он без оглядки бросился в эту борьбу. В шестнадцать лет примкнул к коммунистическому движению и ни разу не изменял своим убеждениям. Длительное время самостоятельно изучал Маркса, Ленина. Много идейных союзников он, по его рассказам, находил в Испании среди русских. Именно там он окончательно убедился, что борьбу за мир, за идеалы свободы, равенства и братства против всякого рода каст и привилегий надо вести всем народам. Со временем я поняла, что никакого предательства с его стороны не было: вся его биография, его социальные корни и классовые интересы явно противоречили этому. Он хотел лишь привнести в мир свою каплю разумного и очень хотел, чтобы я помогала ему в этом. Он так и сказал: «Ты должна помочь мне, Лона: когда муж и жена будут заниматься одним делом, так будет надежнее и безопаснее для обоих». Когда я спросила: «Зачем русским нужна разведка в Америке, когда у них идет война с Германией?», он, не задумываясь, ответил: «Может, это прозвучит и странно, но для России разведка сейчас — это передовая линия обороны, и потому мы должны помочь ей». «Но ведь это же шпионаж?!» — упрекнула я его. «Мне плевать, как это называется, — ответил он. — Когда идет война и гибнут тысячи, может быть, и миллионы советских людей, то надо не рассуждать, а действовать!»

 

Из воспоминаний Морриса Коэна

Я сумел убедить Лону в том, что посредством шпионажа многие страны испокон веков хотели и хотят знать не только то, что их ждет впереди, но и как лучше обезопасить себя. Что сбором и анализом информации человек начал заниматься еще с незапамятных времен. Что еще за четыреста лет до рождества Христова китайский министр Суньцзы обращал внимание на то, что хорошая разведка важнее самой войны. Что победа в ста битвах не является вершиной полководческого мастерства, вершина мастерства заключается в обеспечении безопасности без сражения. Что возвышение и падение народов и государств зависело от того, насколько хорошо они добывали и использовали необходимую для своего выживания информацию о соседних странах.

Сделав этот исторический экскурс, я попросил Лону никому не рассказывать о нашем разговоре. Сказал, что, только храня строжайшую тайну, мы сохраняем жизнь не только себе, но и тем русским, которые работают в Нью-Йорке. Удивленная моим сообщением, она тогда робко спросила: «А не страшно ли тебе?» Я ответил ей: «Да, страшно, иногда кажется, что каждый прохожий смотрит на тебя и знает, кто ты такой. А тут еще эти навязчивые мысли о том, что тебя могут в любую минуту разоблачить, арестовать…»

Начальник внешней разведки НКВД генерал Фитин, ознакомившись с материалами дела № 13 676, сделал вывод, что Луису и его супруге, которую он сам завербовал, можно вполне доверять. Взяв из специальной папки бланк шифротелеграммы, он тут же сам заполнил его:

Нью-Йорк. Максиму.
Виктор.

Сов. секретно.
2.12.41 г.

Выразите от имени руководства Центра благодарность Луису за плодотворную работу с нами. Оказывайте ему постоянно моральную и материальную поддержку, на денежные средства не скупитесь.

Леонтине присвоен псевдоним Лесли. Ориентируйте ее на получение секретной информации по месту работы — на авиационном заводе, где нас в первую очередь интересуют тактико-технические данные экспериментальных образцов вооружения боевых самолетов.

По имеющимся у нас данным, на смежном Хартфордском заводе по производству авиадвигателей и огнестрельного оружия к серийному выпуску готовится новый авиационный пулемет. Просим разработать операцию с возможным участием Лесли по добыванию необходимого для наших конструкторов образца этого оружия.

Первичная информация об авиационном пулемете поступила в нью-йоркскую резидентуру от Лесли. Она получила ее от молодого инженера Хартфордского завода Аллена Каугилла, который довольно часто приезжал в Нью-Йорк на смежное авиапредприятие, где и познакомился с Лесли. Пользуясь своей приятной внешностью, остроумием и находчивостью, она не только изучала Аллена, но и влияла на него в нужном плане, выведывая при этом «втемную» необходимую секретную информацию.

Поэтому при разработке операции по получению экспериментального образца нового пулемета главная роль отводилась Лесли, которая должна была привлечь для выполнения этого задания симпатизирующего ей американца.

— Женщина ты смелая, решительная, умеющая находить подходы к любому человеку, — инструктировал ее Луис, — вот и используй свое личное обаяние… Попробуй убедить его и сделать готовым выполнить любую твою просьбу… Или подкупить его… Деньги на это, как сказал Твен, будут выделены.

— А если Каугилл откажется и пригрозит разоблачением?

— В нашем деле, конечно, всякое может случиться, к этому тоже надо быть готовым… Но будем надеяться на лучшее. В этом случае, как говорил мой отец, надо уметь анализировать саму обстановку и состояние людей, в ней находящихся. Кстати, его жизненные правила в некоторой степени вполне могут соответствовать заповедям разведки. Вот послушай: «Если ты находишь обстановку неблагоприятной, надо сделать все возможное, чтобы изменить ее в свою пользу». Или вот: «Не бойся сказать „нет“, если что-то тебя не устраивает». «Если чувствуешь, что люди не делают того, что должны делать, не полагайся на них». И особенно важна для нас вот эта заповедь: «Если приходится рисковать, то полагайся только на собственные силы и не рассчитывай ни на кого»…

— Хорошо, хорошо, я согласна рисковать и рассчитывать на свои силы, но если он все же пригрозит мне?..

— Тогда ты напомни ему, что он тоже разгласил тебе служебную тайну. Иначе откуда ты могла узнать о секретном оружии, которое выпускают на их заводе для оснастки военных истребителей? Что за это разглашение его тоже выгонят из фирмы и еще под суд отдадут.

Лесли воспрянула духом и облегченно вздохнула:

— Неплохо придумано, черт подери! В случае чего, так я ему и вмажу!

На встрече Аллен принял ее предложение и согласился за тысячу долларов вынести с территории завода все детали пулемета. Все, кроме тяжелого и длинного ствола, крайне неудобного для выноса. Над этим ломали голову и Лесли с Фрэнком, и Твен с Луисом. Думали об этом и в московских кабинетах внешней разведки. В конце концов родилась идея: если Фрэнк высокого роста и обладает достаточной физической силой, то можно привязать ствол пулемета к спине под верхнюю одежду. Фрэнк вполне подходил к выполнению этого мероприятия: он был высок ростом и довольно крепкого телосложения. Фрэнк успешно осуществил сложную и опасную операцию, а затем в назначенный день и час к нему прибыл из Нью-Йорка Луис. Уложив в футляр от контрабаса ствол пулемета, он в тот же день выехал поездом обратно.

На этом, однако, трудности с доставкой ствола не кончились: «музыкальный инструмент» надо было как-то передать в советское консульство, охраняемое ФБР. Сделать это было тоже непросто, поскольку посторонних людей на территорию консульства не пускали. Оставался один вариант: передать «контрабас» сотруднику консульства где-нибудь за городом. Но все советские граждане, аккредитованные в Соединенных Штатах, находились под наружным наблюдением. Однако и из этой сложной ситуации выход был найден: в негритянском гетто Луис подобрал, как ему показалось, надежного безработного негра и уговорил за определенную сумму передать «контрабас» некоему господину в фиолетовых брюках и длинном клетчатом пальто светло-серого цвета, в руках у которого будет дирижерская палочка. Осуществить эту акцию предстояло на барахолке в районе Гарлема. По договоренности негр не должен был продавать этот «инструмент» ни за какие деньги никому, кроме господина с названными ему приметами. А чтобы не произошло накладки, тот для страховки должен был, обращаясь к обладателю «инструмента», употребить условное слово «сундук». Так и случилось: покупатель подошел к «продавцу» и спросил: «Сколько стоит ваш музыкальный сундук?» После чего, получив дополнительное вознаграждение от «богатого покупателя», негр погрузил «контрабас» в его машину и незаметно покинул барахолку.

Вся операция прошла быстро и без каких-либо сбоев. Экспериментальный образец авиационного пулемета вскоре был доставлен в Москву.

Через некоторое время в Центр пришел короткий отчет о проделанной Луисом работе. В шифротелеграмме, адресованной заместителю наркома внутренних дел, сообщалось:

Москва. Центр.
Максим. [40]

Лично т. Павлу. [38]
Тов. Фитину П. М.

Особой важности. Совершенно секретно.

С учетом указания № 26-с Луисом завербован на идейно-политической основе агент Мортон. В настоящее время он используется в изучении немецкой колонии в Нью-Йорке и в вербовочной разработке активного ее члена военспеца Рихарда. Прорабатываются мероприятия по продвижению Мортона в один из промышленных центров штата Мэриленд, в котором началось производство новых видов вооружения американской армии.

Луисом приобретены еще два источника — Фрэнк и Рэй. От последнего получены особо секретные материалы по радарам и сонарам [39] (чертежи и расчетные данные будут направлены через курьера).

Считаем необходимым информировать также о том, что американская пропаганда продолжает утверждать, что Советским Союзом подписан перед войной предательский пакт Молотова — Риббентропа о ненападении, который позволил Гитлеру легко расправиться с соседними странами. В связи с этим ставится вопрос о прекращении экономических и торговых отношений с СССР. Наиболее реакционные круги США открыто оправдывают нападение гитлеровской Германии на нашу страну и надеются, что немцы и русские обескровят в этой войне друг друга, а США и Англия установят в СССР и Германии послушные им режимы. Кроме того, добытые нами материалы свидетельствуют о том, что руководители США и Великобритании ведут тайные переговоры об оказании помощи Советскому Союзу военной техникой, которая пригодна лишь для оборонительных действий.

Пр. подготовить записку в МИД с сообщением о намерениях США и Англии оказать нам военно-техническую помощь.

Прочитав резолюцию, Фитин бросил взгляд на настольный календарь: на нем была жирно обведена красным карандашом цифра «двадцать ноль-ноль». Вспомнив, что на это время у замнаркома Абакумова назначено оперативное совещание руководящего состава, до начала которого оставалось всего шесть минут, он убрал в сейф документы и вышел из кабинета.

* * *

С совещания у заместителя наркома генерал Фитин вернулся лишь за полночь и сразу же вызвал Овакимяна и Квасникова — раньше трех часов ночи никто тогда из сотрудников внешней разведки с работы не уходил.

Кратко изложив содержание состоявшегося на совещании разговора, Фитин сухо добавил:

— И еще… Мне были высказаны серьезные претензии по организации работы в загранрезидентурах. В частности, по отслеживанию информации оборонного значения. Идет война, гибнут советские люди из-за нехватки военной техники. И допускать здесь сбои, как вы сами понимаете, равносильно предательству…

Квасников и Овакимян переглянулись. Генерал заметил это, но не подал вида и продолжил прерванный разговор в прежней тональности:

— В том, что Советский Союз оказался не готов к войне, есть и наша вина. Мы должны это честно признать… Но я не к тому, чтобы искать конкретного виновника. Тем более этим делу уже не поможешь. Наше Отечество в большой опасности. Поэтому нет сейчас задачи важнее, чем добывание военной информации. Надо особое внимание обратить на получение разведданных о разработке новых видов и типов вооружения. Помните, начальник Управления стратегических служб США сказал, что современная война ведется не только на полях сражений, но и на других фронтах?! Точно так же считает и господин Черчилль… А вот наш уважаемый Горский, находясь под боком у Черчилля, видимо, не слышал его заявления. В последнее время от него вообще не поступает какой-либо информации…

— Извините, Павел Михайлович, — перебил Фитина сердитый Овакимян, — но я с вами не согласен. Если бы все загранточки работали так, как малочисленная лондонская резидентура Горского, то вы не стали бы сейчас высказывать скопом свои претензии ко всему аппарату разведки. Я понимаю, что на совещании вам за нас всех накрутили хвоста и дали новые установки… И это, может быть, справедливо: немец-то уже под Москвой!.. А чтобы отбить его, повернуть вспять, изгнать с советской земли, для этого нужны не только людские силы, но и современное, новейшее оружие. Почти семь лет я проработал в Америке… И вы, Павел Михайлович, очевидно, знаете, что наша резидентура, когда началась война в Европе, добыла огромное количество технических чертежей, схем и описаний новейших видов вооружения.

Овакимян сделал паузу, припоминая что-то еще, потом продолжил свой монолог:

— Я уже не говорю о приборах для определения дальности, скорости и курса цели. Но не все это было реализовано тогда, не все использовалось для создания новой техники и вооружения. Лежит эта ценная информация у нас в отделе невостребованной. А теперь вот, когда петух клюнул, начали наши большие руководители повышать требования к разведке… Ну, а вы, в свою очередь, — к нам, ее сотрудникам. Но на самом деле так не должно быть. Разведчики в поле работают так же мужественно и самоотверженно, как солдаты на войне. Они, поверьте мне, не знают покоя ни днем ни ночью, потому что понимают, что их Родина в опасности. И не надо поэтому предъявлять им какие-то там повышенные требования. Тот же Барковский в Лондоне, не досыпая, спешил, переводил доклад Уранового комитета, а днем бегал на явки с агентами или на встречи с кандидатами на вербовку. И между прочим, как сообщается во вчерашней шифровке, он осуществил вербовку доктора физических наук, специалиста по ядерной физике Керна. В той же телеграмме Горского говорится еще о том, что англичане по урановым исследованиям значительно опережают своих коллег в Штатах. Подтверждают это и американские физики Юри и Пеграм. Недавно они специально побывали в Англии, чтобы узнать, как обстоят там дела по урановой проблеме. А вы, Павел Михайлович, говорите, что от Горского давно нет информации! На сегодняшний день, по моей оценке, это самая активная резидентура…

— Но почему я ничего не знаю о вчерашней шифровке из Англии? — Фитин с упреком посмотрел на Квасникова.

— Мы получили ее вчера где-то в десять вечера, когда вы были на совещании, — спокойно ответил Квасников. — А посему позвольте мне, Павел Михайлович, сказать несколько слов в защиту научно-технической разведки, поскольку речь идет именно о ней и поскольку я возглавляю ее последние два года.

— Да ради Бога!

— Полностью согласен с тем, что сказал Гайк Бадалович, — степенно начал Квасников, — а сейчас я хочу напомнить о том, почему руководство наркомата стало метать громы и молнии в наш адрес. Три года назад в печати, как вы, наверное, помните, появились выступления товарищей Ворошилова, Кагановича и нашего наркома о том, что не этично, мол, воровать секреты у иностранных государств. Высказывалась даже мысль, что советские ученые сами с усами, что они все могут и т. п. В ответ на это некоторые наши резидентуры отреагировали тоже соответствующим образом — стали сворачивать работу по линии НТР. Да и в Центре аппарат НТР полностью разогнали, оставили в нем лишь двух человек — меня и Панина. Тогда все молчали, хотя и понимали, что шло умышленное, ничем не оправданное сворачивание деятельности научно-технической разведки…

— Нет, не все, — не поднимая опущенной головы, буркнул Овакимян.

— Да, вы были единственный человек, кто осмелился отправить Деканозову шифровку в защиту НТР. Если мне не изменяет память, вы объясняли нападки на НТР не чем иным, как некомпетентностью и шапкозакидательскими настроениями наших высокопоставленных особ…

— Совершенно верно, — поднял голову Овакимян, — но ведь после тогдашнего моего заявления мало что изменилось: как держали НТР в черном теле, так и сейчас это продолжается. Вы же по-прежнему остались самым малочисленным подразделением?

— Да, — согласился Квасников, — а требования, как видите, предъявляются по-прежнему повышенные. Это же парадокс! И еще одно противоречие, теперь уже по урановой проблеме. Нами получено шесть достоверных ценнейших информаций, в том числе доклад аж самому Уинстону Черчиллю, в котором обсуждается возможность практического изготовления атомной бомбы. То есть идея создания атомного оружия приобрела уже реальные очертания и приняла характер плановых действий. А у нас эти бесценные материалы не находят реализации, лежат у товарища наркома под сукном. Нам же говорят: давай новую информацию из Берлина, Нью-Йорка и Вашингтона…

— Подождите-подождите, Леонид Романович, — остановил Квасникова Фитин. — Этак можно слишком далеко зайти и… не вернуться. Да, нарком в этом вопросе часто бывает камнем преткновения, но ему с его высоты, наверное, намного виднее. Не забывайте, в какое время поступили к нам все эти действительно архиценные материалы — в один из самых тяжелых периодов войны, когда главным лозунгом страны являлся призыв: «Все для фронта, все для победы!» Да, Лаврентий Павлович сомневается в этой информации и побаивается, как бы наши союзники из Англии не втянули нас в непредвиденные расходы. Доклад английского Уранового комитета, о котором вы говорили, направлен наркомом какому-то независимому эксперту. До сих пор я не знаю, кто это может быть. А ведь смысл этого, как вы сказали, «давай-давай» сводится к тому, чтобы пока накапливать, анализировать, добывать информацию и делать правильный прогноз исследований по урану.

— Чтобы это делать, — вставил Квасников, — надо иметь под рукой добытые разведкой материалы, а не хранить их под сукном у наркома.

Фитин кивнул головой:

— Согласен. Поручаю лично вам, Леонид Романович, как человеку близкому к нашей отечественной науке и наиболее осведомленному в урановых изысканиях за рубежом разработать комплекс мероприятий. В них вы должны предусмотреть следующие вопросы… Запишите, пожалуйста…

Квасников приготовился делать пометки.

— Первое: где предположительно могут вестись разработки атомного оружия. На какой стадии они находятся? Кто из крупных физиков-атомщиков подключен к ядерным исследованиям? Есть ли среди них выходцы из России? В этом случае предусмотреть возможность их изучения. Второе: надо обязательно заложить в план доразведку урановых рудников, предприятий — поставщиков ядерного топлива, строительства новых экспериментальных заводов, лабораторий и цехов. Третье — это получение информации о координации работ между Англией и США… И последнее: невзирая на то, что в Берлине и Париже в связи с войной закрылись наши резидентуры, подумайте о возможности использования там разведчиков-нелегалов по добыванию атомных секретов. Главное сейчас — не сбиться, не потерять атомный след. Теперь давайте вместе определимся, как назвать нам операцию по проникновению в зарубежные атомные центры и то дело, в котором будут накапливаться сведения по ядерной бомбе.

— В Англии разработка такого оружия ведется под кодовым названием «Производство сплавов для труб», — заметил Квасников. — То есть «Тьюб Эллойз».

— А «Тьюб Эллойз», это что такое? — поинтересовался Фитин.

— Это кодовое название уранового проекта, — заметил Овакимян. — Нам надо тоже придумать что-то фантастическое, связанное с названием такого вида оружия, которое несет всему живому на Земле смерть.

— Ну так предлагайте.

— Я предлагаю, — растягивая слова, начал Овакимян, — назвать эту операцию одним емким словом «Энормоз». В переводе на русский оно имеет несколько значений: это что-то такое громадное, страшное и чудовищное. Этим же словом можно назвать и дело.

— А что, неплохо звучит! — воскликнул Фитин. — Можно согласиться.

— Начальству, конечно, виднее: пусть будет «Энормоз», — равнодушно махнул рукой Квасников. — Неплохо было бы, если бы и вы, Гайк Бадалович, подключились к выполнению нашей операции. Как-никак, вы все же долгое время работали в Нью-Йорке, хорошо знаете оперативную обстановку в Америке, состояние агентурного аппарата и тому подобное… К тому же вы доктор химических наук, что тоже очень важно для разработки, связанной с одним из химических элементов таблицы Менделеева.

— Правильное пожелание, Леонид Романович, — одобрил Фитин, — Мы подумаем, как подключить доктора наук к делу «Энормоз». — Он бросил взгляд на напольные часы с огромным латунным маятником: было уже около трех часов ночи, быстро встал и, обращаясь к Квасникову, сказал: — План мероприятий и постановление о заведении дела «Энормоз» я жду от вас через два дня. Сейчас я должен идти на доклад к Берии, а вы вместе с Гайком Бадаловичем возьмите дежурную машину и поезжайте домой. Спокойной ночи.

* * *

Генералу Фитину было неведомо о том, что в это же время, в конце 1941 года, советское посольство в Лондоне открыто, не маскируясь, посетил долговязый и нелепый в своем длиннополом пальто сравнительно молодой человек и попросил провести его к послу Ивану Михайловичу Майскому. Стеснительный посетитель с печальными глазами сообщил послу, что у него имеется для советского правительства важная информация о разработке ранее неизвестного в мире мощного боеприпаса. Что это суперсекретное оружие разрабатывается втайне от своего союзника — СССР, и потому он решил эту несправедливость исправить: готов информировать советских товарищей по этому вопросу.

Посол Майский, который был заранее извещен о возможном приходе к нему на прием немецкого ученого-эмигранта доктора Клауса Фукса, попросил его рассказать о себе.

Фукс сообщил послу, что ему тридцать лет, что родился он в семье немецкого священника неподалеку от города Дармштадта, Закончил Лейпцигский университет по курсу «математика и теоретическая физика», был членом Социалистической и, нелегально, Коммунистической партии Германии. Осенью 1933 года, спасаясь от разгула фашизма и гитлеровских репрессий, эмигрировал в Англию и направлен был на работу к профессору Бристольского университета сэру Нэвиллу Фрэнсису Мотту…

— Мотт стал сейчас Нобелевским лауреатом, членом Королевского научного общества и директором Кавендишской лаборатории, — пояснил он.

Далее Фукс рассказал, что в 1936 году он по рекомендации профессора Мотта поступил в аспирантуру Эдинбургского университета на кафедру эмигрировавшего из Германии выдающегося физика XX века Макса Борна. Что развязанная нацистской Германией война в Европе в одно мгновение превратила пользовавшегося сочувствием немца-эмигранта Клауса Фукса во «враждебного иностранца». Что его прошение о принятии британского подданства было аннулировано, а сам он, как и 70 тысяч других беженцев-немцев, подлежал в 1940 году интернированию и ссылке в лагерь на отдаленный остров Мэн в Ирландском море. Фуксу как молодому талантливому ученому пытались тогда помочь и Нэвилл Мотт, и Макс Борн, но безуспешно.

Страх англичан перед «пятой колонной» оказался настолько сильным, что он заставил их еще больше перестраховаться и отправить всех «враждебных иностранцев» и военнопленных итальянцев туда, где они уже никоим образом не могли причинить никакого вреда — одних тогда перебросили в Австралию, других — в Канаду. Фукс попал в пригород Квебека — в Шербрукский лагерь. Здесь у него появилось больше свободного времени, и он начал переписку со своей родной сестрой Кристель Хейнеман, проживавшей в то время в американском университетском городке Кембридж под Бостоном. Узнав из письма, что Клаус Фукс находится в Канаде за колючей проволокой, она, не раздумывая, обратилась за помощью к брату своей подруги, известному канадскому ученому, профессору математики Кингстонского университета Израэлю Гальперину. Тот внес его имя и фамилию в свою записную книжку, но сделать для него так ничего и не смог — не в его силах это было.

Через полгода, когда Уинстон Черчилль понял, что антинацистски настроенные немецкие эмигранты могут оказаться очень полезными в борьбе с Гитлером, все они были выпущены на свободу. Благодаря своему великому учителю Максу Борну Фукс попал в первую партию интернированных, направлявшихся в Англию. И именно в это время другой известный ученый, Рудольф Пайерлс, остался без своего ближайшего помощника Отто Фриша, который был переведен а Ливерпульскую исследовательскую группу Дж. Чедвика. Узнав, что Фукс находится в Англии, Пайерлс направил ему официальное письмо с предложением принять участие в «одном военном проекте». Не подозревая, что речь идет о программе создания урановой бомбы, Фукс согласился. В ходе же работ над проблемой разделения изотопов природного урана, а затем и проведения исследований в области гидродинамики газодиффузионного процесса Фукс понял, что волею судьбы он оказался непосредственным участником пролога страшной драмы, в финале которой может исчезнуть все человечество и вся созданная им мировая цивилизация. Вот тогда-то он и встал перед серьезным нравственным выбором: продолжать работу по созданию атомной бомбы, направленной якобы только против Гитлера, или отказаться и уйти из Бирмингемской лаборатории. На его решение повлияли события конца 1941 года, когда фашисты вышли к Москве и многим в Англии казалось, что коричневую чуму ничем не остановить. Зная, что активная работа немецких ученых над созданием атомной бомбы форсировала подобные изыскания в Англии, Франции и США, и понимая, как важно не дать немцам первыми получить это чудовищное оружие, Клаус Фукс решает остаться участником проекта «Тьюб Эллойз». Одновременно он принимает твердое намерение периодически информировать русских пока только о результатах своих собственных исследований и в конце 1941 года решает отправиться из Бирмингема в Лондон, чтобы посетить советское посольство.

После этой встречи с немецким ученым посол Иван Майский поставил в известность о предложении доктора Клауса Фукса помощника военного атташе Семена Кремера. Военный разведчик заинтересовался «доброжелателем» и через своего знакомого, иногда посещавшего советское посольство в Лондоне, тоже немецкого антифашиста, одного из руководителей Компартии Германии Юргена Кучинского обусловил с ним встречу.

— Я хочу вам помочь, — заявил Кремеру Фукс. — Ваша страна должна иметь для противовеса свою атомную бомбу. Мне, как участнику ее разработки, хорошо известно, что делается уже по этой проблеме в Англии. Можете верить мне, я — коммунист по убеждению и очень хочу вам помочь…

Военному разведчику показался странным этот бесхитростный поступок близорукого, с печальным выражением лица молодого худощавого человека, больше похожего внешним видом на сервантесовского Дон-Кихота, чем на ученого. Кремер решил проверить — «не подстава ли это изощренной и коварной СИС». Следующую встречу он назначил через три недели в другом месте. Но второй контакт Кремера с Клаусом Фуксом в силу неизвестных обстоятельств не состоялся — кто знает, возможно, советский разведчик и в самом деле уверовал, что это была подстава или спланированная на будущее провокация, и потому не вышел на связь. После этого Фукс снова обратился за советом к Юргену Кучинскому. Тот дал ему связь через свою сестру Урсулу с Семеном Кремером.

На возобновленной встрече через связника Соню Фукс передал копии документа о газодиффузионном методе разделения изотопов и о начавшемся строительстве для этих целей завода в Северном Уэльсе под кодовым названием «Долина». Тогда же Фукс назвал имена крупнейших физиков Европы, которые, как и он, спасаясь от фашизма и гитлеровских репрессий, эмигрировали в Англию и стали работать над атомным проектом. Это были А. Эйнштейн, Л. Сцилард, Э. Ферми, Э. Сегре, Д. Франк, М. Борн, Г. Бете, Э. Вигнер, Э. Теллер, Р. Пайерлс, О. Фриш и многие другие.

Так была установлена постоянная связь с Фуксом.

Когда сведения от Фукса поступили к наркому Берии, тот был страшно удивлен, что их получила не резидентура НКВД, а ГРУ Красной Армии.

Вызвав П. М. Фитина, Берия поставил перед ним вопрос о передаче Фукса на связь сотрудникам лондонской резидентуры.

— Но военная разведка вряд ли согласится передать нам такой ценный источник, — усомнился Фитин.

— Пусть Горский по-хорошему переговорит с генералом Скляровым, — заметил нарком и тут же пригрозил: — В случае чего пусть намекнут, что лучше не доводить дело до моего вмешательства…

Фитин все понял и принял указание наркома к исполнению. Впоследствии доктор Клаус Фукс стал фигурировать в материалах дела «Энормоз» как агент Чарльз.

Тогда же, в феврале 1942 года, разведка получила сведения о том, что французский ученый-атомщик Фредерик Жолио-Кюри во время вторжения немцев в Париж не покинул свою страну и принял активное участие в движении Сопротивления, превратив свою лабораторию в арсенал парижских маки.

Однако по-прежнему не поступало никаких сведений лишь из Германии. Центр был обеспокоен этим, потому что ранее эта страна шла впереди других по исследованию урана в военных целях. Об этом свидетельствовали и необычные записи в виде формул и графиков по урану и тяжелой воде, которые были обнаружены 22 февраля 1942 года в сумке у убитого под Таганрогом немецкого офицера инженерных войск. По предположению уполномоченного Государственного Комитета Обороны по науке С. В. Кафтанова, фашистский офицер прибыл на оккупированную территорию юга России для поиска урановых месторождений.

В мае того же года в ГКО поступает с фронта письмо Флерова на имя Сталина:

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Вот уже 10 месяцев прошло с начала войны, и все это время я чувствую себя в положении человека, пытающегося головой прошибить стену…

…Знаете ли Вы, Иосиф Виссарионович, какой главный довод выставляется против урана? — «Слишком здорово было бы».

…Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных ученых и кое-где даже их опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку…

На первое письмо и пять телеграмм ответа я не получил.

Это письмо последнее, после которого я складываю оружие и жду, когда удастся решить задачу в Германии, Англии или США. Результаты будут настолько огромны, что будет не до того, кто виноват в том, что у нас в Союзе забросили эту работу…

Послание Флерова было направлено на рассмотрение Л. Берии — как члену ГКО. Тот решил показать начальнику разведки, наложив синим карандашом резолюцию на подколотом к письму листочке:

т. Фитину П. М.!

Прошу проанализировать предложения ученого-фронтовика в совокупности с теми материалами, которые у нас имеются по делу «Энормоз», и доложить к 25.05.42 г.

По результатам анализа всех сведений по урановой проблеме Фитину была доложена Квасниковым и Овакимяном обобщенная справка, в выводах которой говорилось:

1. Письмо физика Флерова может стать дополнительным импульсом к решению вопроса о начале работ в Советском Союзе. Но само по себе оно вряд ли возымеет действие на руководство страны, потому что фамилию ученого-фронтовика мало кто знает. Письмо сыграет свою роль, если доложить его т. Сталину вместе с другими разведывательными материалами: в первую очередь это агентурные донесения из Англии Листа и Чарльза, шифровка о поездке в Англию американских ученых по урановой проблеме и радиограмма Ш. Радо по поводу германских ядерных исследований;

2. Учитывая, что в нашей стране крупные ученые не очень-то верят, что в ближайшем будущем можно создать атомное оружие, полагали бы целесообразным вышеперечисленные документы направить для оценки не светилам отечественной науки, а сравнительно молодому, честному и уже довольно известному в ядерной физике ученому.

Фитин, закончив читать справку, бросил взгляд на Квасникова:

— А кто им мог бы стать, по-вашему? Не забывайте при этом, что материалы-то у нас совершенно секретные…

— Потому-то они, очевидно, и лежат мертвым грузом у наркома, — улыбнулся Леонид Романович. — Что касается молодого компетентного ученого, то по этому вопросу пусть лучше ответит Гайк Бадалович…

Начальник разведки перевел взгляд на Овакимяна. Тот с готовностью откликнулся:

— Да, я мог бы переговорить по этому поводу с учеником академика Иоффе доктором наук Курчатовым…

— У вас что… есть прямой выход на него или вы лично знакомы с ним?

— Да, у меня есть прямой выход на него… Но сейчас, на мой взгляд, надо как-то убедить наркома, чтобы он с должным пониманием отнесся к нашим материалам по урановой проблеме. Надо убедить его в том, что это далеко не «деза» из-за кордона, а реальность.

Мы должны сделать все, чтобы нарком поверил в то, что там, на Западе, уже развернуты работы в этом направлении… Что задача создания атомной бомбы решаема и в нашей стране… Что у нас есть для этого собственный научный потенциал, есть прекрасные ученые… А когда он поверит в это дело, то легче будет проталкивать идею и на самый верх. Проект записки в ГКО нужно подписывать не одному наркому, но и кому-то еще из именитых ученых-физиков. Тому же, скажем, Семенову… Или Капице… Ведь вы знаете, что и на Рузвельта, прежде чем приступить к разработке атомной бомбы, было оказано давление через знаменитого Эйнштейна…

— Ну о чем вы говорите, Гайк Бадалович? — прервал Овакимяна Фитин. — Нарком не потерпит рядом со своей фамилией ничьей другой…

— А что же тогда делать?

Фитин сначала поежился, потом улыбнулся и сказал:

— Будем готовить другой вариант записки, но на имя вождя и за подписью одного, но зато очень сильного, нашего «железного» наркома…

К тому времени подоспело еще одно разведдонесение из Англии.

В нем Клаус Фукс сообщал о том, что разработанным лично им газодиффузионным способом разделения изотопов урана заинтересовались ученые США, что они готовы приехать в Бирмингем специально для того, чтобы обсудить с ним детали его проекта. Что канадское правительство тоже принимает участие в секретнейших работах по урану и что оно дало согласие на строительство завода промышленного производства ядерного горючего.

Только теперь, когда в один пакет сошлись толстая тетрадь, обнаруженная в сумке убитого офицера, второе письмо Флерова с фронта, радиограмма Ш. Радо из Швейцарии и сообщение К. Фукса из Лондона, Берия выехал в Кремль.

Сталин после ознакомления с материалами разведки серьезно задумался: «Как же так? Молотов говорил, что с послом Великобритании Стаффордом Криппсом достигнута была договоренность об оказании взаимной поддержки и помощи друг другу во всех военных разработках, и вдруг… Неужели английская сторона „забыла“ проинформировать нас об этом?» Сталин вышел из-за стола, раскурил трубку, прошел вдоль стены и, остановившись около огромной карты Европы, долго смотрел в верхний левый угол, где находилась Англия, потом перевел тяжелый взгляд на стоявшего в центре кабинета Берию:

— Проходи, садись, Лаврентий. В ногах правды нет… Как нет ее и в твоей лысой голове.

Берия внутренне содрогнулся: он понял, что Сталин им недоволен. Медленно подойдя к столу, Берия опустился в кресло.

— Англия — наш союзник, она должна быть заинтересована в разгроме фашистских войск… Не дезинформация ли это опять?.. Ты вот скажи мне, Лаврентий, почему англичане решили поделиться с Америкой результатами своих научных исследований?

Берия просиял: он знал, что сказать.

— Дело в том, товарищ Сталин, что Черчилль, по-моему, пришел к убеждению: в стране, уязвимой с воздуха от немецкой авиации, разворачивать и дальше работы по атомной бомбе чрезвычайно опасно. Но есть и другая версия, которая изложена в шифровке из Лондона. Англичане, по-видимому, действительно поняли, что им одним не осилить создание атомной бомбы, и потому решили вести эти работы совместно с американцами.

— Значит, это оружие, надо полагать, будет направлено и против нас. — На лице Сталина еще ярче проступили следы оспин, взгляд потяжелел, стал пронзительным, испытующим.

Берия прекрасно знал, что означал такой взгляд: недоверие. В такие минуты вождь был непредсказуем, грузинский акцент в его речи становился еще более заметным. Чтобы как-то успокоить самого себя, Сталин добавил:

— Но вы и ваши заместители не раз убеждали меня, что разведке не всегда можно верить. Что многие ее сотрудники — это ставленники «врагов народа».

Сталин, перейдя на «вы», как бы напоминал, что это по его, Берии, инициативе были арестованы и расстреляны десятки преданнейших Родине чекистов, работавших до войны за рубежом.

— Да, товарищ Сталин, в тот период разведка вела порой двойную игру, использовала даже сомнительные источники. Поэтому мы вынуждены были основательно почистить закордонные резидентуры… А с другой стороны, некоторые из них, по-моему, могли бы и заслуживать вашего доверия…

Берия умышленно не договорил. В его словах содержался скрытый намек на то, что и вождь должен нести ответственность за репрессивные меры к разведчикам в предвоенные годы, поскольку многие из них были уничтожены по его личному указанию. Что поводом к расправе над ними служило то, что развед-донесения противоречили воззрениям Сталина на вероятное развитие событий в Европе. Накануне войны разведка была практически обезглавлена, а ее загран-аппараты почти полностью разгромлены. Тех же, кто, опасаясь за свою жизнь, под различными предлогами откладывал свой приезд в отпуск или отказывался возвращаться в Москву, при помощи различных ухищрений насильно заманивали в Россию и уничтожали. Атмосфера недоверия и подозрительности распространялась и на закордонные источники. Многие из них необоснованно обвинялись в «двойной игре», им вменялось в вину, что они были привлечены к сотрудничеству «врагами народа» и поэтому считались ненадежными и опасными. Лишь после нападения Германии на Советский Союз Сталин пересмотрел свое отношение к разведывательной информации, однако был по-прежнему далек от признания необоснованности своего недоверия, которое он проявлял ранее.

Сталин еще раз молча прошелся по кабинету, потом остановился и стал раскуривать трубку. Курил он мало, обычно затягивался раз-друтой и, когда трубка гасла, продолжал держать ее в левой руке.

На сей раз Сталин размышлял о чем-то своем, не обращая внимание на Берию, — как будто его и не было. Потом сказал:

— Материалы разведки, кажется, высвечивают нам то, чем мы должны теперь заниматься. Второе письмо Флерова убеждает меня в этом… Но прежде чем принять решение, надо посоветоваться с учеными. Я попрошу тебя, Лаврентий, пригласить ко мне академиков Капицу, Семенова, Хлопина и Вернадского. Назначим встречу на послезавтра.

— Но они же находятся далеко за пределами Москвы, — возразил было Берия.

— Что ты хочешь этим сказать? — Сталина никогда не интересовало, где или в каком состоянии находится нужный ему человек, при любых обстоятельствах он должен быть у него в назначенный день и час.

— Извините, товарищ Сталин, но успеют ли они к послезавтра?

— Ничего, успеют. Пошлите за ними самолет.

* * *

После встречи Сталина с учеными-физиками, на которой было дано поручение Берии подготовить специальное заседание ГКО по вопросу создания в СССР атомной бомбы, в Москву поступила из Нью-Йорка шифротелеграммы:

Совершенно секретно.
Максим.

Лично т. Виктору.

К Луису обратился случайно встретившийся в метро знакомый, молодой ученый Артур Филдинг. [47] Узнав, что Луис работает в Амторге, он попросил познакомить его с кем-либо из сотрудников Артемиды. [48] Сам он уже не раз искал конспиративные подходы к гражданам Аттики. [49] Но выходить на них опасался, боясь попасть в поле зрения Спрута. [50] При этом Филдинг рассказал Луису о том, что он работает в особо секретной Металлургической лаборатории Чикагского университета. Главная ее цель — подготовка производства плутония в широком масштабе для его использования в горгоне. По заявлению Филдинга он готов сообщить очень ценную информацию.

Филдинг является крупным физиком, занимающим одну из ключевых должностей в Метлабе. [51] В Тире он будет находиться еще две недели. В процессе беседы у Луиса сложилось положительное впечатление о Филдинге и твердое убеждение, что он действительно намерен помочь Аттике.

Учитывая это, полагали бы возможным поручить Луису его вербовку. Аналогичные задания он уже выполнял, и весьма успешно.

Просим срочно, с учетом короткого времени пребывания Филдинга в Тире, рассмотреть и санкционировать данное предложение.

Прочитав шифровку, начальник разведки П. М. Фитин бросил прищуренный взгляд на принесшего ему документ Л. Р. Квасникова.

— Ну что будем делать, Леонид Романович?

— Такого шанса упускать нельзя! Иначе нам этого не простят!

— А кто не простит? Кого вы имеете в виду? Лаврентия Павловича?

— Да нет, наших потомков.

— Нам бы до завтра дожить, а уж с потомками мы как-нибудь поладим, — мрачно заметил Фитин. Он помолчал секунды две, потом спросил: — А если это провокация?.. Или подстава?.. Или организация двойной игры?

— Не думаю… Хотя, конечно, все может быть. Но давайте трезво смотреть на вещи. Много ли мы знаем случаев, чтобы ученые такого высокого уровня сами предлагали свои услуги иностранной державе?..

— Ну почему же! А Клаус Фукс? — он ведь тоже предложил нам свои услуги.

— Да, это так. Но я не могу себе представить, чтобы такие крупные ученые, как Филдинг и Фукс, согласились бы участвовать в провокации. Я это исключаю! Тут может быть две версии: или они осознали свою ответственность за последствия, к которым приведет создание атомной бомбы, или разочаровались в целях, которые они преследовали, соглашаясь участвовать в новом проекте. Скорее всего, они не хотели ждать, когда начнут падать на Землю урановые бомбы, когда в один миг будут гибнуть сотни тысяч, а может быть, и миллионы людей. Да, их замысел мне ясен: если не будет взаимного сдерживания, равновесия страха, то рано или поздно это приведет к атомной катастрофе. На этот счет на Кавказе есть хорошая мудрость: один меч удерживает другой в ножнах. Силу нужно отражать силой. Это будет особенно важно тогда, когда монопольное владение урановой бомбой может действительно стать искушением применить ее.

Фитин, кивнув, долго смотрел на Квасникова, потом, стряхнув оцепенение, медленно заговорил:

— По-моему, и Фукс, и Филдинг руководствуются своим пониманием нравственных критериев. У каждого из них есть какая-то своя философия. Понимаешь, Фукс впоследствии объяснял свой поступок тем, что у него вызывала негодование двуличная политика США и Англии, правительства которых, несмотря на массовые призывы во многих странах мира, все еще открывают второй фронт для оказания помощи Красной Армии. И вообще он, как коммунист, симпатизировал Советскому Союзу. Пока американцы и англичане тянули с решением вопроса о втором фронте Клаус Фукс, как бы открывая его, решил нам помочь. Он так и заявил: «Считайте, что я участвую с вами в борьбе с фашизмом». Вот основная мотивация его поступка…

— Да, это была его мораль, — заторопился Квасников, — простая человеческая мораль ученого-интернационалиста.

— Так оно и есть, — продолжал Фитин, — когда человечеству грозит опасность, люди объединяются, консолидируют свои силы… А вот чем руководствуется Филдинг, мы узнаем только после его вербовки. Но меня сейчас волнует другое: я пытаюсь понять, как он мог пойти на такой огромный риск? Малейшая же ошибка, и он окажется на электрическом стуле…

— Вы правы, Павел Михайлович. Но, как сказал один римлянин: лучше умереть одному, лишь бы процветали миллионы. Кто знает, может, как раз в этом и заключается его философия…

— Может быть, — согласился Фитин. — Неплохо было бы собрать на него побольше сведений и выяснить, насколько он надежен.

— Это сможет сделать только Луис… Но уже после того, как наладит с ним регулярную работу. Кроме Луиса, у нас там нет никого, кто мог бы знать Филдинга.

— А Фукс? Он же может знать его и сообщить необходимые о нем сведения.

— Но Фукс-то находится в Англии, а Филдинг — в Америке. Да и времени для проведения проверочных мероприятий у нас уже нет. До отъезда Филдинга из Нью-Йорка осталось всего десять дней. А надо еще успеть подготовить Луиса к вербовочной беседе.

Генерал Фитин мягко произнес:

— Да, Романыч, умеешь ты уговаривать начальство. Ладно, я принимаю твои доводы, но учти, если произойдет прокол, отвечать будем вместе.

— О чем вы говорите, Павел Михайлович! — воскликнул Квасников. — Положитесь на мою интуицию: я убежден, что все будет о’кей!

— Ну, хорошо, готовь Зарубину шифровку с нашим согласием.

* * *

После того как была получена санкция Центра на вербовку Филдинга, Луис договорился с ним о встрече на улице Гранд Конкурс у ресторана «Александере». Затем они переехали в овощной магазин отца Луиса, где и состоялась вербовочная беседа. Запись этой беседы на английском языке приобщена к делу «Энормоз», а в русском переводе — к седьмому тому дела № 13 676:

Луис. Дорогой Артур! Мне поручено от имени соответствующего советского ведомства обсудить твое предложение и уточнить несколько вопросов, представляющих для них определенный интерес.

Филдинг. Пожалуйста, я готов. Но перед тем как начать эту беседу, мне хотелось бы знать: почему никто из этого ведомства не пожелал встретиться со мной лично? Если они полагают, что я не тот, за кого себя выдаю, то мне ничего не остается, как прекратить разговор и уйти.

Л. Не следует этого делать. Тем более сейчас, когда предусмотрено все, чтобы наша встреча была безопасной прежде всего для тебя.

Ф. Хорошо, я жду твоих вопросов, Моррис.

Л. Скажи, что побудило тебя, Артур, обратиться к русским и какую именно информацию ты хотел до них довести?

Ф. Чтобы наша беседа была свободна от недоверия, можешь посмотреть содержимое моей папки. Я думаю, они это оценят. И передай им, что я вхожу в группу ученых, которая занимается изучением физики атомной бомбы.

Л. Кому пришла в голову идея создания этого страшного оружия?

Ф. Трудно сказать… Первыми были немцы… Позднее не кто иной, как венгерский ученый Сцилард, бежавший из Европы от преследований фашистского режима, выступил инициатором соглашения между учеными-атомщиками о прекращении публикования материалов по проблемам ядерной физики. Он же уговорил Альберта Эйнштейна подписать предостерегающее письмо президенту Рузвельту. В нем говорилось: если немецким ученым удастся создать свою атомную бомбу, то, когда она окажется в руках гитлеровских нацистов, будет уже поздно. На этом основании многие наши физики, в том числе и ученые, эмигрировавшие из Европы, попросили у президента финансовой поддержки для проведения собственных исследований по урану. В конце прошлого года Белый дом пошел на это и выделил, насколько мне известно, довольно крупную сумму.

Л. И что же затем последовало?

Ф. Основной целью всех лабораторных исследований являлось осуществление управляемой цепной реакции в уране-235 — редком изотопе урана, содержащемся в природном уране в количестве менее одного процента. Этот изотоп обладает способностью легко делиться, чего лишен составляющий основную массу урана изотоп с атомным весом 238. Таким образом, была определена основная проблема — разработка промышленного процесса получения вещества, которое до этого получали лишь в микроскопических количествах. Одна из главных задач — это точное определение количества нейтронов, необходимых для осуществления реакции деления. Но это одна сторона медали — чисто научная, а другая — военная — заключается в том, что мы должны работать ускоренными темпами, чтобы создать оружие раньше наших противников.

Л. Хорошо, Артур, это мне понятно. Но давай вернемся к вопросу, который я задал тебе в начале нашей встречи.

Ф. Извини, Моррис, но я что-то запамятовал. Напомни, пожалуйста.

Л. Я поинтересовался мотивами, побудившими тебя обратиться ко мне по вопросу передачи русским секретной информации.

Ф. Полагаю, что тебе, Моррис, нетрудно будет меня понять в этом вопросе. Дело в том — и ты это знаешь, — я всегда был не согласен с теми, кто считает ошибкой истории появление на карте социалистического государства. Еще больше не согласен с теми, кто рассчитывает на возможность исправления этой ошибки с помощью германского фашизма или атомной бомбы. Особенно возмущает меня то обстоятельство, что военные круги Америки пошли на явный обман. Собрав лучших физиков не только своей страны, но и всего мира, они начали разрабатывать урановую бомбу якобы для достижения победы над Японией. Но на самом-то деле это не так: японцы напали на Перл-Харбор, как известно, седьмого декабря сорок первого года, а решение Белого дома о выделении средств и ресурсов на создание атомного оружия было принято шестого декабря. То есть на день раньше! О чем это говорит? О том, что все это принималось независимо от развития событий на Тихом океане. И все это только лишний раз разоблачает далеко идущие политические цели военных.

Л. А тебе и другим ученым не приходила в голову мысль вообще отказаться от разработки атомной бомбы?

Ф. Приходила! Но что это даст? На мое место придут другие исполнители. И будут работать не задумываясь над последствиями. Страшно даже представить, что может случиться, если это мощное оружие будет применено по своему прямому назначению. Как специалист, я могу утверждать где угодно, что человечество уже шагнуло за порог безумия, начав разрабатывать такое оружие. Оно нацелено не только на уничтожение врага и его боевой техники, но и неизбежно принесет гибель и страдания миллионам ни в чем не повинных людей. От взрыва нескольких атомных бомб может погибнуть несколько миллионов, а затем наступит черед тех, кто станет жертвой радиоактивных осадков. Мое отношение к разработке атомной бомбы начало меняться после того, как я понял, что она нужна нашей военной администрации для того, чтобы держать в страхе весь мир. И поэтому я должен сказать русским правду, поделиться с ними секретами изготовления атомного оружия. Уверен, наши советские коллеги со временем тоже смогут создать собственную бомбу.

Я очень хочу, чтобы не только Штаты владели смертоносным оружием, но и Советский Союз. В мире должно быть стратегическое равновесие: ты не трогай меня, я не трону тебя. Как говорят: пусть будет лучше худой мир, чем хорошая драка. Надеюсь, теперь-то у тебя, Моррис, не будет подозрений, из-за чего я решился встретиться с русскими?

Л. Да, ты убедил меня. Я уверен, что твоя помощь ускорит работу советских ученых по созданию такой же бомбы и охладит пыл тех, кто привык, как в кукольном театре, дергать веревочки, считая нас всех своими марионетками. Теперь поговорим о твоей личной безопасности. Как мне сказали советские товарищи, ты можешь быть уверенным: передаваемая тобой информация никогда не будет использована так, чтобы поставить тебя под удар. Русские заинтересованы в абсолютной секретности всего того, что ты будешь им передавать. Твоя фамилия никому, кроме меня и еще одного русского, не будет известна, а твоя помощь России никогда не будет употреблена во вред США.

Ф. О’кей! Это обнадеживает и радует меня.

Л. И еще, меня просили сообщить, что согласны при необходимости оказывать тебе материальную поддержку.

Ф. Ради Бога, не надо об этом. Я готов помогать им не за деньги, а исключительно из гуманных побуждений.

Л. Теперь давай обсудим меры безопасности наших дальнейших контактов.

Ф. Что я должен делать для этого?

Л. Сначала надо определиться, сколько раз в году мы можем встречаться?

Ф. О, это очень сложный вопрос. Вся беда в том, что я не имею права часто выезжать из Чикаго.

Л. Давай договоримся так: через каждые три месяца в последнее воскресенье я или кто-то другой будет приезжать к тебе. Если же по каким-либо причинам мы не сможем явиться на запланированную в этот день встречу, то в таком случае она будет автоматически переноситься на следующее воскресенье. И так до конца последующего месяца. Теперь надо обсудить место и конкретное время встреч. Где это можно сделать?

Ф. Лучше всего это сделать в ресторане на железнодорожном вокзале в час дня. За одним из столиков в конце зала.

Л. О’кей! Но если вместо меня на связь выйдет другой человек, то ему потребуется быстро и безошибочно узнать тебя. Для этих целей не найдется ли у тебя какой-нибудь фотографии? Если не сейчас, то хотя бы к следующей встрече.

Ф. Найдется (он передал свой маленький фотопортрет).

Л. Хотел бы подчеркнуть, что незнакомый тебе связник должен обратиться с таким паролем: «Вы выбрали для встречи самый лучший ресторан Чикаго». Ваш ответ: «В Чикаго для встреч все рестораны хороши». И кто бы ни вступил с тобой в разговор с использованием такого пароля, знай: этому человеку можно полностью доверять. Главное теперь — это соблюдение полной тайны всего, что произошло сегодня, в этой овощной лавке. Никто на Земле не должен знать, что мы встретились и договорились в этот день о сотрудничестве с русскими. Никто не должен знать, что с этого дня у тебя будет в целях конспирации другое имя — Персей.

Ф. Прекрасно! По древнегреческой мифологии Персей отрубил голову горгоны Медузы. Взгляд ее, если ты помнишь, превращал все живое в камень. То же самое мы должны общими усилиями сделать и с атомной бомбой, то есть чтобы она никогда не взорвалась!

Л. И последнее. Ты, Артур, не должен сворачивать с однажды выбранного пути. С нашей общей помощью Советский Союз будет успешнее продвигаться к цели, подобной той, которую поставили перед собой Соединенные Штаты по созданию атомной бомбы. Вот все, Артур, что я хотел тебе сказать на прощание. Твой первый секретный презент сегодня же будет передан кому следует.

Ф. Спасибо тебе, Моррис. Спасибо за то, что ты откликнулся на мою просьбу. До встречи в Чикаго.

 

Из комментария Луиса, приобщенного к письменному отчету о вербовочной беседе с Филдингом

…Поначалу, когда Персей обратился ко мне с просьбой познакомить его с кем-либо из русских, я невольно подумал: «А не провокация ли это со стороны ФБР?» Сомнения мои рассеялись после того, как он сказал, что по долгу совести и гражданской морали не может допустить, чтобы Советский Союз остался безоружным перед грозящей опасностью возможной атомной войны. При передаче секретных материалов по урановой проблеме Персей категорически отказался от материального вознаграждения, мотивируя это тем, что он пошел на такой шаг по чисто гуманным соображениям.
Луис.

Смею утверждать: Персей — человек надежный, твердый и решительный. Как ученый, он правильно оценивает складывающуюся в мире обстановку и ситуацию в высших эшелонах власти…

* * *

Специальное заседание Государственного Комитета Обороны состоялось в конце осени 1942 года. На повестке дня стоял один вопрос: о развертывании в СССР исследований по созданию атомной бомбы на основании данных, полученных советской разведкой. На заседание были приглашены ученые А. Ф. Иоффе, H. Н. Семенов, В. Г. Хлопин, П. Л. Капица и И. В. Курчатов.

Выступивший тогда академик Иоффе сказал:

— …Для решения стоящей перед нами весьма сложной научно-технической задачи есть только один плюс — мы знаем, что проблема атомной бомбы решаема. Но минусов у нас гораздо больше. Англичане привлекли к урановым исследованиям крупных ученых со всего мира: Кокрофта, Чедвика, Ротблата, Симона, Фриша, Пайерлса, Линдеманна. У нас тоже есть прекрасные ученые-физики, но все они заняты сейчас оборонкой. Англия имеет солидные научные базы в Оксфорде, Бирмингеме, Кембридже и Ливерпуле. У нас же их в настоящее время нет. А если и сохранились где-то, то находятся в плохом состоянии. Британские ученые опираются на сильную промышленную базу. У нас же ей нанесен войной значительный ущерб, а научная аппаратура эвакуирована в различные районы страны и практически оказалась теперь бесхозной…

— И все же вы, ученые, не должны опускать руки, — прервал его Сталин. — Было бы, конечно, легче, если бы не шла война. На победу направлены сейчас все ресурсы страны. Вы должны это понимать, а не скулить. Вместе с тем не следует забывать, что в Советском Союзе есть два определяющих преимущества: первое заложено в самой системе государственного строя — это организующие и мобилизующие ресурсы. Второе — это достижения нашей науки в области атомного ядра, — тут он сделал паузу.

Обычно Сталин был немногословен, но когда речь шла о вещах серьезных, он менял свои привычки и говорил пространно, как сейчас:

— Безусловно, делать первые шаги по созданию отечественного атомного оружия будет трудно, но мы обязаны их сделать. Для этого потребуются огромные усилия всей страны, большие материальные затраты. Необходимо будет поднять на ноги все НИИ и конструкторские бюро, срочно наладить промышленное производство новой научной и экспериментальной аппаратуры… Пока эта работа будет идти, товарищу Берии надо более эффективно использовать имеющиеся в его «шарашке» научные силы. Если вы, Лаврентий Павлович, сумеете бережно с ними обращаться, подкормить и подбодрить их, — Сталин при этом пристально посмотрел на Берию, — а главное, организовать их, то, я уверен, многое можно будет сделать и быстро, и дешево…

По кабинету поплыл шумок. Сталин прислушался, но слов не расслышал и потому поднял руку, успокаивая присутствующих. Затем продолжил свой монолог в форме директивы:

— Я понимаю, что проект создания атомной бомбы потребует принятия общегосударственной программы. Мы пойдем на это, несмотря на тяжелые условия военного времени. Риск будет вполне оправдан. Трагичность ситуации состоит в том, что когда надо сохранить мир, то нужно делать такие же вещи, как у противника. Да, только ответное, взаимное устрашение поможет нам сохранить мир. Поэтому первое, к чему мы должны стремиться, — это развивать нужные для создания атомного оружия отрасли промышленности. Второе — поиск более коротких и дешевых путей его производства. Для этого, выражаясь языком сегодняшней войны, надо вам, товарищ Берия, сконцентрировать удар главных сил на ограниченном, но хорошо выбранном направлении. Во-первых, поставить на всех ключевых участках науки авторитетных ученых, чтобы они четко направляли усилия коллективов исследователей. Во-вторых, руководящим товарищам из министерств и ведомств необходимо уяснить, что ученые в данном вопросе ведущая, а не подсобная сила. И в-третьих, более эффективно использовать труд в производственных коллективах… Теперь я хотел бы услышать от вас, ученых, сколько времени потребуется для создания атомной бомбы?

Академик Иоффе высказал мнение, что для реализации программы потребуется не меньше десяти лет. Сталина такой срок явно не устраивал, и он с едва уловимым раздражением произнес:

— Нет, товарищи ученые, мы уже и так оказались в роли догоняющих. Но не по вашей вине. Надо вам как-то более правильно распределить свои силы и возможности. Мы со своей стороны готовы пойти на все, чтобы работа у вас шла более высокими темпами… Я думаю, для решения этой государственной задачи, — многозначительно заметил он и опять посмотрел на Берию, — Лаврентий Павлович обеспечит вас недостающими научными сведениями. Они позволят вам ускорить исследовательские и экспериментальные разработки. Пожалуйста, сообщите товарищу Берии, какого рода научно-техническую информацию вы хотели бы иметь для начала работ. А сейчас мы должны определить среди вас «главнокомандующего». Я полагаю, что им должен быть крупный ученый-физик и хороший организатор…

Окинув взглядом притихших академиков, Сталин после небольшой паузы добавил:

— Я думаю, товарищ Иоффе справился бы с этой задачей. Человек, он энергичный, умеет хорошо отличать второстепенное от главного, точно формулировать свое решение.

Но Иоффе неожиданно осмелился снять свою кандидатуру, сославшись на свой возраст, и взамен предложил Игоря Васильевича Курчатова — руководителя лаборатории, в которой было открыто явление распада атомов урана.

Сталин пронзительно долго смотрел на Иоффе, потом сказал:

— А я такого академика не знаю.

— Он, товарищ Сталин, не академик. Пока лишь профессор, — ответил Иоффе.

— У нас что, товарищ Кафтанов, нет для такого важного дела достойного академика?

Решив подыграть вождю, Кафтанов назвал Капицу, а потом предложил опять Иоффе.

— Тогда давайте обсудим кандидатуру товарища Капицы. Я знаю, он имеет высокую международную репутацию. Знаю, что работал у корифея ядерной физики Резерфорда… Но давайте спросим его самого. Пожалуйста, товарищ Капица, вам слово…

Петр Леонидович встал и без колебаний заявил:

— Я согласен, но при условии — если мне позволят пригласить из Англии некоторых физиков-ядерщиков, а также инженерно-технических сотрудников и наиболее квалифицированных рабочих…

Сталин посмотрел на Молотова, медленно опустил веки, давая ему понять, что теперь он может высказать Капице отрицательный ответ. И Молотов безропотно повиновался заранее обусловленному сигналу вождя:

— Ваши условия, Петр Леонидович, неприемлемы.

Снова поднялся А. Ф. Иоффе:

— Товарищ Сталин, я настаиваю, чтобы руководителем советского атомного проекта стал все же именно Игорь Васильевич Курчатов.

— Хорошо, товарищ Иоффе, но для веса вы сначала дайте ему звание академика… Товарищ Курчатов присутствует на этом заседании?

— Да, он здесь, товарищ Сталин.

— Покажите нам его.

За дальним концом стола робко встал высокий, плотный мужнина с миндалевидными глазами и округлой, аспидно-черной бородкой.

Внимательно вглядевшись в него, Сталин сказал:

— Мы утверждаем вас, товарищ Курчатов, в качестве руководителя проекта. Можете подбирать себе научный коллектив. Определитесь в ближайшее время со всеми вашими потребностями для решения обозначенной задачи. Не стесняйтесь, просите все, что вам нужно… В отдельной записке укажите, какие научные сведения вам хотелось бы получить из-за рубежа.

— Но разве это возможно? — Курчатов непонимающим взглядом смотрел на Сталина. — Все исследования за рубежом теперь строго засекречены. Исчезли даже публикации со страниц научных журналов…

— Это не ваша забота, товарищ Курчатов. У нас есть кому подумать об этом. — И Сталин в который раз перевел взгляд на Берию, потом снова на Курчатова: — Вы хотите что-нибудь сказать присутствующим?

Курчатов встал.

— Да, товарищ Сталин. Очень коротко. Единственный путь защитить нашу страну — это наверстать упущенное время и незаметно для внешнего мира создать в Советском Союзе достаточного масштаба атомное производство. А если у нас об этом раззвонят, то США так ускорят работу, что нам их будет не догнать…

Игорь Васильевич хотел еще что-то сказать, но Сталин не дал ему договорить:

— Нет, товарищ Курчатов, вы все же постарайтесь их догнать… А товарищ Молотов, который будет курировать ваш проект от имени правительства, поможет вам в этом. Окончательные сроки по завершению работы мы устанавливать пока не будем. Но нужно, товарищи, помнить: дамоклов меч уже занесен над планетой. Он угрожает всей человеческой цивилизации. Необходимо как можно скорее найти противоядие нависшей угрозе, противопоставить ей все самое лучшее и самое мощное, на что мы способны. И чем быстрее это будет сделано, тем лучше… В том числе и для вас, ученых. Учтите это, товарищи… Вопросы ко мне есть?

— Вопросов нет, — ответил за всех Берия.

* * *

Возвратившись с заседания Государственного Комитета Обороны, Л. Берия сразу же пригласил к себе начальника разведки П. Фитина:

— …Прошу вас, Павел Михайлович, в самое ближайшее время встретиться с товарищем Курчатовым и выяснить, чем конкретно разведка может помочь ученым в ускорении исследовательских работ по урану. К вашему сведению, это указание товарища Сталина. А теперь — мои указания по этой проблеме. Итак, первое…

Фитин изготовился делать пометки.

— Для обеспечения секретности исследовательских работ, — продолжал Берия, — товарищу Курчатову необходимо подобрать опытного помощника по режиму. Статус его — уполномоченный Совета Министров СССР, по званию он должен быть не ниже полковника. Второе: выделите одного из своих замов, который должен будет вести атомное направление в разведке и осуществлять переписку с Курчатовым, Кафтановым и Первухиным. Последние двое будут отвечать за это же направление по линии ГКО и советского правительства.

— Вопросы по ходу ваших указаний можно? — перебил наркома Фитин.

— Да, пожалуйста.

— Первый вопрос в отношении назначения заместителя, который был бы способен курировать атомную программу.

Берия недовольно дернулся:

— Вы кого-то уже хотите предложить на эту должность?

— Я хотел бы предложить на эту должность начальника 3-го отдела полковника Гайка Бадаловича Овакимяна. Он — доктор химических наук, хорошо знает оперативную обстановку в Германии и Соединенных Штатах Америки. И еще: учитывая, что из этих стран по атомной проблеме меньше всего поступает разведывательной информации, то это назначение будет обязывать его к активизации работы именно в этих регионах…

— А твои замы, — перебил его Берия, — Дубовик, Прудников и Мельников разве не потянут это направление?

Фитин задумался, соображая, как потактичнее ответить, чтобы самому не попасть впросак.

— Наши люди, Лаврентий Павлович, вы знаете, могут все потянуть. Но лучше, если это будет человек, близкий к науке, который попробовал себя «в поле», имел на связи не один десяток хороших агентов, причем многих из них вербовал сам. По-моему, ему и карты в руки?!

Берия понимал, что начальнику разведки нужен именно такой «зам» — профессионал высокого класса, внесший свой личный опыт в разработку и осуществление многих крупных разведывательных операций, — и потому без колебаний согласился с доводами Фитина.

— Хорошо. Готовьте приказ на Овакимяна. А теперь прошу ответить: почему из Нью-Йорка так мало идет информации по делу «Энормоз»?.. Не потому ли, что Зарубин не может уделять должного внимания этой проблеме из-за того, что занимается в основном выполнением личного указания товарища Сталина по политическим вопросам? Может быть, нам стоит подумать о введении в Нью-Йорке дополнительной должности заместителя резидента по научно-технической разведке?.. И не только в Нью-Йорке, айв Лос-Анджелесе, Вашингтоне и Сан-Франциско?

— Да, это бы дало возможность в значительной мере активизировать нашу работу в названных вами промышленных центрах Америки! — на одном дыхании обрадованно произнес Фитин.

— Если вы тоже так считаете, то что ж… Готовьте обоснование об открытии этих должностей в четырех американских городах. Одну из них, в Нью-Йорке, забронируйте за товарищем Квасниковым. Пусть этот умник-правдолюбец попробует себя «в поле». Нам действительно нужно организовать в США хорошую научно-техническую разведку. Я поручу Меркулову переговорить об этом с Квасниковым и о его назначении на должность заместителя резидента…

— Но мне без него… — начал было Фитин, однако Берия посмотрел на него таким взглядом, что он невольно умолк.

— Второй вопрос, который я хотел перед вами поставить, — спокойно, как ни в чем не бывало, продолжал Берия. — Вы разработали или нет план агентурно-оперативных мероприятий по делу «Энормоз»?.. Если разработали, то почему до сих пор не докладываете его мне?

Фитин мгновенно изменился в лице, он производил впечатление человека, попавшего в ловушку. Берия заметил на его лице растерянность и потому не стал заострять внимание, продолжив свой монолог:

— Если нет, то имейте в виду: в ближайшее время из ГКО мне будет направлено решение по урановой проблеме. Отдельные его положения, касающиеся разведки, можно без изменений заложить в ваш план. Утверждать его буду я. И вообще — курировать это направление тоже буду я! Товарищ Сталин дал мне прямое указание оказывать ученым помощь в получении интересующих их сведений по атомной бомбе. Конкретные задания разведка будет получать от руководителя атомного проекта Игоря Васильевича Курчатова. И вся поступающая из резидентур информация должна вручаться под расписку только лично ему. За вами лично остается обеспечение глубокой секретности всего, что связано с получением развединформации, с ее реализацией и ее конечными результатами. Об источниках атомной информации должны знать за кордоном только резидент и тот оперативник, который работает с агентом. В Центре об этом могут знать кроме вас лишь начальник научно-технической разведки и тот, кто ведет дело «Энормоз».

Фитин возрадовался: «Наконец-то наркома убедили, что урановая бомба — это реальность и что ее надо как можно скорее создавать».

— И еще, — продолжал тем временем Берия. — По данным ГРУ, их агента Клауса Фукса приглашают в числе других ученых Англии на работу в Америку. В связи с этим военная разведка готова хоть сегодня передать его нам на связь. И последнее: вчера на мое имя пришла от Зарубина шифровка с уведомлением о том, что их агент Персей переводится из Чикаго в Лос-Аламос, где будут вестись основные исследования по созданию атомной бомбы. В связи с этим и еще одним обстоятельством — призывом в армию его связника Луиса — Зарубин просит срочной санкции на использование в качестве связника ранее подготовленного ими агента Стара. Как видите, Павел Михайлович, работы вам прибавляется… Учитывая, что Квасникову предстоит организовывать с ними работу в Америке, прямо сейчас подключайте его к составлению планов передачи Фукса и Персея на связь другим агентам. Кстати, о Персее. Это что за агент? Как вы вышли на него?

— Это молодой, подающий большие надежды ученый-физик из Металлургической лаборатории Чикагского университета, где как раз ведутся экспериментальные работы по получению чистого металлического урана. Сами мы в силу его большой засекреченности вряд ли бы когда-нибудь могли выйти на него. К счастью, он по собственной инициативе установил контакт в Амторге с Луисом, и тот с нашей санкции завербовал его четыре месяца назад.

— А кто он по национальности? — заинтересовался Берия.

— Чистый американец.

— Хорошо. Как только поступит информация от Персея, обязательно ознакомьте меня с нею… Шифровка от Зарубина находится у Меркулова…

* * *

После долгих согласований с лондонской и нью-йоркской резидентурами, а также с ГРУ Генштаба РККА Овакимян и Квасников подготовили и доложили на утверждение начальнику внешней разведки два отдельных плана: один — по установлению связи с агентом Чарльзом в Нью-Йорке, другой — по проведению беседы агента-атомщика Персея с новым связником Старом. По первому плану была разработана специально для Чарльза инструкция, которую перед отъездом из США должна была передать ему агент-связник Соня. В инструкции сообщалось, что его американским контактом в Нью-Йорке станет человек по имени Раймонд.

Далее в плане указывалось:

1. Встреча должна состояться в первую субботу 4 февраля 1944 года в восемь часов вечера на углу Истсайд и Генри-стрит в Манхэттене. К Чарльзу со стороны кинотеатра подойдет низкорослый, плотного телосложения, средних лет мужчина с крупным, не сколько одутловатым лицом и выразительными черными глазами, спрятанными за толстыми диоптриями очков в роговой оправе. В одной руке у него будут зажаты кожаные перчатки, в другой — книга в зеленом преплете. Это и будет Раймонд. Он должен сам подойти к Чарльзу и произнести слова пароля: «Вы не скажете, как можно поскорее добраться до Центрального вокзала?» Ответная фраза должна быть такой: «На Центральный вокзал лучше всего ехать на такси».

2. Если встреча 4 февраля по каким-либо причинам не состоится, то она переносится на следующую субботу в этом же месте и в это же самое время до тех пор, пока не произойдет контакт.

3. Встреча должна продолжаться не более 15–20 минут. Главная ее цель — договориться о последующей явке в мае на углу 59-й стрит и Лексингтон-авеню.

4. В случае потери связи из-за непредвиденных обстоятельств Чарльз должен сообщить Раймонду адрес сестры, проживающей в пригороде Бостона, и обусловить через нее запасной вариант связи.

Утвердив оба плана, Фитин вернул их своему заместителю Овакимяну, затем взял с края стола тоненькую белую папку, раскрыл ее и, посмотрев на Квасникова, спросил:

— Почему я, товарищи, до сего времени не был осведомлен и только сегодня узнал о тревожных письмах Твена? Оказывается, он уже во второй раз бьет в колокола о нависшей над ним угрозе расшифровки, а вы молчите? Или вы хотите, чтобы ФБР упрятало его за решетку?

Овакимян хотел ответить, но не успел — его опередил Квасников:

— Как во второй раз? Он что… еще одно письмо прислал?

— Письма разведчиков, доставленные в Центр на мое имя, прошу впредь не оставлять без внимания, — предупредил его Фитин.

— Разрешите мне, Павел Михайлович, познакомиться со вторым его письмом? — попросил Квасников.

— Вот… Пожалуйста. — Фитин протянул ему белую папку, в которой находился написанный от руки документ, Квасников начал читать:

Дорогие товарищи! Пользуясь удобным случаем, направляю вам еще одно письмо и повторно напоминаю насчет своей замены. При этом прошу рассматривать поставленный мною вопрос о необходимости замены не как проявление трусости или желания поскорее уехать отсюда. Дело не в этом. Лично я считаю опасным свое дальнейшее пребывание здесь. Слишком много «спрутовских» глаз стало следить за мной. Это может обернуться серьезными неприятностями и для тех, с кем мне приходится сталкиваться по работе в Тире. [54]
С большевистским приветом Твен.

Конечно, не нужно понимать это так, будто надо мной нависла реальная угроза. Явной, непосредственной опасности вроде бы и нет, но зачем ждать, чтобы она внезапно нагрянула и обернулась бедой?

Прошу также иметь в виду, что по приезде нового товарища мне придется послужить еще два-три месяца, чтобы устроить его здесь и ввести в обстановку, а она, должен вам сказать, весьма сложная из-за разбросанности моих помощников по соседним штатам из-за довольно пестрого их состава.

Я понимаю, что нелегко сейчас, когда идет война, подобрать мне преемника, но именно поэтому настоятельно прошу вас вторично обратить надлежащее внимание на мое письмо и правильно понять все его мотивы.

Квасников закрыл папку и передал ее генералу.

— Я прекрасно понимаю его обеспокоенность, — сказал Фитин. — Подобная игра разведчика с собственной тенью никогда еще хорошо не кончалась. Твен, чувствуется, устал от слежки за собой, а вы, товарищи, видимо, забыли о том, в каких он условиях работает…

— Да не забыли мы о его замене! — возразил Квасников. — Но как это сделать? Вы же знаете, как нелегко сейчас найти равноценную замену такому асу разведки, как Твен. Я считаю, надо еще некоторое время подождать с его возвращением домой.

— Нет, Леонид Романович, мы не должны допустить, чтобы его окончательно разоблачили и раззвонили всему миру, что Твен — разведчик, использовавший крышу советского представительства в Нью-Йорке. Такими разведчиками, запомните, не разбрасываются!.. В Канаде в аппарате торгового атташе есть одна никем пока не занятая должность. Вот чтобы не брать грех на душу, давайте переведем туда Твена.

Фитин неожиданно умолк, задумался. Решив скрыть прямое указание наркома о направлении Квасникова в загранкомандировку, он с улыбкой добавил:

— А что касается замены Твена, то давайте не будем создавать себе проблем! Ну чем не замена ему сам Леонид Романович? Опыта оперативной работы у него вполне достаточно. И организатор он — прекрасный.

— Да я не возражаю, Павел Михайлович. Готов хоть завтра поехать, — подхватил Квасников.

— Ловлю на слове. Завтра же отдам распоряжение в кадры на оформление вас в загранкомандировку… На должность заместителя резидента по научно-технической разведке согласны?

— Согласен.

— А кто же тогда возглавит НТР в Центре? — недоумевая, спросил Овакимян.

Возникла небольшая пауза.

— Учитывая, — начал неторопливо Фитин, — что вы пока остались начальником 3-го отдела и недавно стали моим замом по атомной разведке, возьмите и руководство НТР на себя. Назначать нам сейчас некого, резерв выдвижения на сегодня полностью исчерпан. Вы же сами знаете, людей в Центре не хватает. Руководители многих подразделений в связи с боями под Москвой эвакуированы в Сибирь. Это хорошо вот вы приехали за своим назначением и, наверное, теперь останетесь здесь…

С учетом решения Государственного Комитета Обороны о создании в Советском Союзе отечественной атомной бомбы и личных указаний Сталина по добыванию за рубежом разведывательной информации по этой проблеме Квасников составил новый план мероприятий по делу «Энормоз». В нем не только ставились задачи, но и конкретно указывались способы агентурного проникновения в самые секретные центры по исследованию урана в Соединенных Штатах, Англии, Германии, Канаде и Франции, способы связи и передачи информации от агента к разведчику, назывались определенные сроки и лица, ответственные за их выполнение, — словом, предусматривалось все возможное, чтобы с первых шагов не выпускать из поля зрения разработку атомного оружия.

Квасников, зная, что только после утверждения плана лично Берией он может выехать на работу в Нью-Йорк, решил заблаговременно отработать с Курчатовым порядок реализации разведывательной информации, то есть вопросы обеспечения режима полной секретности при ее использовании, хранении и возврате в I Управление НКВД. Собрав все сведения по урану, которые поступили в 1942 году из разных резидентур, в том числе и находившиеся под сукном у наркома, он заранее договорился с Курчатовым о конфиденциальной встрече в одном из кремлевских кабинетов, который был выделен специально для работы над документальными материалами разведки.

Познакомившись с Квасниковым, Курчатов был приятно удивлен, что его собеседник из НКВД легко владеет редкими в то время научно-техническими терминами и главное — неплохо разбирается во многих научных проблемах, в том числе и по урану. Благодаря этому с первых минут встречи у них сложилось полное взаимопонимание. В процессе беседы они договорились, что с разведывательной информацией будет знакомиться только руководитель советского атомного проекта, а материалы будут ему персонально доставляться из разведки и передаваться под расписку Квасниковым или же переводчицей Еленой Михайловной Потаповой. При подготовке отзывов и оценок, а также последующих заданий разведке Курчатов не имел права использовать ни секретарей, ни машинисток, ни своих непосредственных помощников. Тексты документов он должен был писать собственноручно, а сведения, которые получал от разведки, рекомендовалось доводить до ближайших своих соратников лишь в устной форме.

Все настолько строго было засекречено, что в самой разведке подлинники агентурных сообщений не доверялись даже переводчикам и машинисткам, они оставались навечно в рукописном виде. Делалось это во имя того, чтобы до минимума свести число посторонних глаз. Даже сотрудники резидентур не знали, что оценку их разведдеятельности и новые задания по атомной проблеме дает Курчатов. Его имя как руководителя проекта было в то время скрыто под фамилией «Бородин».

Подлинники, возвращенные Курчатовым, подшивались в дело «Энормоз». Если же это были вторые или третьи экземпляры, то, по указанию Квасникова, а впоследствии и Овакимяна, они сразу же уничтожались по акту специально созданной комиссией. Благодаря такой вот системе учета документов и соблюдению конспирации в работе с ними ни одна спецслужба Запада понятия не имела, что в Советском Союзе тоже начали работать над созданием атомной бомбы.

Передав на первой встрече Курчатову кипу разведматериалов, Квасников, не дождавшись их оценки, вскоре выехал в Нью-Йорк. Заключение же по этим документам пришло в НКВД лишь 10 апреля 1943 года окольным путем — через Совнарком СССР:

Сов. секретно № П-37 сс апреля 1943 г.
Первухин 8/IV.

Заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров М. Г. Первухин Москва-Кремль

Заместителю Народного Комиссара НКВД тов. Меркулову В. Н.

При сем направляю записку профессора Курчатова И. В. о материалах по проблеме урана.

Прошу дать указания о дополнительном выяснении поставленных в записке вопросов.

По использовании материал прошу вернуть мне.

К правительственному документу приложено собственноручно подготовленное И. В. Курчатовым оценочное заключение на материалы разведки:

Соверш. секретно

Заместителю Председателя

Совета Народных Комиссаров Союза ССР

т. Первухину М. Г.

Произведенное мной рассмотрение материала показало, что получение его имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки.

С одной стороны, материал показал серьезность и напряженность научно-исследовательской работы в Англии по проблеме урана, с другой — дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновать весьма трудоемкие фазы разработки проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения.

В дальнейшем приводятся соображения по отдельным разделам (…) (см. Приложение № 1).

На документе резолюции:

Лично т. Фитину. Дайте задания по поднятым в записке вопросам.
П. Ф. [55] 10.04.

Меркулов. 9.04.

Тов. Овакимяну. Дайте задание Антону.

О заинтересованности Курчатова в поступлении информации от разведки свидетельствовало и направленное им через две недели в тот же адрес еще одно рукописное послание на семи страницах:

Совершенно секретно

Заместителю Председателя

Совета Народных Комиссаров Союза ССР

т. Первухину М. Г.

В материалах, рассмотрением которых занимался в последнее время, содержатся отрывочные замечания о возможности использовать в «урановом котле» не только уран-235, но и уран-238. Кроме того, указано, что, может быть, продукты сгорания ядерного топлива в «урановом котле» могут быть использованы вместо урана-235 в качестве материала для бомбы (…).

Перспективы этого направления необычайно увлекательны (см. Приложение № 2).

* * *

В середине декабря 1943 года из Нью-Йорка поступило по дипломатическому каналу сразу более десяти разведывательных материалов. Среди них в отдельном, опечатанном сургучом конверте находились переведенный на русский язык отчет связника Стара о встрече с атомным агентом Персеем и подлинник его сообщения на английском языке по делу «Энормоз». В препроводительном письме Антона давалось короткое пояснение о том, что:

«1) …в целях конспирации и безопасности агента подлинное имя и фамилия „Персея“ связнику не сообщалось;

2) „Персей“ инициативно запросил внеплановую экстренную встречу;

3) подготовку и безопасность ее проведения осуществлял „Твен“ и его негласные помощники;

4) операция по связи была выполнена блестяще, ходатайствуем о поощрении „Твена“ правительственной наградой».

…Отчет о встрече, как и о ранее проведенной вербовке Персея, был составлен и приобщен в дело «Энормоз» в следующем виде:

Стар. Чем был вызван ваш выход на экстренную связь со мною?

Персей. Обеспокоенностью и нежеланием потерять контакт с русскими. Два месяца назад я был внесен в секретный список ученых, которым в самое ближайшее время предстоит покинуть Чикаго на несколько лет.

С. С чем это связано?

П. Дело в том, что я, как и другие мои коллеги, дал согласие поехать в Лос-Аламос и уже подписал контракт на период войны в Европе. Как нам сказали, в Лос-Аламосе мы будем надолго отрезаны от внешнего мира и поначалу будем жить далеко не в комфортабельных условиях.

С. Только жить?

П. Нет, почему же — там же и работать.

С. Извините, но, насколько мне известно, вы занимались урановыми проблемами. А чем же вы будете заниматься там?

П. Тем же самым. Причины переезда заключаются в следующем. До недавнего времени теоретические исследования по урану велись в десятках различных лабораторий и научных учреждений. Потом, когда руководителем американской атомной программы стал неутомимый Оппи, он пришел к выводу о том, что усилия многочисленных лабораторий, рассредоточенных по всей территории Америки, должны быть сконцентрированы в одном месте, в противном случае неизбежны дублирование и путаница, что отрицательно может сказаться на результатах. Поэтому он считает, что необходимо собрать всех, кто работал над урановой проблемой, в Лос-Аламосе, где бы под единым руководством и по единому плану сотрудничали физики-теоретики и экспериментаторы, математики и химики, специалисты по металлургии, взрывному делу и ученые многих других направлений. Эта идея Оппи встретила поддержку у корифеев американской атомной физики, и было принято решение о создании сверхлаборатории. Разместить ее хотели вначале в Ок-ридже, в штате Теннеси, где уже шло строительство секретных заводов по производству взрывчатки. Но этот город находится в опасной близости от Атлантического побережья, где имели обыкновение курсировать германские подводные лодки и иногда даже высаживать на берег шпионов. Поэтому официальный Вашингтон принял иное решение: построить секретный город в безлюдной местности, подальше от Атлантики. Начались опять поиски такого места. Оппи предложил участок в Калифорнии, однако административный руководитель «Манхэттенского атомного проекта» нашел это место неподходящим из-за близости населенных пунктов, опасаясь, что при предварительных испытаниях может произойти преждевременный взрыв с распространением радиоактивности.

С. Извините, у меня несколько уточняющих вопросов. Кто же все-таки является руководителем «Манхэттенского проекта»?

П. Бригадный генерал, который несколько раз предупреждал нас и требовал ни при каких обстоятельствах не называть его имя.

С. Почему?

П. Чтобы, как он говорил, не возбудить у немецких и японских разведок интереса к тому, чем он занимается.

С. Так он тоже, что ли, ученый?

П. Нет, он ничего общего с наукой не имел и не имеет. Это типичный «надзиратель в погонах», наделенный правительством США чрезвычайными полномочиями. Семнадцатого сентября сорок второго года военный министр Генри Стимсон возложил на него главную ответственность за направление общих усилий на военные цели. То есть он стал отвечать за всю деятельность армии по «Проекту ДСМ» — так был назван с целью зашифровки «Манхэттенский проект».

С. Назовите, пожалуйста, имя и фамилию бригадного генерала и того ученого, который назначен возглавлять научную часть «Манхэттенского проекта».

П. Генерал Лесли Ричард Гровс. А научным руководителем с его подачи и по настойчивым просьбам назначен был тот самый Оппи, о котором я уже говорил вам.

С. Его полное имя?

П. Роберт Оппенгеймер. Ваш покорный слуга имел честь работать с ним несколько месяцев. С середины прошлого года Оппи возглавлял у нас, в Метлабе, небольшую группу. Она решала теоретические основы наилучшей конструкции атомной бомбы, в которой бы наиболее активно развивалась реакция на «быстрых нейтронах». Директор Метлаба, Нобелевский лауреат Артур Холли Комптон, остался тогда доволен сообщениями Оппи о ходе дел. А когда начали создавать Лос-Аламосскую сверхлабораторию, то Комптон предложил возложить на него как выдающегося организатора и блестящего физика-ядерщика научное руководство ею. В мире ученых действительно редко встречаются столь вдохновляющие личности. Представьте себе, ему пришлось объехать все штаты Америки и убедить многих старых и молодых физиков работать в новой секретной лаборатории на краю пустыни. При этом одних он «пугал» перспективой создания германской атомной бомбы; других увлекал захватывающей работой, которая позволит им полностью раскрыть себя; третьих он взял неотразимым личным обаянием, способностью понимать точку зрения собеседника и находить правильные слова-ответы на выражаемые сомнения в том, что из затеваемого им дела вряд ли что-либо выйдет. Многие из тех, к кому он обращался, — а в большинстве случаев это была молодежь — соглашались на его предложения еще и по той причине, что Оппи был их кумиром. Он ведь в молодые годы прошел знаменитую Кавендишскую лабораторию под руководством Резерфорда и по приглашению самого Нильса Бора стажировался затем в Геттингенском университете.

С. Вас он чем взял?

П. Всем, Оппи и для меня кумир.

С. А где будет расположена новая лаборатория?

П. Место для ее постройки выбрано по рекомендации Оппи. Расположено оно в штате Нью-Мексико, на Лос-Аламосском плато, в тридцати милях от Санта-Фе. Единственным средством связи с внешним миром служит извилистая горная дорога.

С. О’кей. Теперь нам надо определиться, где, в какое время и сколько раз в году мы можем с вами встречаться.

П. Появляться в Лос-Аламосе посторонним лицам запрещено. Поэтому приезжать вам туда нежелательно. Думаю, это будет небезопасно для нас обоих: можно попасть под подозрение ФБР. Лучше всего встречаться в соседнем городке Альбукерке. Это недалеко от Лос-Аламоса. А приезжать туда можно под видом лечения на знаменитый климатологический курорт Рио-Гранда.

С. Хорошо, в какое время и где именно в Альбукерке мы можем встречаться?

П. В час дня около собора. Это место я выбрал потому, что там более спокойно — нет транспорта и почти нет пешеходов. А следовательно, легче будет обнаружить слежку.

С. О’кей! Итак, запомните: встреча должна проводиться по-прежнему в последнее воскресенье месяца.

Если по какой-либо причине она не состоится двадцать пятого июля, то вы переносите ее на неделю позже. Так каждый раз. И еще имейте в виду: на связь вместо меня может выйти другой человек. В этом случае ему потребуется быстро и безошибочно опознать вас, но не только по внешности, а и по каким-то особым приметам… Поэтому пусть у вас будет в руке бумажная желтая сумка, из которой торчал бы рыбий хвост. Если вы почувствуете опасность и сочтете необходимым отменить встречу в обусловленный день, то заблаговременно предупредите Мориса Коэна письмом. В нем должна быть условная фраза: «В ближайшее время пойти в отпуск не смогу». Это будет означать, что встреча переносится ровно на месяц. Если же возникнет необходимость экстренной связи с нами, то так и укажите, что хотели бы поехать на отдых, скажем, после двадцатого числа. Это значит в последнее воскресенье месяца мы должны встретиться. Но может оказаться, что на связь выйдет вместо меня другой человек. Тогда визуальное узнавание «своего среди чужих» должно обязательно страховаться паролем, который состоит из вопроса и ответа. Связник должен обратиться к вам по паролю: «Подскажите, на какой курорт для легочных больных — в Рио-Гранде или в Сандиа — мне лучше поехать?» Ваш ответ: «Лучше всего на климатологический курорт в Рио-Гранде. Он находится в Скалистых горах. Проехать туда можно автобусом с железнодорожного вокзала». И еще хорошенько запомните: в переписке Лос-Аламос должен называться «Карфагеном», место работы — «Парфеноном», бомба — «горгоной», а вы останетесь по-прежнему Персеем.

П. Хорошо, я все понял.

С. И последнее — это вопрос сбора и накопления информации. Ее направленность и характер будут определяться потребностью советских ученых-атомщиков. Интересующие их вопросы доведут до вас письменно.

П. Спасибо. До свидания в Альбукерке. А еще лучше в том самом «Карфагене», который мы должны общими усилиями разрушить.

К отчету связника Стара прилагалось сообщение Персея о том, что:

1) … под руководством Э. Ферми создан и начал действовать урановый котел, в котором человеку впервые удалось вызвать самоподдерживающуюся ядер-ную цепную реакцию. Что уже получено и химическим путем отделено от урана и продуктов деления 500 грамм плутония. Что проблемой выделения плутония занималось несколько групп ученых: под руководством Сиборга — в Чикаго; Джонсона и Вильгельма — в Эймсе; Валя и Кеннеди — в Калифорнии;

2) Метлабу дано указание усилить экспериментальную и вычислительную работу по котлу с тяжелой водой. Что с этой целью образована специальная комиссия Э. Вигнера, а из Колумбии в Чикаго переехала группа ученых во главе с Г. Верноном;

3) на химических заводах Малинкродта в Сен-Луи и фирмах «Дюпона» в штате Нью-Джерси налажено производство чистого металлического урана;

4) принято решение о постройке небольшой 1000-киловаттной плутониевой установки в Клинтоне (штат Теннеси) и большой промышленной установки в Хэнфорде (штат Вашингтон). Что подготовка инженерно-технических работников для их использования в Хэнфорде проводится на базе Чикагского университета.

Материалы агента Персея были оперативно доложены Берии. Просмотрев их, он тут же позвонил своему заместителю Меркулову и по привычке выразил сомнение в их достоверности. По мнению Берии, не могли так легко дешево достаться разведке самые оберегаемые в США атомные секреты. Определенную роль сыграла и личная неприязнь Берии к заместителю резидента Квасникову.

Антон, не получив в течение месяца соответствующую оценку добытых им сведений по делу «Энормоз», интуитивно догадался, что нарком в очередной раз подверг сомнению то, что направляется в Центр от его имени. Не долго думая, он отправил на имя Овакимяна шифротелеграмму за номером 12743/47, в которой высказал просьбу показать агентурные материалы лично «Бородину». Антон знал, что Берия неплохо относится к Овакимяну и потому очень рассчитывал, что через него удастся заполучить от наркома материалы Персея и реализовать их через Курчатова.

Овакимян, естественно, позвонил Берии и попросился на прием, но тот, прежде чем кого-то принять, по своему обыкновению, сначала выяснял: по какому вопросу? Назначив Гайку Бадаловичу время встречи, нарком вызвал к себе и Фитина. Выслушав повторно, что полученные из Нью-Йорка материалы желательно направить на заключение Курчатову или Кафтанову, Берия, нахмурившись, спросил сердито:

— А вы-то верите, что один агент, какой бы учености он ни был и как бы он ни был предприимчив и удачлив, мог получить такой объем информации?

Кстати, даже если бы он и имел доступ к ней, ему все равно вряд ли бы удалось скопировать такое количество документов.

— И тем не менее Персею это удалось, — упрямо возразил Овакимян. — Мир разведслужб не только загадочен, но и непредсказуем.

— А вы ни разу не давали указаний Квасникову, чтобы он попробовал разобраться, как это удается Персею добыть такие сведения?

— Нет, — ответил Гайк Бадалович и, взглянув на Фитина, добавил: — Прежде всего ему надо думать о безопасности агента. Если же мы начнем разбираться, как и при каких обстоятельствах он получает ценную информацию, то можем его засветить. Это во-первых. А во-вторых, если Персей почувствует, что мы ему не доверяем, то он может просто-напросто отказаться от нас. Вы же знаете: ученые — легкоранимые люди.

Берия, помолчав немного, тяжелым взглядом посмотрел на Фитина:

— Вы тоже так считаете, Павел Михайлович?

— Да, я тоже так считаю. Наша информация может, конечно, быть неполной, она может отражать неверные пути решения, не содержать элементов новизны для советских ученых. Но главным ее достоинством, Лаврентий Павлович, является то, что она отражает достигнутый уровень проработки в США и Англии исследуемой проблемы, что само по себе уже может служить полезным ориентиром для Курчатова. Кроме того, я убежден, что она отличается высокой степенью достоверности еще и потому, что ее источники — непосредственные участники всех исследований и экспериментов. Надежность Персея не вызывает у меня сомнений, потому что его связь с советской разведкой и начало сотрудничества с нею исходят из симпатий к нашей стране и благородного побуждения помешать утаить от СССР сведения об американской программе создания атомного оружия. Поэтому я считаю, что эти обстоятельства исключают внедрение в нашу агентурную сеть двурушников и продвижение через них преднамеренной дезинформации. А впрочем, мы же можем, — Фитин перевел взгляд с Берии на Овакимяна, — перепроверить сведения Персея не подвергая его самого опасности.

— Это каким же образом? — заинтересовался Берия, продолжая исподлобья смотреть на Фитина.

— Через другого такого же агента, который без нашей помощи будет скоро переброшен из Англии в США.

— Вы имеете в виду Чарльза?

— Да.

— Ну хорошо, проверьте это через Чарльза, — согласился Берия. — Поставьте перед ним те же задачи, что и перед Персеем. Потом, когда получите от Чарльза информацию, доложите мне материалы того и другого агента. Я сам хочу сличить их данные и убедиться в их объективности. — После этого он взял со стола папку, помеченную ярко-красными чернилами: «Сообщение по делу „Энормоз“», и протянул ее Фитину: — Передайте это под расписку Курчатову, пусть он изучает ваши сведения. А теперь у меня к вам, Павел Михайлович, вопрос по материалам Персея. В них указаны строящиеся атомные объекты и уже существующие в Сен-Луи и в штате Нью-Джерси, а обеспечены они агентурой или нет?

Фитин начал кашлять: он не мог вспомнить всех источников информации, их кличек и кто из них на каких объектах был задействован и потому после небольшой паузы дал уклончивый ответ:

— Не на всех, но есть.

— Например?

— Например, на фирме «Дюпон» есть агент Скаут. С прекрасными возможностями работает в компании «Кэллекс» агент Монти. Он дает нам очень ценную информацию по строительству атомных объектов, — Фитин перевел вопросительный взгляд на своего заместителя Овакимяна, в надежде, что он вспомнит и подскажет кого-то еще.

Гайк Бадалович, не поднимая своей крупной головы с густой шевелюрой темных волос, напомнил:

— Вы забыли еще двух вспомогательных агентов, которые тоже завязаны на дело «Энормоз». Один из них — Бир, а другого… я не помню…

— Вы, товарищи, — вновь назидательно начал Берия, — должны поставить перед собой задачу приобретения источников на всех объектах «Манхэттенского проекта», все у нас должно быть схвачено. Одно дело иметь агента в Лос-Аламосской лаборатории, но есть ведь еще экспериментальные заводы, строительные компании и фирмы, которые тоже как-то связаны с созданием американской атомной бомбы. Вот сообщил вам сейчас Персей, что принято решение о постройке плутониевой установки в Хэнфорде, вы должны сразу же отреагировать: решать задачу агентурного проникновения. Пусть Квасников обеспечит одну или две вербовки на этом объекте. Повторяю еще раз: разведкой должно быть схвачено все по линии «Энормоз».

Принимайте это как обязательное для исполнения указание.

— Хорошо, Лаврентий Павлович, мы будем его выполнять, — заверил наркома Фитин.

Берия возвратил ему полученные от Персея материалы. В тот же день они были доставлены Овакимяном лично Курчатову. Ознакомившись с ними, руководитель советского атомного проекта пришел к выводу о необходимости создания уранового котла, чтобы производить в нем начинку для атомной бомбы — плутоний.

В обширном заключении Курчатова, представлявшем собой анализ развединформации на двадцати четырех страницах, охватывалось множество различных аспектов ядерной проблемы (см. Приложение №3).

При анализе каждого цикла исследований, проведенных американскими физиками, Курчатов в своем заключении оценивал и состояние соответствующих работ в Советском Союзе: он, в частности, отмечал ведущиеся изыскания Ф. Ф. Ланге и И. К. Кикоина по разделению изотопов урана методом центрифуги; М. И. Корнфельда и Д. М. Самойловича — по разделению изотопов методом ректификационных колонн; Г. Н. Флерова, К. А. Петржака и М. Л. Орбели — по сечениям деления урана при облучении нейтронами в области средних энергий; работы академика АН УССР А. И. Бродского по получению тяжелой воды, Я. Б. Зельдовича, Ю. Б. Харитона и И. Я. Померанчука — по расчету критической массы и замедления нейтронов; В. И. Спицина, Ан. Н. Несмеянова, В. Г. Хлопина — по химии урана. Высказывалась также возможность развертывания работ по разделению изотопов методом электролиза в Коллоидно-электрохимическом институте АН СССР у академика А. Н. Фрумкина.

* * *

12 апреля 1943 года в Академии наук СССР вышли сразу два приказа: № 1 — о создании нового научного коллектива, зашифрованного под названием Лаборатория № 2. Другим приказом начальником этого засекреченного объекта назначался профессор И. В. Курчатов.

Четко сознавая, что единодушие в новой, сложной и трудной работе — залог успеха, Игорь Васильевич собирает сперва группу единомышленников из пяти человек: приглашает в лабораторию профессоров Я. Б. Зельдовича и Ю. Б. Харитона, вызывает из Свердловска члена-корреспондента И. К. Кикоина, а из Казани — члена-корреспондента А. И. Алиханова и Г. Н. Флерова. Поселившись вместе в одном из номеров гостиницы «Москва», они перво-наперво наметили, какие исследования должны стать первоочередными, кто из них будет заниматься ураном, графитом и тяжелой водой, разделением изотопов и непосредственно конструкцией атомной бомбы. Курчатов, которого из-за его окладистой смоляной бороды и в соответствии с рекомендованной органами госбезопасности зашифровкой стали называть за глаза Бородой (по документам он проходил под фамилией Бородин), взял на себя задачу создания уран-графитового котла для производства атомной взрывчатки, то есть плутония.

Алиханов избрал направление — уран с тяжелой водой. Харитон и Зельдович решили продолжить разработку непосредственно бомбы.

Определив между собой обязанности, эта же группа ученых без промедления приступила к подготовке обзорной статьи по урановой проблеме для доклада правительству. Отпечатанная почти на шестидесяти страницах записка носила научно-популярный характер. 25 апреля 1943 года она была доложена в Совнарком. После ее одобрения Курчатову были даны большие права и чрезвычайные полномочия: по правилам военного времени ему было оформлено специальное разрешение ГКО на отзыв с фронта и с военных заводов, а также из эвакуации нужных для работы над атомной программой ученых различных направлений, инженеров и специалистов.

Вскоре в Москву начали съезжаться физики-теоретики и экспериментаторы, металлурги и радиохимики. Первые заботы Курчатова — бытовые вопросы: накормить и расселить прибывших. Все это Игорь Васильевич взял на себя. Даже на обеды в Доме ученых на Кропоткинской улице он выезжал теперь вместе со всеми в крытом грузовике. Это радовало и ободряло людей, испытавших в эвакуации и на фронте лишения военного времени. И все же не все прибывшие в Москву — их поначалу насчитывалось 20 человек — верили в успех начинавшихся работ в доме № 3 по Пыжевскому переулку, где Академия наук позволила разместиться Лаборатории № 2. Курчатов, объясняя сложившуюся ситуацию с исследованиями по урану и плутонию в Англии и США, убеждал сомневавшихся ученых и специалистов, что единственный путь защитить страну — это наверстать упущенное время и незаметно для внешнего мира создать достаточного масштаба атомное производство. Если же у нас об этом раззвонят, то США так ускорят работу, что нам будет их не догнать. Для убедительности тех же сомневающихся Игорь Васильевич приводил пример с успешными исследованиями Юлия Харитона и Якова Зельдовича, которые в 1939 году, начав заниматься расчетами цепной ядерной реакции деления урана, поняли, что раз ядро делится, то за счет высвобождающейся энергии может получиться огромной взрывной силы боеприпас, впоследствии получивший название атомной бомбы.

Постепенно после предварительных обстоятельных бесед Курчатова с каждым люди начинали включаться в работу. Трудились они напряженно, ответственно, понимая одно: если в военные годы отзывают человека с фронта, то работать надо не щадя своих сил. Чувство долга перед теми, кто воевал на передовой, рисковал жизнью, было для сотрудников Лаборатории № 2 таким стимулом, который снимал усталость и возникавшие настроения упадничества и неверия в то дело, которым они начали заниматься, не имея в достатке даже простейших электроизмерительных приборов и инструментов. Спокойный, рассудительный Курчатов старался понемногу увеличивать коллектив лаборатории, сам тщательно отбирал наиболее подходящих для дела специалистов, приглашал старых своих товарищей по Ленинграду. Шаг за шагом включались в исследования И. И. Гуревич, Ю. Я. Померанчук, Г. Я. Щепкин, родной брат руководителя атомного проекта — Б. В. Курчатов, затем в лабораторию пришли В. П. Джелепов, В. А. Давиденко, Л. М. Неменов, М. С. Козодаев и другие. И вот уже не стало хватать мест для работы в Пыжевском переулке. Курчатов занимает пустующие помещения на Большой Калужской.

Но и этого вскоре становится мало: планы Лаборатории № 2 быстро расширялись, требовались дополнительные производственные площади для проведения новых исследований и экспериментальных работ. Руководителю атомного проекта предложили место под строительство Лаборатории № 2 на Разгуляе, но Курчатов отказался от него: в городе, он считает, тесно, а у объекта настолько велико будущее, что он сам не может пока предсказать. Заручившись поддержкой ГКО, он разъезжает по городу в поисках наиболее подходящего места и останавливает свой выбор на краю бывшего Ходынского поля, десятилетиями служившего артиллерийским и пулеметным стрельбищем. Рядом были сосновая роща, недостроенное трехэтажное здание, два каменных домика, два складских помещения без крыш и в полукилометре от них корпус небольшого завода медицинских рентгеновских аппаратов. Пока шла война, решили вывести отсюда завод в Теплый Стан, а тут построить все необходимое для Лаборатории № 2. Лабораторией № 1 стали тогда называть лабораторию К. Д. Синельникова, который после освобождения Харькова летом 1943 года, согласовав план действий с Курчатовым, вернулся в родной город, чтобы восстановить разрушенный немцами научный центр украинских физиков.

Но была и третья лаборатория, которую создали по указанию Л. Берии на всякий случай: вдруг что-то не получится у Курчатова или он умышленно начнет заниматься надувательством. В нее были подобраны из «шарашки» так называемые дублеры.

В том же 1943 году по рекомендации Сталина кандидатура Курчатова была включена на избрание его академиком. Но на тайных выборах он не прошел, избрали Алиханова. Иоффе, понимая, что с мнением великого вождя надо серьезно считаться, убедил президента Академии наук СССР В. Л. Комарова выйти с предложением в ЦК КПСС о добавлении еще одной единицы для голосования специально под Курчатова. Так со второго захода Игорь Васильевич в свои сорок лет «без конкуренции» стал академиком.

* * *

После передачи Курчатову разведывательных материалов Персея Овакимян по указанию Фитина подготовил и направил в Нью-Йорк шифротелеграмму Квасникову. В основу ее легли задачи, поставленные Берией по приобретению источников информации в Хэнфорде и на других производственных объектах «Манхэттенского проекта». Квасников еще раньше, как только приступил к выполнению своих обязанностей, стал разворачивать новую специализированную резидентуру — научно-техническую. Это вызывалось не только получением сведений, связанных с созданием первой в мире американской атомной бомбы, но и, главным образом, событиями того времени: в войну роль любой разведки всегда значительно возрастает и становится чрезвычайно важной.

К началу лета 1943 года Квасникову удалось создать небольшую группу HTPi. В нее вошли Калистрат, Джонни (он же Яковлев и Алексей) и Твен, отъезд которого в Канаду отменил приехавший в Нью-Йорк Квасников. Он мотивировал это перед Центром тем, что отъезд Твена из США повлечет за собой свертывание работы по линии «XY». Мотивировку резидента Антона закрепил прибывший в Амторг заместитель наркома внешней торговли СССР А. Д. Крутиков. Побеседовав с деятельным, здравомыслящим Семеном Семеновым (Твеном), он предложил ему возглавить группу советских нефтяников, которые занимались бы вопросами закупки нефтеперегонных заводов и новых технологических линий по получению высокоактивного бензина. Семенов согласился и вскоре после отъезда Крутикова в Москву приказом А. И. Микояна был назначен заместителем начальника отдела промышленных установок и одновременно руководителем группы нефтяников. Новая должность Твена способствовала значительному укреплению его легенды прикрытия, позволяла более свободно разъезжать по США и встречаться с американскими учеными, специалистами, особенно в области химии и нефтеперегонки, среди которых были и агенты советской разведки или кандидаты на эту роль.

Когда шифровка из Москвы подтвердила новое назначение Твена, Квасников принимает решение разгрузить его немного от работы с агентами. На связи у него находилось тогда двадцать источников. Одновременно с этим Л. Р. Квасников решил провести чистку агентурной сети от балласта и укрепить ее новыми перспективными помощниками. С согласия того же Центра прекращалась связь с агентами Жемчугом, Мастером, Хватом, Дэвидом и еще семью источниками. Взамен их были взяты в активное изучение технически квалифицированные, высокопрофессиональные обладатели секретной информации, располагающие широкими возможностями ее получения. Среди них были Реле, работавший в фирме «Дженерал электрик», с которой был заключен контракт на производство электрического оборудования и приборов для атомных объектов, Крот (фирма «Белл телефон»), Нэт, Сэм, Мэтр (фирма «Вестерн электрик»), Коно и другие.

Практически только с середины 1943 года начала складываться ценная агентурная сеть по атомной проблематике и по связанным с ней научным и промышленным объектам. Под дело «Энормоз» были завербованы Стэнли, Кордел, Фогель и Перри. Тогда же встала проблема организации связи, потому что самое опасное и уязвимое звено в работе любой разведки — это передача шпионских материалов. Надо было сделать все возможное, чтобы уберечь ценные, экстракласса источники информации от малейшей тени подозрения. Встречаться с ними напрямую «атомные» разведчики не могли, потому что за ними самими спорадически велась слежка ФБР. И снова мудрый Квасников, чтобы усилить безопасность агентов, работавших по делу «Энормоз», предложил Центру перейти на групповой принцип связи.

Без согласования с Москвой резидент не имел права сделать ни одного самостоятельного шага: все должно было докладываться начальнику разведки, и только после тщательной, детальной проработки вопроса на Лубянке давалось положительное или отрицательное решение. Санкция Центра — святой закон для резидента и разведчика.

Когда было получено «добро» на ведение группового метода работы с источниками информации, перед резидентурой встала новая сложная проблема дополнительного приобретения связников и курьеров. Но и эта нелегкая задача с помощью агентов-наводчиков и агентов-разработчиков была успешно решена советской разведкой: в сравнительно короткое время были приобретены надежные, завербованные на идейной основе связники Касьян, Линза, Осип и Оса. Тогда же Квасников стал создавать небольшие, не связанные друг с другом группы, которые по его же рекомендации возглавили самые проверенные и самые опытные, пользовавшиеся авторитетом и большим доверием агенты Арно, Клен и Кинг.

Однако на этом заботы Квасникова по совершенствованию связи и по повышению безопасности конспиративной передачи секретных материалов от агента к разведчику не закончились. Будучи энтузиастом своего дела и хорошим организатором, Леонид Романович с санкции Центра внедрил секретное фотографирование документов самими связниками с последующей их передачей в непроявленной пленке (в случае опасности ее можно было легко засветить). Такой способ передачи материалов позволял, во-первых, в два раза сократить число встреч, а во-вторых, устранял риск при пересъемке документов по месту работы и проживания разведчика. Благодаря такому новшеству отпала необходимость как для агента, так и для сотрудника резидентуры ходить по улицам с совершенно секретными материалами, а в некоторых случаях и привозить их из других городов и штатов Америки.

Кроме того, сама операция по извлечению информации с места работы тоже стала намного безопасней. Если раньше агент брал материалы со службы точно в день выхода на связь, даже тогда, когда обстановка складывалась не совсем благоприятно и ему приходилось рисковать, то теперь он выносил их только в том случае, если не было никаких признаков опасности. Это нововведение Квасникова способствовало созданию более спокойных, нормальных отношений в семье и на службе не только агента, но и сотрудника резидентуры, делала их общую разведдеятельность более конспиративной и надежной.

После этого смелее и активнее заработали и молодые разведчики — Калистрат и Алексей. В их служебных характеристиках, направленных в том же году в Центр, отмечалось:

О Калистрате — «…ранее А. С. Феклисову серьезных заданий, кроме налаживания работы радиопередатчика и установления прямой связи с Вавилоном, не давалось. Сейчас, когда он переключен на линию „XY“, из него вырабатывается толковый оперработник. Он проявляет настойчивость и грамотность в подборе технически квалифицированных лиц для последующих вербовок — две из них уже осуществил. Серьезное внимание Феклисов уделяет совершенствованию конспиративной связи с помощниками, он первым из сотрудников резидентуры освоил секретное фотографирование передаваемых агентами материалов…»

Об Алексее — «..А. А. Яцков со своим трехмесячным знанием английского языка не чувствует себя белой вороной ни в консульстве, ни в резидентуре. Ведя прием посетителей на английском без помощи переводчика, он тем временем активно заводил полезные знакомства, которые позволяют ему в настоящее время пополнять агентурную сеть ценными источниками информации по линии „XY“. Высочайшую оценку научной комиссии президиума советского правительства по военно-промышленным вопросам получила информация от недавно завербованного им агента Нэт. И вообще с переводом Яцкова на линию „XY“ он стал гораздо больше и серьезней работать с помощниками, активно включать в разведывательную деятельность подсобный аппарат связников и курьеров.

Алексей в принятии решений всегда самостоятелен, тверд и принципиален…»

Центр почувствовал реальные положительные изменения в обеспечении руководства линией «XY» в нью-йоркской резидентуре и в укреплении ее работы в соответствии с требованиями оборонной промышленности в условиях Великой Отечественной войны. Через некоторое время перед Квасниковым были поставлены еще более сложные задачи:

1) начать осторожно разработку Энрико Ферми через агента Перри;

2) через агента Эрнста попытаться найти подходы к Роберту Оппенгеймеру;

3) изыскать возможность получения информации по создаваемому в США самолету, управляемому на расстоянии, а также — по применению ультрафиолетовых лучей, имеющих ряд преимуществ перед звуковыми радиоволнами, которые могут улавливаться противником и забиваться.

Уверовав во всесильность сотрудников резидентуры Квасникова, Центр не учел одного обстоятельства: Оппенгеймер и назначенный к тому времени руководителем отдела технической разработки атомной бомбы Ферми находились уже в Лос-Аламосе и оказались с первого дня под неусыпным контролем ФБР и «Джи-2». Под особым надзором спецслужб США в связи со своими либеральными взглядами, дружбой с членами американской компартии и контактами в среде левой интеллигенции находился Роберт Оппенгеймер. Контрразведка следила за каждым его шагом. Особенно усердствовал в этом полковник Борис Паш. Он умышленно сгущал краски, даже «постукивал» на него в Пентагон и пытался доказать, что научный руководитель «Манхэттенского проекта» под воздействием коммунистов может допустить утечку информации, и потому требовал лишить его допуска к атомным секретам. Но ни у кого — ни у ФБР, ни у «Джи-2», ни у Пентагона — фактов усомниться в его нелояльности и непорядочности по отношению к своему народу не было. Да и сам Оппенгеймер, во-первых, как ученый, был глубоко заинтересован в приобретении мировой известности и в том, чтобы занять свое достойное место в истории атомной физики, а во-вторых, он прекрасно понимал, появись малейшее подозрение — и Пентагон может перечеркнуть его имя, репутацию и карьеру. Но если бы советская разведка и смогла бы найти к нему подходы, то работать с ним было бы весьма сложно, а практически и невозможно — суперконспирация вокруг Лос-Аламосской лаборатории была высочайшая: генерал Гровс принял такие меры безопасности, что и речи не могло быть о появлении вблизи суперсекретного объекта посторонних лиц, тем более иностранцев. Здесь боялись шпионов, особенно из нацистской Германии. Потому и были сконцентрированы здесь гигантские службы безопасности. Для въезда в район Лос-Аламоса требовалось особое разрешение ведомства Уильяма Донована. Всем проживающим в «городе атомной бомбы», как работающим, так и членам их семей, выезжать с территории разрешалось раз в месяц, в последнее воскресенье. Цензуре подлежала входящая и исходящая корреспонденция. Опускать письма за пределами местожительства запрещалось. Жители Лос-Аламоса (в переписке он значился почтовым ящиком № 1663) обязаны были сообщать военной администрации и службе безопасности о всех своих знакомых и всех контактах при нахождении в отпуске, а также о тех, кто вел с ними разговоры о «Манхэттенском проекте» или пытался узнать их адрес.

Для всех Лос-Аламос словно не существовал в природе. Его обитатели могли, например, сколько угодно нарушать правила движения на дорогах Америки, поскольку извещения о штрафах оперативно уничтожались секретной службой. В водительских правах проставлялся только номер и имя владельца машины. Делалось все это во имя того, чтобы никто не мог узнать, что то или иное лицо как-то связано с атомным центром, расположенным на краю пустыни в далеком штате Нью-Мексико. Вновь прибывавшие ученые и инженерно-технические работники за неимением жилья в Лос-Аламосе селились временно в ближайшем городке Санта-Фе, где им строго запрещалось обращаться друг к другу по званиям и научным степеням. Вызвано это было только одним: опасениями, что местные горожане обратят внимание на то, как много появилось в их маленьком городке ученой публики, и, не дай Бог, они заподозрят что-то неладное, начнут любопытствовать у пришлых людей, зачем они здесь и куда их ежедневно отвозят на автобусах на целый день. Что-либо узнать о «пришельцах» по документам тоже было невозможно: их подлинные имена и фамилии заменялись псевдонимами или они просто значились под каким-то номером.

Даже сенатору Гарри Трумэну было дано понять, что есть вещи (имеется в виду «Манхэттенский проект»), о которых дозволено знать предельно узкому кругу допущенных лиц. Впоследствии став вице-президентом Америки, Трумэн даже не знал и не догадывался, что на «Манхэттенский проект» тратились сотни миллионов долларов.

Стратегия в области обеспечения безопасности, по признанию генерала Лесли Гровса, сводилась к трем основным задачам: «…предотвратить попадание в руки к немцам сведений о секретной программе; сделать все возможное для того, чтобы применение бомбы было полностью неожиданным для противника, и, насколько это возможно, сохранить в тайне от русских открытия и детали наших проектов и заводов…»

Стремление сохранить исследования по урановой проблеме в глубокой тайне не только от Германии, Италии и Японии, но и от своих союзников побудило американцев воздвигнуть вокруг Лос-Аламоса такую стену секретности, что ни одна разведка мира, казалось, не смогла бы проникнуть через нее. Но одна все-таки прошла!

Об этом свидетельствовала шифротелеграмма, направленная из Нью-Йорка:

Совершенно секретно.
Антон 24 июня 1943 г.

Москва. Центр. Лично т. Виктору На № 834/23 от 14.05.43 г.

Информация по Карфагену [69] оберегается, как самая важная государственная тайна Монблана. [70]

Разработанная система обеспечения секретности вокруг Карфагена сводится к следующим основным задачам:

— предотвращению утечки любых сведений о Горгоне; [71]

— сделать все возможное, чтобы применение Горгоны было для всех государств неожиданным;

— сохранить в тайне от Аттики [72] научные открытия и строительство заводов по получению взрывчатых материалов для Горгоны;

— ограничить информацию каждого сотрудника Парфенона [73] кругом его непосредственных обязанностей: он должен знать только то, что относится к его работе, и ничего сверх этого. Каждый получает строго необходимые для его работы сведения, и ничего больше. Никто из персонала не должен знать, что все вместе они работают над изготовлением Горгоны;

— все отделы работают автономно, не зная, что делают другие.

В составе Парфенона особое место занимает служба безопасности. Она возглавляется полковником Борисом Пашем — сыном митрополита Русской православной церкви. Плотно насыщен агентами Спрута [74] Карфаген и Везувий, [75] где проживают ученые и специалисты. За наиболее известными из них ведется слежка. Они не имеют права покидать своих квартир после 10 вечера. В служебных помещениях установлены замаскированные микрофоны. Телефонные переговоры постоянно прослушиваются. Под особым контролем находятся ученые неамериканского происхождения, которые могут, по мнению Спрута, поддаться соблазну раскрыть тайну Парфенона своим правительствам.

Несмотря на ужесточенный режим секретности, «наши люди» уже есть и в Карфагене, и в Парфеноне, и мы продолжаем предпринимать необходимые меры по возможному физическому проникновению именно в Карфаген. Что касается охоты [76] на названных вами «Ф» [77] и «О», [78] то это невозможно: они имеют личных телохранителей и находятся под постоянным и пристальным наблюдением гонщиков. [79] Возможности же нашей небольшой секции [80] ограничены.

Несколько позже в письме на имя П. М. Фитина Квасников пояснил, что каждый шаг Роберта Оппенгеймера известен военному контрразведчику полковнику Б. Пашу. Неприязнь Паша к ученому объяснялась тем, что в молодости тот был близок к левым, водил дружбу с профессорской дочкой, коммунисткой Джейн Тэтлок, с которой он якобы тайно встречался. Это была одна из основных причин, по которой научного руководителя Лос-Аламосской лаборатории стали плотно опекать детективы «Джи-2». И потому, как отмечал Квасников, советская разведка не имела и не может иметь подходов к Роберту Оппенгеймеру.

В том же письме в Центр Антон сообщал о том, что за спиной Советского Союза в канадском городе Квебеке президентом США Рузвельтом и премьер-министром Англии Черчиллем подписано секретное соглашение о совместных усилиях по созданию атомной бомбы на территории Америки. Что британские ученые будут предоставлять американским коллегам результаты своих исследований. Что обе стороны берут на себя обязательство использовать сверхсекретное оружие только с обоюдного согласия. Англия рассчитывала при этом на равноправное сотрудничество, но обмен информацией по-американски оказался вскоре «улицей с односторонним движением» — военные политики США начали отстранять от наиболее перспективных работ английских партнеров, скрывать от них результаты важных научных изысканий. Был в этом Квебекском соглашении и один пункт, касающийся Советского Союза, в котором было прямо сказано: «…не сообщать какую-либо информацию по атомной бомбе третьим странам». И это несмотря на то, что между СССР и Англией в 1942 году было заключено соглашение об обмене секретной технологической информацией. Однако оставить СССР «за бортом» урановых проблем союзникам на удалось — военная и научно-техническая разведки Советского Союза работали в США, Англии и Канаде превосходно, четко отслеживая атомный след с самого первого дня, как только он появился.

Крупной удачей военной разведки в добыче атомных секретов стало привлечение к сотрудничеству канадских ученых, входивших в Национальный исследовательский совет и в исследовательский отдел Министерства обороны. Ими стали Дэнфорд Смит (Бадо), Нэд Мазерал (Багли) и Израэль Гальперин (Бэкон).

* * *

Возглавивший в 1943 году вновь созданный Наркомат госбезопасности СССР В. Н. Меркулов дал указание П. М. Фитину об усилении конспирации в работе с наиболее ценными атомными агентами. После этого в нью-йоркскую резидентуру была направлена шифротелеграмма за № 11743/96:

Сов. секретно.
Виктор.

Нью-Йорк. Лично Антону.
17 июня 1943 года.

В целях более глубокой зашифровки Персея, в дальнейшем и Чарльза, просим периодически менять направляемых для связи с ними челноков. [81]

Проинструктируйте Персея о том, что в случае возникновения опасности провала он может вылететь в одну из столиц европейских стран, в которых не было и не идут военные действия, — Швеции, Испании или Швейцарии. Приметы его будут даны всем охотникам. [82] Они будут ждать пловца [83] на главных почтамтах Стокгольма, Мадрида или Женевы в последний день весны, лета или осени в два часа дня. Персей должен подойти к окошку «Выдача корреспонденции до востребования» на букву «П» и спросить: нет ли письма для Обри Полларда. Охотник будет находиться в это время поблизости от окошка и, услышав слова пароля, направится потом за ним и спросит: «Вам тоже не повезло? Вот и я в третий раз прихожу сюда, и ничего нет». После этого для закрепления пароля охотник должен назвать свое имя и фамилию, которые, как мы условились, должны начинаться со следующих после «П» букв латинского алфавита.

В связи с предстоящей встречей с Персеем просьба своевременно проинформировать нас о подборе челнока для поездки в Заповедник [84] и согласовать с нами линию его поведения.

Подбор кандидатуры связника для направления к Персею в штат Нью-Мексико обсуждался у резидента Антона. Предварительным требованиям — находчивость, крепкое здоровье (в Лос-Аламосской зоне в тот год стояла сильная жара) и терпенье — отвечали три агента-связника: Эстер, Стар и Лесли.

На первой стадии отбора было установлено, что Стар уже встречался с агентом, и поэтому Центр мог не утвердить его кандидатуру. Эстер не обладала выдержкой и терпением — дважды по ее вине срывались встречи. Оставалась Лесли. Ей и было отдано предпочтение.

Оперативная легенда была разработана для нее следующим образом: «…Берете отпуск с работы и едете в один из пригородов Альбукерке, в Сандиа, для лечения горла на высокогорном климатическом курорте с заранее заготовленным, вполне правдоподобным медицинским заключением. В Сандиа вы должны устроиться на жительство в пансион или частную квартиру, подружиться с ее хозяевами, освоиться с обстановкой, изучить внимательнейшим образом окружающих людей и постараться ничем не выделяться из массы местных жителей. В воскресенье 25 июля, как условлено, выехать автобусом в Альбукерке. Если в этот день встретиться с Персеем не удастся, то через неделю надо снова выйти на связь. В случае обнаружения вами слежки или возникновения опасности во время самой встречи разыграйте роль влюбленной пары, поиграйте с Персеем, проявите при этом свои актерские способности к быстрому перевоплощению. И главное — больше выдержки…»

Центр, дав согласие на использование Лесли в качестве возможного связника для Персея, запросил на нее полную характеристику. В шифровке, отправленной из Нью-Йорка в июне 1943 года, говорилось:

…Лесли привлечена к сотрудничеству полтора года назад. В работе с нами исключительно честна, самостоятельна и надежна. По заданию секции успешно участвовала в выполнении ряда ответственных мероприятий. Обладает прекрасной выдержкой и терпением.

…Лесли — особа с решительным характером, деловым подходом к интересующим нас вопросам и решимостью довести дело до конца. Изворотлива, умна, находчива. К любому человеку может найти подход и легко войти в доверие. По характеру эмоциональна и удивительно бесстрашна. Заслуживает полного доверия. Под различными предлогами может успешно осуществлять курьерские обязанности в закрытых для посещения иностранцами районах и городах США, но для этого ее желательно освободить от работы на заводе…

В ответной шифротелеграмме из Центра сообщалось:

Мы разделяем вашу точку зрения относительно поездки Лесли под предлогом лечения горла. При отработке дальнейшей линии поведения и инструктажа в оставшееся перед ее отъездом время необходимо проявить к ней максимальное внимание, заботу и доброжелательность. Создайте в ней уверенность в успешном выполнении поручения. Предупредите ее о необходимости строгого соблюдения конспирации и внимания к окружающим ее людям перед, во время и после поездки в Заповедник. О всех подозрительных, на ее взгляд, моментах она должна потом доложить вам.
Виктор.

Чтобы не привлекать к ней внимание Спрута, пусть сделает промежуточную остановку на два-три дня в Чикаго. После приема материалов от Персея должна сразу возвратиться в Тир и передать их охотнику.

Линию поведения необходимо максимально приблизить к реальной жизни отдыхающей на курорте молодой женщины.

Просим Антона взять под личный контроль работу с Лесли до ее командировки в Заповедник.

Организацию связи с Лесли и полный ее инструктаж было поручено провести Анатолию Яковлеву. Настроение у нее в тот период было хуже некуда. Дело в том, что, когда Луиса перебросили с Аляски на европейский континент, переписка с ним прекратилась. Не имея известий от мужа, Лесли без конца задавала себе вопросы: «Что могло с ним случиться? Почему он не пишет? Как его можно найти?» Потом ей стало сниться, что он то убит в упор из автомата, то лежит на земле, умирающий от смертельной раны… Она старалась отогнать эти страшные сновидения, но они с непостижимым упорством из ночи в ночь преследовали ее.

Так прошел месяц, потом еще… Однажды утром, когда Лесли направлялась к даунтаунскому автобусу, ей показалось, что кто-то ее окликнул. Она обернулась, но близко никого не было. Потом ее бдительный слух уловил позади торопливые шаги, возникло ощущение, что кто-то будто просит ее остановиться. Но она, наоборот, ускорила шаги, стремясь уйти прочь. «Неужели слежка? — мелькнуло в голове. — Что же делать?» Она настолько заволновалась, что нечаянно обронила платок, хотела поднять его, но в этот момент перед ней оказался темноволосый молодой человек среднего роста. Он опередил ее и вместе с поднятым платком сунул в руку свернутый комочек бумаги.

— Благодарю вас за помощь, — проговорила она, спрятав в сумку записку.

Приехав на работу, Лесли осмотрелась вокруг и, убедившись, что никто не обращает на нее внимания, расправила записку. В ней небрежно, ломаным почерком были выведены на английском языке слова пароля и время назначаемой в обусловленном месте встречи. Лесли страшно обрадовалась. Прочитав записку еще раз, она уничтожила ее и мгновенно забыла обо всем, что так мучило и тревожило ее в предыдущие дни.

Перед самой поездкой в Заповедник Лесли получила от Яцкова последний инструктаж:

Чтобы не привлекать внимание ФБР, билет покупайте не на прямой поезд, следующий до Санта-Фе, а до Чикаго. Задержитесь на сутки в Чикаго, затем приобретите отдельный билет до Альбукерке. При выявлении наружного наблюдения ведите себя как ни в чем не бывало. Если это произойдет в самом Альбукерке при подходе к месту встречи с Персеем, то на связь с ним не выходите — возвращайтесь в Сандиа. В экстремальных ситуациях вспомните о своих актерских способностях, используйте свое обаяние: мужчины должны сходить с ума от вас, но не вы по ним. При получении материалов от Персея старайтесь стоять поближе к нему: нельзя производить передачу из рук в руки на расстоянии. После приема информации совершите с ним короткую прогулку, затем разойдитесь в разные стороны. Полученные от агента материалы нельзя хранить на чужой квартире, тем более оставлять их без присмотра в пансионе. Если позволит обстановка, постарайтесь в тот же день выехать обратно. По имеющимся данным, полиция на вокзалах проверяет у пассажиров не только документы, но и досматривает багаж. При проведении досмотра сохраняйте хладнокровие. Не забывайте, что в критический момент человек должен вести борьбу не с противником, а прежде всего с самим собой.

Вы должны встретить опасность лицом к лицу и, если будет нужно, то и пожертвовать собой. Но настоящий разведчик должен драться, бороться за жизнь до последнего, собраться с духом и не отступать. У нас всегда должна быть надежда. Без нее нет смысла заниматься разведкой. Если же возникнет острая необходимость связаться со мной, то напишите письмо или отправьте телеграмму на свой домашний адрес. Ключ от почтового ящика и доверенность на имя Макса Кригера оставьте мне.

И последнее: по возвращении из Альбукерке дайте сигнал в ранее обусловленном вам месте…

То, что Джонни так долго инструктировал ее, говорило о том, сколь важно для советской разведки это задание. Лесли прекрасно это понимала и потому твердо решила: она должна выполнить его даже ценой собственной жизни.

* * *

23 июля 1943 года в Альбукерке прибыла молодая элегантная женщина. В этот день она сняла комнату в пригороде Сандиа, а в воскресенье, 25 июля, как было условлено, выехала к месту встречи. Прибыв на автовокзал за час до обусловленной явки, она не спеша направилась к хорошо видимому со всех сторон собору. При подходе к нему несколько раз проверилась — нет ли слежки, и, не заметив ничего подозрительного, в назначенное время вышла на площадь перед храмом. Осмотрелась вокруг: молодого человека, фотографию которого ей показывал Джонни, нигде не было. Она подошла поближе и стала любоваться архитектурой собора, изредка бросая осторожные взгляды то направо, то налево в надежде увидеть Персея и пойти ему навстречу, поскольку он не знал ее в лицо. Но прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а его все не было. Приезжий человек в Альбукерке — словно на ладони, и потому ей казалось, на нее направлены тысячи подозрительных и придирчивых глаз ФБР. В этом городке действительно царила душащая все живое недоверчивость. Непереносимо было от самой этой наэлектризованной и взвинченной обстановки. Чтобы не привлекать к себе внимания, Лесли решила прогуляться. «Почему же он не пришел?» — думала она, переходя на другую сторону улицы, где располагалось высокое красивое здание, в архитектуру которого были изящно вплетены мексиканские народные мотивы.

Через час она вернулась к собору, и опять безрезультатно. Так она уходила и приходила через каждый час, предполагая, что Персей, возможно, перепутал время конспиративной встречи.

Через неделю повторилось то же самое: Лесли снова терпеливо ждала час, другой, третий… Персей не пришел и на этот раз. Глухое недовольство собой и опасение, что, возможно, просмотрела его еще в прошлое воскресенье, а также беспокойство, что с ним что-то случилось, а она не знает, где он живет и как ему позвонить, сменяли друг друга и вызывали в ней растущее раздражение.

В понедельник она отправила на свой домашний адрес телеграмму:

Гарри не приехал на лечение. Что с ним делать — не знаю. Отпущенное мне время на отпуск завершается. Как быть?
Лесли.

Ответ из Нью-Йорка был тоже кратким:

Продолжай ожидать, как договаривались. Париж стоит мессы!

Преодолев внутреннюю неприязнь к Персею, она, как и прежде, целыми днями бродила по Сандиа, а по вечерам коротала часы за чтением книг либо за беседой с милыми хозяевами пансиона. Полная неизвестность и мучительное ожидание предстоящей поездки в Альбукерке нервировали каждый день. Заметившие ее нервное состояние хозяин и хозяйка стали намекать, что, возможно, ей следует найти достойного партнера, но она отделывалась шутками. Мужество, поддерживавшее ее в те дни, было мужеством отчаяния. И вот она опять выезжает в воскресенье из Сандиа в Альбукерке, и снова, тщательно проверяясь, неторопливо направляется к собору.

В это время верующие выходили из храма после праздничной мессы. Редкие прихожане направлялись домой, остальные собирались группками и о чем-то беседовали между собой. Заметив выходящего из храма низкого роста молодого мужчину с бумажной желтой сумкой, Лесли устремилась к нему. Подойдя к незнакомцу, назвала слова пароля, ожидая услышать от него ответ, но тот недоуменно посмотрел на нее. Тогда Лесли разозлилась и спросила:

— Ну что? Так и будем стоять у всех на виду?

Незнакомец покраснел от смущения. И тут она сообразила, что совсем забыла еще об одном атрибуте вещественного пароля — о торчащем из сумки рыбьем хвосте. Не увидев его, она поняла, что надо как-то выпутываться. Помог сам незнакомец:

— Я вижу, вы чем-то огорчены? Не могу ли я помочь вам?

Лесли сердито покосилась на него:

— Нет, любезный, никто мне не может сейчас помочь. Я должна нести свой крест одна. Господь отвернулся от меня, и теперь я не могу уже надеяться на его милосердие. Хеллоу.

Однако молодой человек расценил ее сумбурные слова по-своему:

— Позвольте, мисс, пригласить вас отобедать со мной. Мне очень нравятся ваши волосы и глаза. И вообще…

Он хотел было обнять ее за плечи, но она оттолкнула его.

— Что ты плетешь, любезный?! — резко парировала Лесли и быстро зашагала прочь с площади.

Вернувшись в Сандиа, она закрылась в своей маленькой комнатке и, не раздеваясь, свернулась в постели калачиком. «Что же могло случиться с ним? — раздумывала она. — Может, его уже нет в Лос-Аламосе? Допустим, он там, тогда вероятны только три причины, по которым он мог не явиться на оговоренную встречу в обусловленное время:

1) Персей решил порвать с советской разведкой, боясь засветиться;

2) произошла ошибка в условиях встречи с ним;

3) возможно, он ошибочно заподозрил, что попал под колпак службы безопасности, и затаился, решил переждать, пока все успокоится. Нет, этого не может быть! — отбросила она первую мысль. — Нет, не мог он изменить делу, на которое пошел сознательно. Маловероятно и второе допущение. А вот третье — допустимо, и потому он, очевидно, не стал подвергать меня опасности. Придется еще раз выехать на встречу с ним. Но через день заканчивается мой отпуск, — вспомнила она, — и надо выходить на работу. Что же делать? Может, еще раз послать условную телеграмму для Джонни, и пусть он там решает, как ей теперь поступить. Но что это даст? На работу она все равно уже опоздала… А, была не была, подожду еще недельку…»

Твердо решив, что если и в следующее воскресенье Персей не явится на встречу, то она прямо оттуда, из Альбукерке уедет домой, в Нью-Йорк, через неделю Лесли выехала из Сандиа со всеми своими вещами. В Альбукерке она сдала их на вокзале в камеру хранения и в четвертый раз направилась к соборной площади. При подходе к храму увидела шедшего со стороны кафетерия невысокого мужчину в соломенной шляпе, белой тенниске и такого же цвета сандалиях. В левой руке он держал желтую сумку с торчащим рыбьим хвостом. Лесли сразу узнала Персея по фотографии. «Наконец-то!» — радости ее не было предела, на глазах от счастья появились слезы.

Когда он поравнялся с ней, она забыла вдруг слова пароля и извиняющимся тоном взволнованно произнесла:

— Простите… Можно вас спросить?

Персей, остановившись, замер с окаменевшей физиономией: не дай Бог, она еще помешает ему встретиться со связником!

— Спрашивайте, — не слишком дружелюбно ответил он.

Не в силах вспомнить слова пароля — бывает же такое! — она продолжала ему улыбаться, будто они были знакомы много лет.

Да, это был Персей. Он показался ей вполне симпатичным человеком, хотя внешне выглядел довольно бесцветной личностью, с бледным худым лицом и большими рыбьими глазами. Персей начал нервничать: не провокация ли это со стороны ФБР? Он еще больше забеспокоился, когда услышал ее настойчиво-требовательный голос:

— Ну, вы принесли?

Вконец ошеломленный ее вопросом, он посмотрел по сторонам и, предосторожности ради, незаметно повернул сумку так, чтобы была видна на ней марка фирмы — сигнал опасности.

— Да, принес, — выдохнул он и, кивнув взглядом на сумку, добавил: — Вот… полтора килограмма сома.

Лесли заволновалась: она получила совсем не тот ответ. Напрягая память, стала вспоминать слова пароля. Персей обратил внимание на ее сузившиеся зрачки и легкую дрожь тонких пальцев, теребивших косынку на шее. Осмотревшись вокруг, он пуще прежнего занервничал, подумав о том, что если связник заметит сейчас сигнал опасности, то встреча может не состояться.

И тут Лесли вспомнила пароль:

— Подскажите, на какой курорт для легочных больных — Сандиа или Рио-Гранде — мне лучше поехать?

Персей, явно не ожидавший, что на связь в «мертвую зону генерала Гровса» пошлют молодую женщину, произнес шепотом:

— Лучше всего на климатологический курорт, который расположен в Скалистых горах. Там есть очень хороший врач, — И, облегченно вздохнув, галантно взял Лесли под руку. — Здесь много подозрительных типов, пройдемте немного в сторону кафетерия.

Ее внезапно охватил приступ гнева:

— А где же вас черт носил все эти четыре недели? Я каждое воскресенье наезжаю сюда, а он, видите ли, предостерегает теперь…

— О да, это моя вина, — извиняющимся тоном произнес он. — Произошла ошибка: я перепутал месяцы.

— Ну, так вы принесли что-нибудь? Как хоть вас зовут?

— Зовите меня просто «человеком из другого пункта»! — дерзко начал было он, но тут же исправился и помягче добавил: — Луис говорил, что у вас существует железное правило: каждый должен знать лишь то, что необходимо. Иначе это может нанести вред нашему общему делу. Я должен лишь передавать секретную информацию и знать, как надлежит это делать.

А дальше, к большому удовлетворению Лесли, все произошло необыкновенно просто и быстро: Персей сбросил на дно сумки хвост рыбы, достал толстую пачку исписанных убористым почерком листков и сунул ей в руку:

— Здесь все, что я должен вам передать.

Лицо ее сразу просветлело.

— Спасибо! Наконец-то я вернусь домой не с пустыми руками. Спасибо, — повторила она и, переложив сверток в свою кожаную сумку, лукаво посмотрела на Персея.

От ее взгляда ему стало неловко. Он опустил глаза и робко проговорил:

— Не за что. А может быть, мы немного пройдемся, изображая влюбленную парочку? — Персей обнял одной рукой Лесли, но, вспомнив, что он не должен позволять себе наслаждаться прогулкой с незнакомой девушкой, по инструкции генерала Гровса научный сотрудник Лос-Аламоса не имел права вести беседы с не посвященными в атомный проект лицами, полушепотом произнес: — А теперь давайте тихо, мирно разбежимся в разные стороны, как нас учили.

— Можно и не разбегаться. Вы слишком долго заставили себя ждать, а теперь хотите быстро избавиться от меня?

— Наконец-то вы заговорили со мной, как светская дама, — улыбнулся он. — Несколько минут назад вы изъяснялись со мной, как самый строгий шеф из ФБР!

— Простите, я очень разнервничалась тогда. Думаете, легко было ездить сюда каждое воскресенье и ждать вас по нескольку часов?

— Но ради того, что я принес и передал вам сейчас, стоит не только раз в неделю, а даже каждый день ходить сюда. — Потом он неожиданно заявил: — Извините, мне пора отбывать в свой пункт. Луис учил меня покидать опасную зону как можно быстрее…

— Мне тоже пора, — с сожалением произнесла она. Ей очень не хотелось так быстро расставаться с этим молодым человеком, так и не назвавшим ей свое имя.

— Передайте от меня привет Луису, — заметил он, собираясь уходить. — А вы когда намереваетесь уезжать?

Лесли взглянула на часы:

— Через час с небольшим.

— Как через час? — удивился он. — Значит, если бы я не пришел, то…

— То моя поездка была бы напрасной.

Он еще раз извинился, и они разошлись…

Внутренне Лесли была счастлива: сомнения и страхи, которые недавно тревожили ее, остались позади. Главное, она не зря рисковала. Но стоило ей появиться на Перроне железнодорожного вокзала, как настроение вновь упало: перед входом в каждый вагон стояли полицейские. Вот она где, западня! Они строго проверяли документы пассажиров и содержимое их сумок и багажа. Лесли интуитивно почувствовала, что где-то здесь притаилась для нее опасность. Что же делать? Вернуться в пансионат? Смотать удочки, улизнуть? Поздно! Да и не выход это! Это может вызвать подозрение — курс лечения-то у нее закончился. Да и задерживаться на день-другой нет никакого смысла: завтра и послезавтра на перроне будут стоять те же полицейские. Она лихорадочно прикидывала: в ридикюле — ценные разведывательные материалы, чертежи и расчеты. Их с нетерпением ждут в Москве. А тут, как назло, опять все складывалось далеко не лучшим образом: жесткий, неотступный контроль со стороны ФБР или «Джи-2». У нее стало тревожно на душе, вокзал невольно превратился в незримую арену борьбы, ставка которой — жизнь. Времени до отправления поезда — в обрез. Она поежилась от внезапно пронзившей мысли: в случае обнаружения секретных материалов электрического стула не избежать. В голове появилась ужасная тяжесть. Что делать с материалами Персея? Пойти в уборную и уничтожить их, пока не поздно? Но могут остаться следы: даже если разорвать, на поверхности будут плавать кусочки документов. Тем более если кто-то вдруг войдет в это время. И тут она вспомнила наставления Джонни: «У разведчика всегда должна быть надежда. Без нее нет смысла заниматься разведкой. В случае чего встречать опасность надо лицом к лицу и, если будет нужно, то и пожертвовать собой, но не провалить наше дело. В критический момент человек должен вести борьбу не с противником, а с самим собой. Главное, собраться с духом и не отступать…»

Усилием воли она взяла себя в руки, еще раз оценила ситуацию, прикинула, как лучше действовать. Первое, что надо сделать, решила она, — разыграть опоздавшую пассажирку и выбежать на перрон перед самым отходом поезда, когда у полицейских не останется времени для более тщательного досмотра вещей. Второе: у тамбура вагона инсценировать потерю железнодорожного билета, мол, спрятала куда-то и забыла, после этого спровоцировать конфликтную ситуацию, что она не успеет сесть в вагон. А может быть, поступить наоборот: как-то расположить их к себе, пожеманничать, пококетничать с ними… «А что, собственно, мне еще остается? — решила она. — Итак, сейчас мой ход, а какой игрок будет уступать свой ход другому?! Что ж, делаем приветливую улыбку — и вперед! Главное, надо изобразить этакую порхающую, опереточную субретку, которая буквально выпархивает на сцену с обилием своих сумок и чемоданов». Стряхнув наконец с себя страх, она направилась в камеру хранения, получила вещи, затем зашла в дамскую комнату и, убедившись, что вокруг никого нет, достала из чемодана какую-то книгу, положила в нее, как закладку, посадочный билет, потом выбросила из коробки с клинексом половину гигиенических салфеток в унитаз, а на освободившееся место, на самое дно, спрятала полученную от Персея пачку «взрывоопасного» материала. Когда до отхода поезда оставалось три минуты, она схватила вещи и опрометью бросилась из здания вокзала. На перроне в это время стояли только провожающие и полицейские. «Спокойно, милая, — приказала она себе, — беги быстрехонько и не оглядывайся».

Маленькая, хрупкая, подгоняемая тревожными мыслями и сочувствующими взглядами провожающих, она бежала к вагону, волоча по перрону кожаный чемодан, в другой руке была сумка, ридикюль и коробка с клинексом.

Запыхавшаяся, уставшая, с крайне озабоченным выражением на лице, она подбежала к вагону, хотела забросить в тамбур чемодан, но ей решительно преградили дорогу двое полицейских «церберов»: пожилой толстяк и молодой верзила.

— Ваши документы, мисс, — вежливо потребовал верзила и предложил ей открыть чемодан.

— И сумку тоже, — добавил толстяк.

— А зачем и то и другое? — с искренним недоумением спросила она, подавая ему вместо документа заключение врачей. — Но я же не успею сесть в вагон, — взмолилась она, продолжая бросать взгляд то на часы, то на полицейских.

— Не беспокойтесь, мисс, поезд без нашего сигнала не уйдет.

— Ну коли так, тогда вот, пожалуйста. — Она раскрыла чемодан, и толстяк начал рыться в ее вещах. Движения его, давно отработанные в ходе многократно повторяемых досмотров, были весьма ловкими и быстрыми.

— Боже мой, что же вы делаете? — завопила она.

В ее голосе было столько неподдельного огорчения, что молодой верзила посочувствовал ей:

— Ничего-ничего, это мы еще по-божески, — ответил он ей дружелюбно и широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами, хорошо контрастировавшими с бронзовым загаром лица. — Мы обязаны все проверять…

— А что именно? — В ее голосе не было ни одной предательски тревожной, дрожащей нотки, ни одной фальшивой интонации — она ничем себя не выдала, не потеряв присутствия духа.

— Мы проверяем, нет ли у вас запрещенных для вывоза из этой зоны информационных материалов и предметов, — откровенно ответил ей толстяк.

Лесли поняла, что в Альбукерке, как и в самом Лос-Аламосе, безраздельно царствует душащая все живое недоверчивость. «Тут разве что мышь не вызовет подозрения», — подумала она. Чтобы отвлечь верзилу на себя, она быстро опустилась подле него на колени, подобрала при этом повыше юбку, обворожительно улыбнулась и чисто по-женски успокоительным жестом положила руку ему на плечо — мягко, неназойливо: пусть мыслишки крутятся у него в другом направлении. Ей повезло: молодой полицейский клюнул на «наживку» и то и дело стал бросать на нее похотливые взгляды. Затем она стала помогать ему выкладывать для просмотра вещи, потом снова нежно притронулась к его плечу и медоточивым голосом произнесла:

— Ну вы же видите, что ничего такого у меня нет.

Он в знак согласия молча кивнул и стал со сладострастием разглядывать ее: «Ай да краля!»

От маленькой победы над полицейским к Лесли вернулась уверенность в себе. Время между тем тянулось тягуче медленно. До отхода поезда оставалось еще около двух минут. Толстяк вернул ей заключение врачей, а затем вежливо спросил:

— А где ваш железнодорожный билет?

— Одну минуточку, — спокойно ответила Лесли, а про себя подумала: «Ну сейчас я устрою вам представление!»

Решительность, быстрота реакции выступали в ней в тот момент, когда они необходимы. Лесли полезла в чемодан, в котором рылся толстяк, и стала быстро вытряхивать вещи прямо на перрон, умышленно разбрасывая их перед входом в вагон.

— Как назло, куда-то запропастился этот злополучный билет, — проговорила она так, будто ничего особенного не происходило. Спокойное мужество и рассудительная невозмутимость позволяли ей оставлять внешне не замеченным все то, что творилось у нее на душе. Смятение, ярость, чувство вины и ужас владели ею — она поочередно включала каждое состояние, как в глубоко прочувствованной роли. Не найдя билета в чемодане, Лесли начала суетливо открывать застежку-молнию в маленькой кожаной сумке-визитке, которую держала до этого под мышкой. Делая вид, что заело и не может ее открыть, она в то же время прикидывала, как бы половчее оставить альбукерских полицейских с носом. И вдруг она умышленно рванула застежку и «молния» застопорилась. И тут к ней пришла уму непостижимая мысль: «Попробую-ка я отдать подержать коробку с секретными материалами молодому хахалю». Едва она подумала об этом, как перед ее мысленным взором замельтешили осуждающие безрассудство риска суровые лица разведчиков Твена и Джонни. И все же Лесли отважилась на этот рискованный шаг: с наигранным безразличием она, не мешкая, сунула верзиле коробку с дамскими гигиеническими салфетками, очаровательно улыбнулась ему и жеманно произнесла:

— Подержите, пожалуйста, а то она мешает мне открыть визитку.

Смущенный ее просьбой, молодой полицейский стыдливо отвел взгляд в сторону, но, не в силах отказать красивой девушке в ее просьбе, все же взял у нее коробку с женскими салфетками.

А ей только теперь стало по-настоящему страшно. «Господи, спаси и сохрани!» — мысленно взмолилась она, всем своим видом показывая, что по-прежнему не может открыть застежку-молнию. Внутри у Лесли все похолодело, когда она заметила, что полицейский открыл коробку с клинексом. Понимание того, что дальнейшее промедление может погубить ее и Персея, мгновенно заставило пойти на новые ухищрения — на этот раз она превзошла самою себя: открыла сумочку с предметами дамского туалета, которую до этого повесила на руку, и отдала ее на просмотр именно этому же полицейскому. Отвлекшись от коробки с салфетками, тот начал копаться в ее парфюмерии и говорить Лесли лестные комплименты. Она внешне все принимала как должное, с милой женской непосредственностью. Ох, уж этот пленительный женский шарм!

— Но где же все-таки ваш билет, мисс Элен? — извиняющимся тоном спросил молодой полицейский.

Лесли передернула плечиками, изобразив на лице крайне озабоченное выражение:

— Я совсем забыла, куда его положила.

Быть всегда, в любой ситуации, при любых обстоятельствах на высоте было ее отличительным свойством. Да и кто и в чем мог при таком «арсенале» множества уловок, ухищрений и тонких приемов заподозрить этакое легкомысленное существо.

Вскоре раздался первый предупредительный сигнал об отправлении поезда. Толстяк быстро собрал в чемодан просмотренные им вещи, взялся за лежавшую сверху книгу, вытащил из нее закладку и, с упреком посмотрев на Лесли, повелительно произнес, обращаясь к своему младшему коллеге:

— Пусть мисс Коэн садится в вагон. Она такая же рассеянная, как моя Маргарит. Вот ее билет!

Опять пленительная улыбка, театральный всплеск руками и громкое восклицание:

— О! Я совсем забыла! Я очень благодарна вам! — Лесли вложила в последнюю фразу все тепло, на которое была способна в этой непростой ситуации, когда коробка с клинексом и секретными материалами все еще находилась в руках полицейского. «Похоже, он забыл о ней, а может, и вообще не собирается отдавать ее», — подумала она, направляясь в вагон с билетом и дамской сумочкой.

От мысли, что полицейский-верзила, возможно, даже заподозрил что-то и потому не хочет возвращать коробку, Лесли начала колотить мелкая противная дрожь. Сердце ее застучало еще громче, когда она, не чувствуя под собой ног, медленно шагнула в тамбур, потом невольно обернулась и скосила взгляд на свой злополучный клинекс. В голове ее лихорадочно бились разные мысли: «Как же все-таки напомнить полицейскому о своей коробке? Попросить ее? Но любая просьба, даже самая безобидная, может ухудшить ее положение: кто знает, может, он специально выжидает и делает вид, будто забыл о коробке, а на самом деле ждет, как я на это буду реагировать…»

Когда поезд уже тронулся, Лесли хотела соскочить на перрон, выхватить у верзилы свою коробку и на ходу прыгнуть обратно. Но ценою колоссальных усилий она взяла себя в руки, решив до конца доиграть роль забывчивой леди. Потом хотела что-то сказать на прощание, но не смогла и только лишь чихнула. Это ее и спасло! Толстяк мгновенно выхватил у верзилы коробку с клинексом и, подбежав к тамбуру, протянул ее Лесли:

— Мисс Коэн, вы забыли бумажные салфетки. Чем же иначе вы будете вытирать свой мокрый носик, если они останутся у нас?

Лесли схватила коробку, хотела поблагодарить толстяка, но от волнения не сумела произнести и слова.

Она еще долго не могла прийти в себя, а когда пришла, то стала секунду за секундой восстанавливать в памяти все, что произошло на вокзале. Мысленно она ругала себя лишь за то, что совершила непозволительный в разведке поступок: сама отдала в руки полицейских полученные ею разведывательные материалы. Но не поступи она так, вряд ли бы удалось усыпить бдительность полицейских и выпутаться из невероятно трудной ситуации. «Судьба, видимо, решила подарить мне единственный шанс, и я его, кажется, использовала до конца», — подумала она и, поблагодарив судьбу за благосклонность к ней, только теперь прошла из тамбура вагона в купе.

Ее выдержка в Альбукерке была поразительной. И если в деятельности каждого разведчика бывает свой «звездный час», то у Лесли это был именно тот самый «звездный час»!

* * *

Долгожданный сигнал — метка, представляющая собой жирную горизонтальную черту, поставленную мелом на торцевой кирпичной стене дома между водосточными трубами, означал благополучное возвращение Лесли из Альбукерке и ее готовность выйти на встречу в обусловленном месте. По условиям связи, она должна была состояться на следующий день. Но желание поскорее встретиться с Лесли было у Джонни настолько велико, что ждать целые сутки ему было просто невыносимо. Изложив резиденту эти доводы, он получил разрешение на другой вариант встречи с Лесли — посетить ее вечером дома.

Квартира, которую занимали Коэны на 71-й улице Нью-Йорк-сити, выглядела так, как он ее себе и представлял: две небольшие комнаты, минимум мебели, гостиная со встроенными стенными шкафами и совсем маленькая кухня. По американским стандартам, это была очень скромная квартира. Лесли встретила Джонни с заплаканными глазами, сообщив ему о том, что получила известие о гибели мужа. Джонни постарался успокоить ее, но чем он мог облегчить ее горе?

Немного успокоившись и приведя себя в порядок, она стала рассказывать о своей поездке в штат Нью-Мексико:

— Никогда я не была так близка к электрическому стулу, как в Альбукерке пять дней назад…

— Почему? С чего ты взяла? — насторожился Джонни, не сводя с нее глаз.

Достав из встроенного в стену шкафа небольшой сверток в целлофановой обертке, она повернулась к нему и с вымученной улыбкой, протягивая ему ценный «взрывоопасный» груз, произнесла то ли в шутку, то ли всерьез:

— Все бы хорошо, но вот беда: эти материалы побывали в руках полицейских…

Сообщение Лесли ошеломило Джонни: он уставился на нее не в силах произнести и слова и пришел в себя лишь после того, когда она закончила свой рассказ. Поняв, какой нужно обладать смышленостью, артистичностью, чтобы так наиграть безразличие к «взрывоопасному» предмету своего багажа, Джонни, тяжело вздохнув, проговорил:

— Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Но вначале я очень испугался за тебя, Лона. Ты удивительно бесстрашный и отчаянный человек, порой даже не отдающий себе отчета, чем это могло закончиться.

— Нет, Джонни, — перебила она его, — я всегда отдаю себе полный отчет во всем, что я делаю. Но я действительно ничего не боюсь. Если хочешь знать, мне доставляет удовольствие рисковать.

— Именно это и вызывает у меня беспокойство. Твое бесстрашие порой граничит с безрассудством и может привести к провалу…

— Но ведь он и в самом деле не исключается… Как говорится, сколько веревочке не виться…

Джонни, продолжая мысленно «прокручивать» в голове поведение Лесли в последние минуты перед отъездом из Альбукерке, окончательно убедился, что она превзошла самое себя, ничем себя не выдала, не потеряла присутствие духа, и потому, поднявшись со стула, подошел к ней, взял за хрупкие плечи и твердо произнес:

— Ты молодец, Лона! Это счастье иметь такого надежного, смелого и хладнокровного помощника, который готов идти ради нашего дела на смертельный риск. Ты с блеском вышла из этой «аварийной» ситуации. Спасибо тебе за это! И помни, мы очень высоко ценим твою помощь! А что касается провалов, то будь уверена, советская разведка сделает все, чтобы вызволить своего помощника из неволи. Но лучше и почетнее работать безаварийно.

— Но если бы ты знал, Джонни, как тяжело все время скрывать свои истинные взгляды. Как тяжело быть веселой, когда тебе очень нелегко и страшно! Как тяжело спорить, когда хочется молчать! Соглашаться, когда надо возражать, доказывать, убеждать. А я ведь всего лишь женщина! И столько уже вынесла и пережила. Особенно в этом вашем Карфагене. А теперь вот еще известие о том, что Моррис погиб где-то под Арденнами…

Решив утешить Лону, Джонни сказал:

— Я уверен, что с Моррисом ничего плохого не случилось. Не всем известиям надо верить. — Увидев в ее глазах смятение, спокойно добавил: — Не надо волноваться, Лона. Возьми себя в руки. До выяснения всех обстоятельств будем надеяться на лучшее.

— Может быть, ты и прав, Джонни, — вздохнула она и направилась к буфету. — Садись, я приготовлю кофе…

* * *

Материалы, полученные Лесли от Персея, были оперативно отправлены в Центр. Тогда же за подписью резидента в Москву пошла шифротелеграмма следующего содержания:

Сов. секретно.
Антон.

Срочно. Лично т. Виктору.

Поездка Лесли в Заповедник завершилась успешно. Информация по «Энормозу» получена обширная и настолько ценная, что хранить ее в секции было нежелательно, и потому она препровождена через челнока [87] фабрики. [88]

В связи с длительной поездкой в Заповедник Лесли не сумела вовремя возвратиться в Тир и потому была уволена с работы. Нами принимаются меры к ее трудоустройству. По полученным от Лесли сведениям, ее муж якобы погиб под Арденнами. Просим срочно проверить эти данные через возможности соседей [89] и сообщить.

Через некоторое время в Нью-Йорк пришла ответная шифротелеграмма:

Сообщите Лесли, что Луис жив и здоров.
Виктор.

В связи с увольнением с работы окажите ей материальную помощь. Попытайтесь трудоустроить ее, но с более свободным режимом.

Ранее полученная от вас информация по «Энормозу» получила высокую оценку.

Как только материалы Персея были доставлены в Москву, их сразу же передали И. В. Курчатову.

В годы войны роль любой разведки чрезвычайно возрастает. Для Советского Союза она была особенно велика в 1943 году. Помимо сбора информации политического характера она решала и другую ответственнейшую задачу — получение сведений по широкому спектру научно-исследовательских и практических работ, связанных с созданием оборонной техники и, в частности, первой в мире атомной бомбы. События 1943 года развивались намного быстрее, чем мог кто-либо предполагать. Победа в Сталинградской битве и под Курском обеспечила коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны, имела огромное стратегическое и международное значение, оказав большое влияние на развитие движения Сопротивления в оккупированных фашистами европейских странах, в результате побед Советской Армии вырос авторитет СССР на международной арене. В связи с развалом военной машины Гитлера американцы перестали считать Германию врагом номер один. До 1944 года ФБР практически не работало против граждан Советского Союза на своей территории. Теперь оно полностью переключилось на «охоту» за сотрудниками Амторга и генконсульства. Свертки с агентурными материалами носить для фотографирования в резидентуру стало опасно. Но поскольку разведка — это мобильный орган и она обязана действовать и добывать нужную информацию в любых условиях, с этого времени стали меняться и методы разведработы. Пересъемку материалов начали делать сами агенты и их связники, а непроявленные пленки передавались в пригороде Нью-Йорка рано утром. В это время суток было легче вести проверку — есть или нет слежка ФБР. Она проводилась, как правило, небольшими бригадами из двух — четырех человек. Составы бригад менялись через каждые три-четыре часа. Сыщики следили обычно дней десять — двенадцать подряд, затем делался перерыв.

Первым из советских разведчиков это почувствовал при поездке в Сан-Франциско и Лос-Анджелес Твен. Чтобы не провалить агентов, он вынужден был не выходить на связь. Непрерывное наблюдение за ним продолжалось и после возвращения в Нью-Йорк. Поняв, что это надолго и всерьез, Твен по согласованию с резидентом Квасниковым направил письмо в Центр на имя начальника разведки:

…Исходя из интересов нашей работы за кордоном и оперативных соображений, считаю своим долгом выразить мнение, что мое дальнейшее пребывание здесь нецелесообразно. Поэтому я прошу вас дать соответствующие указания о моем откомандировании, поскольку среди сотрудников советской колонии в Нью-Йорке я являюсь одним из немногих проживающих здесь столь длительное время — шесть лет. Мои частые разъезды по США для встреч с агентами, прекрасное знание языка, поздние приходы домой с явок — заметно выделяют меня из общей среды совслужащих торгпредства и Генконсульства…

К просьбе Твена начальник разведки отнесся с полным пониманием: перед тем как откомандировать его из Америки, Фитин вышел с ходатайством о награждении Семена Семенова орденом Красной Звезды и присвоением ему спецзвания — капитан госбезопасности. Только после этого Твену пришло из Центра указание приступить к передаче своих агентов на связь молодым сотрудникам резидентуры Анатолию Яцкову (он же Яковлев, он же Алексей и Джонни) и Александру Феклисову (Калистрат). Тогда же для связи с приехавшим в Нью-Йорк в составе британской группы ученых агентом Чарльзом (Клаусом Фуксом) Твен передал Яцкову своего агента-связника Раймонда (он же Арно).

* * *

Весна 1943 года принесла изумившее весь мир известие о разгроме под Сталинградом крупного соединения немецко-фашистских войск, вместе с советским народом этому радовались прогрессивные люди всего мира. Различные общественные организации, возникшие после нападения Германии на Советский Союз с целью оказывать СССР политическую, материальную и моральную поддержку, начали пополняться новыми сторонниками. В этом движении друзей СССР отразился процесс духовного сплочения наиболее сознательной части различных социальных слоев стран — участниц антигитлеровской коалиции. Они видели свой гражданский долг во всемерном содействии скорейшему уничтожению фашизма не только как реакционной диктатуры, но и как идеологии. В Нью-Йорке в это время поток американцев, желавших поздравить советских людей с победой под Сталинградом, не иссякал несколько месяцев подряд: в вестибюле генконсульства постоянно находились посетители — одни приходили, другие уходили. У некоторых из них возникала мысль о помощи Советскому Союзу путем передачи научно-технической и политической информации. В укромных местах незаметно оставлялись анонимные конверты, содержащие самые различные сведения. А однажды к столу дежурного консульства подошла молодая смуглая брюнетка и спросила:

— На месте ли ваш консул?

Дежурный ответил, что он будет к концу дня, и поскольку посетительница других вопросов не задала и каких-либо просьб не высказала, то он не обратил на нее особого внимания. Лишь после ее ухода дежурный обнаружил на краю стола запечатанный конверт с надписью: «Его превосходительству Генеральному консулу СССР. Лично».

Ознакомившись с содержанием письма, консул Евгений Киселев в тот же день передал его резиденту Зарубину. В нем сообщалось о том, что в США осуществляется интенсивная программа по созданию сверхсекретного атомного оружия. Для обсуждения этого вопроса резидент вызвал своего заместителя по научно-технической разведке Л. Р. Квасникова и дал ему почитать письмо. После прочтения Леонид Романович обрадованно заметил:

— Информация «хорошо отутюжена» и представляет для нас оперативный интерес. Ее автор имеет доступ к американским атомным разработкам и хорошо осведомлен в них. Часть сообщаемых им сведений нами уже получена от Персея.

— Я тоже это почувствовал, — перебил его Зарубин. — Что будем предпринимать по этому поводу?

Квасников улыбнулся:

— Искать того, кто решился на такой рискованный шаг.

— А кого искать? Молодую женщину, принесшую в консульство это письмо, или того, кто его написал?

— Разумеется, сначала нужно найти ее и выяснить, согласится ли она и дальше информировать нас об авторе этого письма… Важно ведь знать: он сам решил передать нам эти сведения или кто-то надоумил его на это?

— По-моему, тут ясно одно, — оживился резидент, — это осознанный поступок и хорошо организованное действие, а молодая женщина, оставившая у дежурного конверт, всего-навсего посредница…

Квасников кивнул, а затем быстро проговорил:

— Я даже не исключаю ее приход к нам во второй раз.

— Но если она опять придет в консульство, то нам, наверное, следует принять меры, чтобы не пропустить эту женщину и попытаться как-то установить ее…

— Да, но как это сделать? — задумчиво обронил Квасников.

— А что, если установить в консульстве ежедневное дежурство сотрудников резидентуры? — как бы советуясь со своим заместителем, спросил Зарубин.

— Но у нас для этого не хватит силенок. Если каждому придется дежурить через пять-шесть дней, то застопорится наша основная работа: начнут срываться запланированные явки, а они у каждого из нас идут почти ежедневно.

— Тогда давайте пойдем другим путем, — подхватил резидент, — Предупредим дежурных, чтобы они не пропускали никого в консульство без заполнения карточки посетителя, в которой указаны имя, фамилия, адрес и цель посещения.

— И обязать дежурных, — добавил Квасников, — чтобы они без сотрудника резидентуры ни с кем ни в какие переговоры не вступали, если к ним кто-то обратится с каким-либо вопросом или просьбой…

— На том и порешим, — заключил резидент.

Конверт с сообщением доброжелателя и план первичных мероприятий по его установлению были направлены диппочтой в Москву. В Центре, как и в самой резидентуре, не возникло сомнений в достоверности информации неизвестного друга, которого окрестили там «Иксом». Перед Зарубиным поставили задачу: «…не упустить появившуюся возможность приобретения источника информации для более полного освещения проблем создания атомного оружия и разработать детальный план операции по установлению оперативного контакта с ним…»

Ровно через месяц молодая брюнетка вновь появилась в генконсульстве. Но заполнить карточку посетителя не пожелала, заявив, что имеет официальное поручение к господину Киселеву и ни с кем, кроме него, разговаривать не желает. Все попытки подключившейся к беседе сотрудницы резидентуры Ольги Шимель выяснить цель ее посещения не дали результатов. Когда же незнакомке сказали, что, не зная о причине ее прихода, консул не сможет дать ей аудиенцию, она в конце концов заполнила карточку и с вызовом бросила:

— Не хотите пускать меня к нему, ну и не надо! Вот! — Она положила на стол письмо. — Передайте это ему! — и ушла.

Хотя сведений о молодой посетительнице получить не удалось, тем не менее разведчица Шимель запомнила ее внешний облик. В справке, составленной ею, отмечалось:

…Возраст смуглой брюнетки 25–30 лет. У нее нетипичная американская внешность. Интеллигентна. Умеет владеть собой. Четко придерживается кем-то данных ей указаний о поведении. Говорила на английском языке, но не с американским, а скорее, с южно-европейским акцентом. Одета скромно и аккуратно.

В карточке она указала свой адрес, фамилию и имя…

При проверке резидентура установила, что эта молодая женщина (в оперативных документах она стала значиться как «игрек») по указанному адресу никогда не проживала, а ее имя и фамилия оказались фиктивными. Из разработанных разведчиками версий наиболее приемлемой оказалась одна: неизвестные «икс» и «игрек» — люди не только прогрессивные, но и близкие Советскому Союзу. Дважды они решались на рискованный шаг в силу своих убеждений или из чувства огромной ответственности перед каким-то третьим авторитетным лицом «зэт», и передача ими ценной информации (в материалах сообщалось об углубленных теоретических и прикладных исследованиях, которые велись Чикагским университетом совместно с фирмой «Дюпон», а также о строительстве в Хэнфорде крупных промышленных установок для производства плутония) являлась сознательным актом. Не исключалось также, что посетительница принадлежала к антифашистской иммиграции 30-х годов и поэтому ее следовало искать среди тех, кто мог участвовать в деятельности нью-йоркского филиала общества «Друзья СССР». С этим филиалом генконсульство поддерживало официальный контакт через Ольгу Шимель. Ей и было поручено изучить весь его состав.

Начались интенсивные поиски молодой смуглой брюнетки с нетипичной для американки внешностью. Но все было безрезультатным, до тех пор пока не состоялся массовый митинг в Нью-Йорке по поводу разгрома фашистских войск под Орлом и Белгородом. Увидев на митинге посетительницу консульства, разговаривавшую с руководителем общества «Друзья СССР», Шимель быстро направилась к ним. Но брюнетка, видимо, тоже узнала ее и отошла в сторону. Разведчица, подойдя к знакомому ей руководителю общества, как бы между прочим произнесла:

— А я эту женщину что-то не встречала раньше на подобных митингах. Похоже, она здесь свой человек и хорошо знает вас? Кто она?

— Дочь одного итальянского антифашиста. Зовут ее Джемми. Работает в частном госпитале. Очень серьезная и твердая характером девушка. Ее старшая сестра живет с мужем в Пенсильвании. Их семья тоже пользуется у нас большим доверием и уважением…

После того как Шимель доложила данные о Джемми резиденту, тот предположил, что она может в очередной раз доставить в консульство сообщение от «икса» и что это ее посещение с точки зрения конспирации совсем невыгодно для разведки: с каждым приходом будет возрастать для нее опасность попасть в поле зрения ФБР. Разведчице рекомендовали снова пойти в общество «Друзья СССР», поговорить с несколькими его членами, в том числе с Джемми, познакомиться с ней и договориться об отдельной встрече. Шимель вскоре выполнила установку резидента: предупредила Джемми о нежелательности ее приходов в посольство и предложила обсудить интересовавшие советскую разведку вопросы в другом, более подходящем месте, которое бы исключало лишних свидетелей. Джемми согласилась. После этого ей была назначена встреча в таком месте Нью-Йорка, которое подходило с точки зрения конспирации и возможности ведения контрнаблюдения.

Согласно выработанной тактике беседы Ольга Шимель поблагодарила ее за доставку в консульство пакетов с важными сведениями, а затем спросила:

— А вам известно содержание этих материалов?

— Да, но только в общих чертах, — спокойно и твердо ответила Джемми.

— Тогда это позволяет мне спросить вас еще вот о чем: можем ли мы рассчитывать на дальнейшее поступление от неизвестного нам друга таких же сведений?

Джемми мягко улыбнулась и после короткой паузы решительно произнесла:

— Разумеется. Только ради этого я и начала передавать их вам.

Ольга Шимель высоко оценила проявление итальянкой мужества при доставке пакетов в советское представительство и посоветовала ей действовать впредь более расчетливо и осмотрительно.

— В интересах же лично вашей безопасности, — добавила она, — я прошу вас не посещать больше наше консульство. Давайте будем конспиративно встречаться в заранее обусловленных местах…

— Я не возражаю, — быстро ответила Джемми.

— И еще: прошу рассматривать меня как участника начатого вашими друзьями очень важного дела по передаче России секретной информации, — продолжала советская разведчица. — Было бы, на мой взгляд, целесообразно встречаться хотя бы один раз в квартал и с самим автором передаваемых нам сведений.

— К сожалению, я не имею полномочий обсуждать этот вопрос. Я должна посоветоваться с нашими общими друзьями. К тому же должна заметить, что автор этих сообщений живет и работает не в Нью-Йорке. Он готовит материалы и направляет их мне по собственному разумению и когда захочет. Поэтому я и впредь буду играть роль посредницы.

— Нас это тоже устраивает. Тогда я хотела бы подчеркнуть: коль мы стали участниками нашего общего дела но разгрому сильного и жестокого врага, нельзя ли получить хоть какое-то представление об остальных ваших товарищах?

Возникла пауза. Джемми смотрела на разведчицу, словно не понимая смысла вопроса. Шимель почувствовала, что ее собеседница, очевидно, не хочет отвечать на поставленный вопрос, и потому решила сама помочь ей:

— Но вы можете обсудить это со своими друзьями и дать мне ответ на следующей встрече.

— Да, мне надо посоветоваться. Но я прошу вас не сомневаться ни во мне, ни в моих друзьях.

— Хорошо-хорошо. Тогда я позволю себе задать последний вопрос: вы лично понимаете, что вступаете отныне в неофициальные отношения с представителем Советского Союза? — Задав этот вопрос, Шимель спокойно, выжидающе смотрела Джемми в глаза, как бы приглашая не спешить, собраться с мыслями.

Снова возникла длительная пауза. Шимель уже не надеялась, что получит ответ на свой вопрос, но тут вдруг Джемми, казалось, обрела мужество и смело спросила:

— Вы хотите дипломатический или честный ответ?

— Лучше сразу честный.

— Да, понимаю. Я и мои друзья осознанно идем на такое сотрудничество. Мы очень благодарим советских товарищей за их вдумчивое, внимательное отношение ко мне и моим друзьям. Благодарим за то, что вы поддерживаете наш боевой дух…

Практически это была несколько необычная по форме и содержанию вербовка Джемми. Ей присвоили тогда псевдоним Эстер, а ее другу дали заочно кличку Мэр.

Однако желательного развития событий не произошло. На последующих двух встречах информация от Мэра по «Манхэттенскому проекту» не поступила. Вызвано это было, как объяснила потом Эстер, тем, что Мэр на некоторое время потерялся и не давал о себе знать два с лишним месяца. В разговоре на эту тему лишь после некоторого размышления, когда, видимо, Эстер приняла самостоятельное решение, она рассказала о том, что источником информации является муж ее родной сестры, что называть его подлинное имя и фамилию она пока не будет, и затем сообщила некоторые установочные данные на Мэра:

— Он окончил Нью-Йоркский политехнический институт, получил диплом инженера по проектированию и эксплуатации энергетического оборудования. Работал в исследовательском центре фирмы «Дюпон» в городе Ньюпорт. Через некоторое время в числе других специалистов этой фирмы был привлечен к участию в подготовке производства атомного оружия. Первое время часто совершал поездки в те города, в которых велись исследования и эксперименты по урану. По возвращении из командировок записывал все увиденное и услышанное, а подготовленную таким образом информацию привозила в Нью-Йорк его жена Розария. Ну а я доставляла ее в ваше консульство. Сейчас его перевели в Хэнфорд на постоянную работу в атомный центр, где он и его жена находятся теперь в полной изоляции от внешнего мира. Поэтому мне трудно судить, насколько регулярными будут мои встречи с ними.

— А вы могли бы сказать, что могло побудить его пойти на такой шаг, как передача секретных сведений Советскому Союзу? — поинтересовалась Шимель.

— Оказавшись в сфере подготовки производства в Америке атомного оружия, он понял: жесткие меры секретности принимаются не столько для того, чтобы информация не попала к немцам, сколько для того, чтобы утаить ведущиеся работы от русских — союзников США по совместной борьбе против фашизма, — его возмущению не было предела. В этом он встретил сочувствие и поддержку и у своей жены, и у меня. С течением времени появилось желание как-то исправить преступные действия американской военщины. И вот однажды в беседе с сестрой я задала ей вопрос: «А не стоит ли твоему мужу сообщать советским товарищам все, что ему становится известно?» Моя идея понравилась Розарии, и она взялась уговорить мужа. Преодолев некоторую его настороженность, она все же получила согласие, но с одним условием, что кроме нас о принятом решении никго не будет знать…

— Большое вам спасибо за такое решение. Наша страна очень высоко оценивает вашу помощь и надеется на ее продолжение до победного конца над фашизмом. В этой связи не могли бы вы при встрече с Розарией и ее мужем получить от них подтверждение согласия на неофициальное сотрудничество с представителем советской разведки?

— Хорошо, я попытаюсь помочь вам в этом…

На очередной встрече Эстер сообщила, что к ней приезжала сестра, что она побеседовала с ней и та согласилась сотрудничать, но просила иметь в виду невозможность своих частых приездов в Нью-Йорк из-за установленного в Хэнфорде строгого режима секретности.

В переданной тогда советской разведке информации от Мэра содержались сведения о ходе разработки конструкции ядерных реакторов и системы их охлаждения, о технологических установках по извлечению плутония из облученного урана-238, о биологической защите и допустимых для человека дозах облучения. Информация Мэра давала достаточное представление о программе строительства комплекса по производству плутония (реакторы и предприятия по химической экстракции делящегося материала в жидкой среде), примерных сроках готовности этого комплекса к эксплуатации и его производительности. Все это позволяло с известной степенью вероятности определить сроки изготовления первых образцов атомного оружия и их полигонного испытания.

После этой встречи с Эстер Розарии был присвоен псевдоним Мэри.

* * *

Осенью 1943 года в США было создано особое разведывательное подразделение под кодовым названием «Алсос». Возглавил его главный контрразведчик Лос-Аламосской лаборатории полковник Борис Паш.

Ему предстояло выехать в Европу с первой группой ученых для сбора информации о состоянии работ по урановой проблеме в Германии. Предполагалось, что немцы в середине 1943 года имели столько радиоактивных веществ, что могли отравить все крупные города тех стран, с которыми они воевали. Однако это оказалось далеко не так. Гитлер, не осознававший революционный характер атомной физики, большой пользы от урановых исследований не видел, поэтому он сделал ставку не на атомную бомбу, а на снаряды ФАУ-1 и ФАУ-2 и при этом издал приказ о том, что никакие «урановые проекты» не должны осуществляться, если они не гарантируют в течение шести недель выпуск готового боевого оружия, применяемого на полях сражений. Однако германские физики продолжали работать над ураном и тяжелой водой. Но эти работы в зависимости от обстановки на фронтах то включались в спираль приоритетных проблем, то исключались из них. После сокрушительных поражений под Курском и Сталинградом немцы вообще отказались от идеи поставить на промышленную основу производство атомного оружия. Об этом свидетельствовали и захваченные в Страсбурге документы Вейцзекера, относящиеся к германскому урановому проекту. Изучение их американцами показало, что германские ученые в области атомных исследований в действительности отставали от США и Англии по меньшей мере на два года. У них не было ни завода для выделения урана-235, ни реактора для производства плутония. Руководители «Алсоса» не удовлетворились находкой в Страсбурге. Американцы допускали, что документы Вейцзекера могли быть оставлены там умышленно, что это был типичный немецкий прием дезинформации и военной хитрости. А работы по изготовлению урановой бомбы могли производиться в другом месте Германии. Было известно, что душой и мозгом немецкого атомного проекта являлся Вернер Гейзенберг. Там, где он работал, должна была находиться и основная лаборатория для осуществления уранового проекта. И действительно, чтобы спасти свой маленький коллектив от частых воздушных налетов и обеспечить его стабильную работу, Гейзенберг переселил свой институт в маленький городок Эхинген, в относительно безопасный район Швабских Альп. Как только организация «Алсос» узнала об этом, полковник Паш разработал операцию по захвату ученых, оборудования лаборатории и всей ее документации. Эта операция завершилась успешно: были захвачены восемь ученых, среди них были Отто Ган, Нобелевский лауреат Макс фон Лауэ, Вейцзекер, а через некоторое время и сам Гейзенберг.

Донесения руководителей «Алсоса» об отсутствии у немцев атомной бомбы и не существующих даже предварительных условий для ее создания были совершенно секретными. Но никакие строгие меры не могли помешать тому, чтобы эта новость быстро распространилась по всем отделам Лос-Аламосской лаборатории. Опасение, что немецкие физики могут стать первыми, — основной мотив, по которому англичане и американцы начали работать над созданием урановой бомбы, — потеряло свою силу. А после вторжения союзных войск на территорию Германии уже никто из эмигрантов и ученых, работавших в Лос-Аламосе, не сомневался, что война близится к концу. Японцы, оставшиеся единственным серьезным противником, были вообще не в состоянии разработать подобное оружие. Среди физиков-атомщиков зародилось убеждение в том, что сверхбомба не нужна, появилось желание уберечь человечество от умопомрачительного ужаса, который они уготовили ему своими разработками. Однако отказаться от продолжения практических работ им было нелегко — слишком много времени и средств отдано на осуществление «Манхэттенского проекта». Причем цель была уже близка. Не могли они не учитывать и главного довода американского военного ведомства: Япония, мол, еще не разбита, а обладание атомной бомбой позволит Соединенным Штатам ускорить исход борьбы на тихоокеанском фронте и спасти жизнь огромному числу американцев. Все это, несомненно, так. Однако была и другая сторона вопроса. Ученые не знали тогда, что урановая бомба готовилась как орудие устрашения в послевоенной политике США после победы над Германией и Японией.

Нобелевский лауреат Нильс Бор разгадал это раньше других. Перед первой своей поездкой в Лос-Аламос он встретился с английским премьером Черчиллем и предложил ему поделиться с русскими секретами изготовления урановой бомбы, достичь с ними соглашения о будущем контроле над столь грозным оружием. Но Черчилль не принял его предложения. Приехав же в Америку, Бор направил Рузвельту личное послание. В нем утверждалось, что страна, которая станет единственной обладательницей сверхбомбы, должна немедленно выступить за заключение международного соглашения о контроле над использованием активных веществ, имея в виду уран и плутоний. Любое временное преимущество, считал пацифист Бор, как бы велико оно ни было, не может идти в сравнение с постоянной угрозой безопасности всего человечества.

* * *

Агент Чарльз (доктор Клаус Фукс) прибыл в США в начале декабря 1943 года в составе британской научной миссии. В нее входили довольно известные по тому времени ученые Рудольф Пайерлс и Отто Фриш. Поселился Чарльз на 77-й улице Нью-Йорка, неподалеку от «Хемпширхауз» — штаб-квартиры английского разведывательного центра в США, которым руководил Уильям Стеффенсон. Когда Великобритания поняла, что американцы не помышляют о равноправном информационном обмене, как того требовали условия Квебекского соглашения, то ее правительством было поручено службе Стеффенсона собирать информацию по всем объектам «Манхэттенского проекта», где только могли работать английские ученые. Негласно и втайне от американцев они обязывались, каждый в своей области исследований, готовить «отчеты» для «Хемпширхауз».

Чарльз, как было оговорено заранее, занялся в Нью-Йорке дальнейшей разработкой газодиффузионного процесса и решением технологических проблем комплекса в Ок-Ридже, местонахождение которого тщательно скрывалось от английских ученых. Без специального разрешения им было запрещено посещение и других исследовательских центров и комплексов «Манхэттенского проекта». Впоследствии только по этой причине большинство английских физиков вернулись в Великобританию, в США, по настоянию американцев, остались лишь трое, кто представлял, по их мнению, наибольшую ценность, — это Рудольф Пайерлс, Клаус Фукс и Тони Скирм.

В субботу, 4 февраля 1944 года, Клаус Фукс, как и было условлено, встретился на углу Истсайд и Генри-стрит со своим связником Раймондом, которого в устной форме проинформировал о том, что он оставлен для продолжения работы по «Манхэттенскому проекту». После этого они договорились провести очередную встречу в следующем месяце на углу 59-й стрит и Лексингтон-авеню.

Когда в московском разведцентре получили сообщение о том, что Чарльз оставлен в Нью-Йорке, то сразу же было решено подключить его к выполнению собственноручно подготовленных Курчатовым многочисленных просьб к разведке, начинавшихся со слов: «…Очень важно было бы выяснить…», «уточнить…», «получить…».

К тому времени I Управление НКГБ СССР уже имело одно заключение на сообщение Персея из Лос-Аламоса, в котором также высказывались просьбы:

Сов. секретно .
И. Курчатов.

Товарищу E. М. Потаповой
22.02.44 г.

…Материал очень ценен, т. к. он дает схему производства методов электролиза, в которой сложное и взрывоопасное сжигание газов может быть заменено изотопным обменом в реакционных колоннах. Чрезвычайно важно было бы получить следующие дополнительные данные:

а) отношение объема реакционной колонны к количеству пропускаемого через нее в единицу времени (час или минуту) водорода;

б) более точную схему соединения электролизеров и реакционных колонн.

Экз. единств.

На документе наложена резолюция заместителя начальника разведки НКГБ Г. Овакимяна:

т. Трауру А. Г. [90]
26.02.44 г.

Оценки разведматериалов необходимо получать в официальном порядке, а не в форме научных записок и не на имя переводчицы.

Задание И. Курчатова в целях проверки объективности и достоверности источников было доведено до обоих атомных агентов Чарльза и Персея. Полученные от них в середине лета 1944 года материалы полностью совпадали (что подтверждало их надежность) и были вновь направлены на оценку в Лабораторию № 2. Получив из рук переводчицы E. М. Потаповой толстую стопку разведданных, Курчатов поначалу растерялся, а потом спросил:

— Елена Михайловна, я хотел бы посоветоваться вот по какому вопросу… Материалов из вашего ведомства с каждым разом поступает все больше и больше. Переваривать их мне одному не хватает времени. С пользой же для общего дела мы могли бы оперативнее использовать ваши данные для исследований и экспериментов, но вся беда в том, что никто, кроме меня, не допущен к вашей развединформации. Нельзя ли как-то проработать вопрос о допуске к ней хотя бы еще двух человек, за которых я могу всецело поручиться?

— Хорошо. Давайте попробуем, — согласилась Елена Михайловна. — Но для начала я должна в устной форме доложить об этом своему руководству. Для убедительности неплохо было бы, если бы вы назвали мне сразу фамилии тех сотрудников, которых вы считаете необходимым подключить к ознакомлению с разведданными по урановой проблеме. И если можно, то кратко сообщите их биографические данные и научные характеристики.

— Ради Бога, запишите две фамилии, — обрадованно подхватил Курчатов, — Один из них — член-корреспондент Академии наук Исаак Константинович Кикоин. Я хорошо знаю его по Ленинградскому физтеху. Потом он был завкафедрой Уральского политехнического института в Свердловске. В прошлом году, когда мы начали всерьез разворачивать работы по созданию атомной бомбы, я пригласил его в Москву. Еще я хотел бы привлечь к ознакомлению с вашими материалами своего родного брата Бориса Васильевича. Он тоже физик и к тому же неплохой радиохимик. Автор многих научных работ. Недавно им впервые было получено лабораторным путем небольшое количество плутония и изучены его химические свойства. Брату вы можете доверять не меньше, чем мне…

— Хорошо, Игорь Васильевич, я обязательно сообщу о ваших предложениях своему руководству, — заверила его переводчица Потапова.

К тому времени Наркомат госбезопасности СССР возглавил снова В. Н. Меркулов. Он по сравнению с Берией был менее жестким руководителем, и потому Фитин согласился убедить его без оформления соответствующих оперативных документов на допуск еще двух ученых к ознакомлению с агентурными материалами. И действительно, со стороны наркома Меркулова возражений не последовало. Вскоре от И. К. Кикоина в НКГБ поступили два первых коротких отзыва:

1…1. Работа имеет ценность в конструкции диффузионной установки, где используются газовые сальники (в нашей конструкции мы пытаемся избежать таких сальников).
Кикоин.

2. Влияние степени разветвления.

…Речь идет о том, что в варианте конструкции установки с тройным разветвлением (т. н. «беличья схема») степень разветвления в различных ступенях можно варьировать и тем самым менять производительность.

Расчет, сделанный в этой работе, весьма остроумен и может быть использован при детальном конструировании машины (…).

3…В третьей работе (…) рассматривается проект сборки сеток, позволяющий удобное крепление их и установление правильной величины зазора (…).

Эта последняя работа имеет наибольший интерес, ибо дает представление о производственной схеме разделительного завода…

Тремя месяцами позже им же был направлен в разведку второй документ:

Совершенно секретно Народному Комиссару химической промышленности
Кикоин.

тов. Первухину М. Г.

Отзыв о материалах, полученных 27 и 30 июля с. г.

Материалы от 27.07 в большей своей части посвящены вопросам устойчивости разделительной установки и являются дополнением к обширному вычислительному материалу, полученному ранее. Эти материалы будут иметь большое значение при разработке способов регулирования процесса разделения. Несколько страниц посвящено анализу весьма важного вопроса о влиянии толщины сеток на процесс разделения. Анализ проведен совершенно правильно (мы сами занимались этим вопросом и пришли к аналогичным выводам).

На одной странице приведены численные показатели, касающиеся установки с производительностью 1,86 кг вещества в день. С такой установкой мы встречаемся впервые (…).

Материалы от 30.07 весьма интересны и важны, поскольку они показывают, что по крайней мере часть завода уже работает и эксплуатируется. В тексте этих материалов (на 3-х страницах) дается описание небольшого эскиза расположений зданий завода. Этот эскиз наклеен на большой чертеж, который тоже представляет собой схему (…). В описании указано, что небольшой эскиз является схемой зданий, не нанесенных на большой чертеж. Указано, что здания эти полностью отгорожены, и дается лишь внешнее описание того, что видно со стороны. По этому краткому описанию можно приблизительно догадаться, о чем идет речь.

Материал текстовой и графический (последний в особенности) крайне важен, ибо дает некоторое представление о масштабе сооружений. Всякое умножение этого материала было бы необычайно важно и оказало бы большую помощь.

Экземпляр единственный.

С февраля по июль 1944 года Клаус Фукс пять раз встречался в Нью-Йорке со своим связником и передал ему информацию об опытной промышленной установке в Ок-Ридже по производству атомной взрывчатки, о возможности осуществления котла в смеси обычной воды и металлического урана.

Ознакомившись с его данными, И. В. Курчатов понял, что производство атомного оружия в США уже поставлено на промышленную основу. В Советском же Союзе дела шли ни шатко ни валко: даже геологические изыскания урановых месторождений не были еще развернуты, а без наличия урана ничего нельзя было сделать. Игорь Васильевич решил обсудить этот вопрос с В. М. Молотовым, который осуществлял общее руководство атомным проектом по линии правительства. Но прежде чем это сделать, он направил ему свое заключение по материалам разведки за № 1/3/16015 от 16.09.44 года:

«…Обзорная работа по проблеме урана представляет собой прекрасную сводку последних данных по основным теоретическим и принципиальным направлениям проблемы. Большая часть данных была уже известна нам по отдельным статьям и отчетам, полученным летом 1944 года…»

* * *

Летом 1944 года ранее оставленная в Нью-Йорке группа британских ученых в составе Рудольфа Пайерлса, Клауса Фукса и Тони Скирма должна была возвратиться в Англию, но отпускать домой прекрасно зарекомендовавших себя физиков, к тому же хорошо осведомленных о секретах производства американской атомной бомбы, США явно не хотелось, и поэтому им было предложено принять участие в работе на суперсекретном объекте на юге Соединенных Штатов (имелась в виду Лос-Аламосская лаборатория). Это решение оказалось для Чарльза настолько неожиданным и незапланированным, что он перед отъездом в Лос-Аламос не успел даже известить об этом своего связника Раймонда. Связь, таким образом, нарушилась, и, чтобы восстановить ее, Центр принял решение выйти на него через сестру — Кристель Хейнеман, адрес которой был известен.

В сентябре 1944 года Раймонд выехал в пригород Бостона — Кембридж. Встретившись с Кристель, он попросил ее передать Фуксу письмо (тот обещал навестить сестру на рождественские праздники). В письме предлагалось Чарльзу, как только он приедет к сестре, позвонить рано утром по указанному номеру телефона и сообщить о себе условной фразой: «Нахожусь в Кембридже и буду здесь столько-то дней». Эго был большой риск, но другого выхода у разведки не было…

В Лос-Аламосе Клауса Фукса определили в отдел теоретической физики, которым руководил знакомый ему немецкий ученый Ганс Бете, друг Рудольфа Пайерлса. Бете хорошо помнил Фукса по Бристольскому университету как очень талантливого, спокойного и скромного ученого и потому без колебаний предложил ему работу в группе «Т-1» (термодинамика имплозивных процессов). Возглавлял эту группу известный в те годы американский физик Эдвард Теллер. С лета 1944 года с согласия Оппенгеймера он отошел от разработки плутониевой бомбы и стал работать над термоядерной. Руководителем группы «Т-1» был назначен Пайерлс, по указанию которого Чарльз начал заниматься проблемой исключительно сложной как в техническом, так и в теоретическом плане, — расчетами величины критической массы и разработкой метода имплозии!. О том, как и с чего он начал решать эту задачу, Чарльз проинформировал советскую разведку в феврале 1945 года. На встрече с Раймондом в пригороде Бостона он передал объемистый пакет — подробный письменный отчет, в котором суммировал все известное ему о завершающейся стадии разработки американской атомной бомбы.

Ни жесткий руководитель «Манхэттенского проекта» генерал Лесли Гровс, ни главный контрразведчик проекта полковник Борис Паш не сумели тогда разглядеть истинное лицо богобоязненного, хилого доктора Клауса Фукса. «Безобидная лабораторная крыса, и только», — считали они и потому смотрели на него свысока и с полупрезрением. Не разгадали они твердый, собранный характер этого аскета, пуританина, не любящего быть на виду, не поняли, что безобидный стеснительный Клаус Фукс — это явление в науке, физик от Бога, обладающий, как отмечал Теллер, исключительными способностями. Это было наивысшей похвалой выдающегося американского ученого, который редко когда кому-нибудь симпатизировал. И вообще равными себе он признавал лишь трех, от силы четырех крупных ученых-физиков.

Агент Клаус Фукс — это была большая удача советской разведки. Скольких нужных агентов он заменял один в «Манхэттенском проекте», оказавшись в самом необходимом месте — Лос-Аламосе. Что и говорить, — это был предел мечтаний разведцентра в Москве и его резидентуры в Нью-Йорке. Вместе с Персеем он не просто давал бесценную научную информацию из Лос-Аламоса, но и подсказывал, уточнял и рекомендовал советским ученым избрать то или иное направление при разработке отечественной атомной бомбы. Фукс не сомневался, что русские способны сами создать ее и рано или поздно на основе собственных исследований добьются успеха в этом даже без его информации, но, руководствуясь здравым смыслом, он хотел помочь СССР ускорить решение этой проблемы. Фукс был убежден, что единственная возможность предотвратить американскую монополию — это ускорить изготовление адекватного оружия в Советском Союзе. Только из этих соображений он стремился передавать советской разведке такую информацию, которая помогла бы избегать неверных и бесперспективных направлений атомных исследований.

Как участник научных семинаров, Клаус Фукс имел полное представление о работе почти всех лабораторий и отделов Лос-Аламоса. Ему выпало счастье, как отмечал он впоследствии в одном из своих неопубликованных интервью, работать рука об руку с выдающимися учеными века — Нильсом Бором, Джеймсом Чедвиком, Гансом Бете, Энрико Ферми, Эмилио Сегре, Ричардсом Фейнманом, Рудольфом Пайерлсом и Отто Фришем, ставшими нобелевскими лауреатами и основателями целых научных направлений.

Встретившись в очередной раз с Раймондом в Бостоне Чарльз предупредил его, что в связи со вступлением всех работ в кульминационную фазу выезды из Лос-Аламосской зоны будут ему запрещены, и поэтому следующую явку он предложил провести в Санта-Фе, указав на карте города конкретное место ее проведения…

* * *

В феврале 1945 года резидентурой были получены разведывательные материалы и от Персея, приезжавшего в Нью-Йорк во время своего отпуска. Направляя их в Москву, Леонид Квасников попросил Центр обратить на них особое внимание и попытаться сохранить их до своего возвращения (осенью 1945 года завершался срок его загранкомандировки). Такая необычная просьба резидента была вызвана опасениями, что особо ценная развединформация из Лос-Аламоса может залежаться в отделе и остаться невостребованной.

Обеспокоенность Квасникова о ее реализации настолько заострила проблему оперативного использования разведданных, что к их переводу и анализу приказом начальника I Управления Павла Фитина был подключен возвратившийся из Нью-Йорка Семен Семенов (Твен). Ему был срочно оформлен специальный пропуск для доставки Курчатову особо секретных сведений по атомной бомбе в Кремль и Лабораторию № 2.

Через некоторое время эти же сведения запросил из НКГБ и Берия, продолжавший и на посту наркома внутренних дел вместе с Молотовым курировать вопросы создания новых видов оружия. 28 февраля 1945 года была подготовлена записка следующего содержания:

Сов. секретно, экз. № 1
Народный Комиссар Государственной Безопасности Союза ССР В. Меркулов.

Народному Комиссару Внутренних дел Союза ССР товарищу Берия Л. П.

НКГБ СССР представляет информацию, полученную агентурным путем, о ходе работ по созданию атомной бомбы большой разрушительной силы (…). Проблема ее разработки сводится в настоящее время к двум основным задачам:

1. Производство необходимого количества расщепляемых элементов — урана-235 и плутония.

2. Конструктивная разработка приведения в действие бомбы.

В соответствии с этими задачами в США созданы следующие центры:

1. а) Лагерь-1, он же лагерь «X», — в Вудс Холле, в 35 километрах от г. Ноксвилл, шт. Теннеси. Здесь ведется строительство завода производства урана-235. На строительство этого завода ассигновано 2 миллиарда долларов и занято около 130 000 человек. Общее руководство по строительству завода поручено фирме «Келлекс» (…). Кроме того, привлечены другие известные фирмы: «Дюпон», «Карбайд энд Карбон кемикал Ко». Все работы по созданию завода носят условное название «Клинтон инжиниринг воркс» (…).

б) Лагерь «W», около г. Хэнфорд, шт. Вашингтон, на реке Колумбия. На установке, принадлежащей фирме «Дюпон», здесь производится элемент 94, или плутоний.

2. Лагерь-2, он же лагерь «Y», — в местечке Лос-Аламос, в 70 километрах к северо-западу от небольшого города Санта-Фе, шт. Нью-Мексико (…).

Последние исследовательские данные об эффективности атомной бомбы вносят новое представление о масштабах разрушения. По расчетам, энергия атомной бомбы общим весом около 3 тонн будет эквивалентна энергии обычного взрывчатого вещества весом от 2000 до 10 000 тонн. Считают, что взрыв атомной бомбы будет сопровождаться не только образованием взрывной волны, но и развитием высокой температуры, а также мощным радиоактивным эффектом, и что в результате этого все живое в радиусе до 1 километра будет уничтожено (…).

Что же касается бомб несколько меньшей мощности, то сообщается, что уже через несколько недель можно ожидать изготовления одной или двух бомб, для чего американцы уже имеют в наличии необходимое количество активного вещества. Эта бомба не будет столь эффективной, но все же она будет иметь практическое значение как новый вид оружия, намного превышающий существующие на сегодня по своей эффективности. Первый опытный «боевой» взрыв ожидается через 2–3 месяца.

В связи со всей проблемой использования внутриатомной энергии урана в целом вопрос о наличии и мощности месторождений урановой руды в каждой из стран приобретает особо важное значение.

В нашем распоряжении имеются следующие данные по этому вопросу:

Главные месторождения урановых руд находятся в Бельгийском Конго, Канаде, Чехословакии, Австралии и на о-ве Мадагаскар.

Канадская руда разрабатывается (…) в Порт-Хоуп, Онтарио и использовалась как англичанами, так и американцами (…).

Кроме того, американцы добились неограниченного контроля над добычей урановых руд в Бельгийском Конго. Позиция англичан в Бельгийском Конго значительно слабее, так как промышленная верхушка этой колонии склоняется в сторону американцев и настроена сепаратистски, высказываясь за выделение в независимое государство.

Месторождения урановой руды в Чехословакии расположены в Судетской области, в окрестностях Иохимшталь на южных склонах Эрцгебирга в 20 километрах к северу от Карлсбада.

По нашим агентурным данным, англичане были якобы намерены заключить соглашение с чехословацким правительством в Лондоне по вопросу об эксплуатации этих месторождений.

В рукописных заключениях академика Курчатова (секретность не позволяла ему доверять подобные тексты печатать машинисткам) на агентурные материалы Персея и Чарльза, подписанных в марте 1945 года, содержался обзор частных аспектов атомной физики, отмечались главные достоинства американского уран-графитового котла, в котором в качестве среды для охлаждения использовался шестифтористый уран, и указывался основной недостаток новой системы — большое количество потребляемого урана — в пять раз больше, чем в других системах котлов.

Во втором заключении, состоящем из двух частей, подчеркивалось:

Материал представляет большой интерес: в нем наряду с разрабатываемыми нами методами и схемами указаны возможности, которые до сих пор у нас не рассматривались.

К ним относится:

1) применение уран-гидрида-235 вместо металлического урана-235 в качестве взрывчатого вещества в атомной бомбе;

2) применение «взрыва вовнутрь» для приведения бомбы в действие… (см. Приложение № 4).

Ученые-физики, не знакомые с происхождением поступавшего к ним от Курчатова готового исследовательского материала, были твердо убеждены, что такая ценная информация шла к ним из других параллельных научных центров; они предполагали, что опыты, требовавшие уникального и дорогостоящего оборудования, ставились где-то на Урале или в Сибири запасной «командой» ученых. Что эта «команда», подобранная Берией, может в любой момент заменить их, если только произойдет какой-нибудь непредвиденный сбой при предварительном испытании отдельных узлов и компонентов бомбы. А если же она вообще не взорвется, то в ход, считали они, может вступить двойная бухгалтерия Берии. Под этим подразумевалось: в случае неудачи одним грозит расстрел, другим — длительное тюремное заключение; в случае удачи — одним звание Героя Социалистического Труда, другим — ордена и медали.

Было действительно такое, когда Берия собственной рукой вписал себя под первым номером в список лиц, заслуживающих звания Героя. Он же, кстати, составлял и проект приказа на тех ученых, которым головы бы не сносить в случае провала атомной программы. Поэтому все — и Курчатов, и Харитон, и Кикоин, и Алиханов, и Зельдович, и многие другие ученые и специалисты — прекрасно понимали гигантскую угрозу, нависшую над ними, и потому стремились оперативно, со знанием и с пользой для дела использовать данные развединформации.

Отдавая дань высокой секретности агентурных материалов НКГБ, Курчатов около двух лет не решался показать их непосредственным исполнителям, и лишь 7 апреля 1945 года он впервые поставил вопрос об этом в своем шестистраничном заключении к препроводительной № 1/3/6134:

Сов. секретно.

Материал большой ценности. Он содержит данные:

1) по атомным характеристикам ядерного взрывчатого вещества;

2) по деталям взрывного метода приведения атомной бомбы в действие;

3) по электромагнитному методу разделения изотопов урана (см. Приложение № 5).

Вопрос о том, что некоторые разведывательные материалы, хотя бы частично, желательно показывать Ю. Б. Харитону, был в устной форме решен положительно, но для оформления ему допуска потребовалось направить в I Управление НКГБ официальное письмо:

Сов. секретно.
И. Курчатов 30 апреля 1945 года.

Экз. единственный.

Товарищу Овакимяну Г. Б.

При препроводительной от 6 апреля 1945 года вам направлен исключительно важный материал по «импложн»-методу.

В виду того что материал специфичен, я прошу Вашего разрешения допустить к работе по его переводу проф. Ю. Б. Харитона (хотя бы от 2-й половины стр. 2 до конца, за исключением стр. 22).

Проф. Ю. Б. Харитон занимается в лаборатории конструкцией урановой бомбы и является одним из крупнейших ученых нашей страны по взрывным явлениям.

До настоящего времени он не был ознакомлен с материалами даже в русском тексте, и только я устно сообщил ему о вероятностях самопроизвольного деления урана-235 и урана-238 и об общих основаниях «импложн»-метода.

* * *

В начале 1945 года военной разведкой Генерального штаба Советской Армии в Канаде были завербованы ученые Израэль Гальперин (агент Бэкон), Нэд Мазерал (Багли) и Дэнфорд Смит (Бадо). В это же время с группой английских ученых, сформированной в Лондоне для сотрудничества с Монреальской лабораторией по урановому проекту, в Канаду прибыл ранее завербованный ею агент Алек — физик-экспериментатор Аллан Нан Мэй. Когда сотрудник ГРУ Павел Ангелов по указанию Центра вышел на него для установления связи, то доктор Мэй, явно не ожидавший, что разведка и в чужой стране «достанет» его, мгновенно сник и стал уклоняться от контакта. Только благодаря настойчивости и твердости Ангелова он в конце концов согласился давать военной разведке информацию. Впоследствии Алек так вспоминал об этом:

«..Я тщательно анализировал вопрос о правомерности того, что развитие атомной энергетики стало лишь прерогативой США и только после этого принял очень болезненное для себя решение о том, что следует предать общей гласности информацию об атомной бомбе (…).

Все мои действия были очень тягостны, но я встал на этот путь, руководствуясь лишь одним соображением — внести добрый вклад в спасение и безопасность рода человеческого (…)».

Впоследствии Алек передал военной разведке микроскопические образцы урана-235, нанесенного тончайшим слоем на платиновую фольгу, а также образцы немного обогащенного урана-235 в небольшой стеклянной трубочке. С большими предосторожностями в нательном поясе вывез этот опасный драгоценный груз военный разведчик П. С. Мотинов.

С марта 1945 года из Канады начала периодически поступать заслуживающая оперативного внимания информация по урановой проблеме, о чем могут свидетельствовать нижеприведенные фрагменты из шифрованных телеграмм по линии ГРУ:

…В стадии строительства находится завод по производству урана, который может стать начинкой для бомб (…).

…Бадо передает доклад о работе Национального научно-исследовательского совета по урану (…).

В ответ шли тоже короткие телеграммы с просьбами:

…Уточните у Бадо, сможет ли он получить образцы урана-235, и предупредите его об опасности. Попросите его представить детальное (…) сообщение о заводе по производству радия…

Но были шифровки из Канады и другого характера:

С Бэконом стало трудно работать, особенно после того, как его попросили достать уран-235. Он заявил, что это невозможно (…), и отказался представить информацию в письменном виде…

В это же время в канадский атомный центр, который находился в Чок-Ривере и специализировался на разработке ядерных реакторов, переехал из Хэнфорда агент Мэр. Связь с ним сразу нарушилась. О положении агента лишь изредка в иносказательной форме разведку информировала его жена в своих письмах к Эстер. В поиске подходов к Мэру и восстановления постоянной связи с ним, поскольку Чок-Ривер был давно объектом особых устремлений I Управления НКГБ и ГРУ, можно было бы использовать для этого резидентуру в Оттаве. Но Центр посчитал это нецелесообразным из-за резкого осложнения оперативной обстановки в Канаде. Оптимальным вариантом решения задачи было сочтено налаживание курьерской связи через Эстер, но она в это время заявила о своем возвращении на родину, в Рим, где Пальмиро Тольятти уже открыто выступал с программой объединения всех сил нации для завершения борьбы против гитлеровской Германии и ликвидации остатков фашизма в самой Италии. Удержать же Эстер от возвращения из эмиграции вместе с близкими друзьями было невозможно из-за отсутствия убедительной для этого и для приглашавших ее в Рим родных и знакомых причины. Так Мэр и остался в Канаде без связи.

* * *

9 мая 1945 года было днем всеобщего ликования во всем мире. А ровно через десять дней, как обухом по голове, из уст заместителя государственного секретаря США Джозефа Грю прозвучали леденящие душу слова: «Если что-либо может быть вполне определенным в этом мире, так это будущая война между СССР и США…» Ученые-атомщики Лос-Аламоса не на шутку встревожились, что правительство Соединенных Штатов может действительно применить где-нибудь ядерное оружие. И как это ни парадоксально звучит, но именно Альберт Эйнштейн и Лео Сцилард, написавшие в свое время записку президенту Рузвельту о том, что надо немедленно приступать к созданию в США атомной бомбы, глубоко переживали теперь содеянное, и по странной иронии судьбы они же и первыми из ученых, за месяц до окончания войны в Европе, обратились к тому же Рузвельту с просьбой приостановить все работы, связанные с чудовищным оружием.

Два великих ученых на сей раз утверждали в послании президенту, что применение сверхбомбы при создавшейся в мире ситуации принесет Америке больше вреда, чем выгоды. Однако Франклин Рузвельт не успел ознакомиться с документами Эйнштейна и Сциларда — он умер 12 апреля, не оставив никакого распоряжения относительно использования первой атомной бомбы. Зная об этом, ученые-физики, работавшие в Металлургической лаборатории Чикагского университета, создали специальную комиссию под председательством лауреата Нобелевской премии Джеймса Франка и вручили подготовленный ими доклад военному министру США Генри Стимсону. В своей петиции они обращали внимание на то, что даже при полном сохранении в тайне производства американской сверхбомбы Советскому Союзу понадобится не так уж и много лет, чтобы ликвидировать свое отставание. Что в интересах США добиться международного соглашения, запрещающего применение ядерного оружия, использовать его как средство защиты, а не шантажа, и не предпринимать ничего, что может впоследствии побудить другие государства производить подобное оружие.

В тревогу ученых подлило, как масла в огонь, заявление главного руководителя «Манхэттенского проекта» генерала Лесли Гровса, который за одним из обедов то ли случайно, то ли умышленно после победы над Германией обронил: «…теперь главное назначение нашего проекта — покорить русских».

Сидевший рядом профессор Дж. Ротблат был ошеломлен.

— Но как же так? — с трудом вымолвил он тогда. — Русские же — союзники Америки, они несли главное бремя войны…

— Мало ли что было вчера, — равнодушно перебил его Гровс, — Да, вчера мы были союзники, а сегодня — уже враги…

Находившиеся за одним столом ученые прекратили трапезу: после такого заявления ни у кого кусок в горло не шел, многие окончательно осознали, что атомное оружие против кого бы то ни было применять нельзя.

Противодействие лос-аламосских ученых-атомщиков применению уранового чудовища позволило по всей Америке развернуть борьбу с новой военной угрозой, о чем резидентура Квасникова сразу же проинформировала Москву.

Ознакомившись с содержанием шифротелеграммы, подписанной тогда Антоном, Берия написал на ней с угла на угол синим карандашом:

Тов. Фитину П. М.
Берия 17.05.1945 г.

1) Не верю я вашему «Антону». По-моему, он опять блефует.

2) Политические аспекты а. б., изложенные в ш/т, на всякий случай прошу перепроверить.

3) По данному вопросу проинформируйте МИД.

Лаврентий Павлович продолжал с неприязнью относиться к Антону и каждый раз, когда от него поступали сведения об атомной бомбе, подвергал их сомнению, подозревая его в дезинформации.

Берия мог запросто убрать любого человека, не стал бы он церемониться и с Квасниковым, но нарком прекрасно понимал, что резидент Антон в Америке делает погоду — добывает ценнейшую информацию, интерес к которой в последнее время стал часто проявлять сам Сталин. Поэтому репрессировать Квасникова Берия не решался, однако продолжал постоянно держать его «на крючке». А когда тот без санкции Центра выдал агенту Линзе 500 долларов для переезда в другую квартиру, которую резидентура предполагала использовать как «конспиративку» для фотографирования добытых разведматериалов, то Берия дал указание Фитину объявить Антону выговор за самовольную выдачу денег. Получив сообщение об этом из Центра, Квасников, будучи человеком гордым, жестким и в то же время справедливым, невообразимо возмутился. Его обвинили в необдуманности и поспешности принятого решения, которое на самом деле повышало возможность конспирации в работе с наиболее ценными источниками. Начальственный окрик из Центра мог бы угнетающе подействовать на любого другого разведчика, но только не на резидента Антона!

Находясь за границей, Квасников всегда стремился оперативно принимать собственные решения, руководствуясь при этом лишь здравым смыслом и считая, что ему на месте намного виднее, чем кому-либо другому за десятки тысяч километров от Нью-Йорка. Он прекрасно понимал, что можно и нужно делать самому, а что необходимо согласовывать с Центром, что может получиться удачно, а что — неудачно.

Поэтому, когда потребовалось срочно решить вопрос об оказании материальной помощи Линзе, то он, не имея времени на согласование с Москвой, отдал распоряжение выплатить ей 500 долларов, что и вызвало недовольство Берии. Но не таков был Квасников, чтобы молча проглотить пилюлю и сделать вид, что все так и должно быть. Он сразу же написал на имя начальника разведки обстоятельное, глубоко мотивированное объяснение:

Тов. Виктор! [95] Я отлично знаю, что Дом [96] несет ответственность за работу нашей Конторы, [97] но не меньшую ответственность несут и ее оперработники, и в первую очередь ее руководитель. Поэтому я не могу безропотно согласиться с постановкой вопроса о необходимости беспрекословного выполнения всех указаний, исходящих из Дома. В ваших указаниях иногда тоже могут быть не до конца продуманные выводы в силу разных причин. В таких случаях в целях лучшего разрешения вопроса Дом и Контора не только должны, но и обязаны спокойным тоном высказывать свои мнения и вносить конкретные предложения. К сожалению, наши встречные предложения зачастую рассматриваются как дискуссионные или даже наказуемые, хотя все прекрасно понимают, что нам тут, на месте, всегда бывает виднее. И если это так, то, наверно, надо считаться с этим и не забывать о тоне своих указаний, а порой и ничем не мотивированных наказаний.
С уважением, Антон.

Тов. Виктор! Я достаточно хорошо знаю Вас, и Вы тоже неплохо знаете меня, и это дает мне возможность высказать одно полезное соображение: наши взаимоотношения должны быть более товарищескими, они должны способствовать лучшему взаимопониманию, а потому прошу Вас отменить не заслуженный мною выговор. Созданием конспиративной квартиры резидентура проделала весьма полезную работу, она повысила конспирацию встреч с весьма ценным агентом, и промедление с переездом Линзы было бы чревато опасными последствиями.

Чтобы как-то подкрепить свое право на такое смелое обращение к руководству разведки, Квасников направил в Центр годовой отчет о работе резидентуры по линии НТР. Вот лишь некоторые красноречивые выдержки из него:

1. «..Артиллерия нашей страны во всех ее формах — от легкой до тяжелой — не только не уступает, но в большинстве случаев превосходит этот вид вооружения в США. Поэтому нас интересовали не столько сами орудия, сколько взрывчатые вещества, применяемые и разрабатываемые в США. Особое внимание мы уделяли добыванию информации, связанной с „Энормозом“.

Задания Бородина [98] по этой проблеме нам удавалось выполнять с помощью источников Чарльза, Персея, Калибра и Бира. Для вспомогательных целей использовались Арно, Лесли, Стар, Линза и Осип (…)».

2. «…По скоростным летательным аппаратам США достигли колоссальных результатов. Разведывательная информация по всем тактическим и эксплутационным характеристикам новых американских самолетов нами постоянно направлялась в Центр и получала всегда высокую оценку (…)».

3. «…Радары — новое достижение научной мысли, революция в вопросах определения и обнаружения противника, в точности управления огнем, в автоматизации различных видов вооружения. Добытые образцы и разведданные по наземным, самолетным и морским радарам окажут СССР неоценимую помощь в сегодняшних перспективных разработках средств связи (…)».

4. «(…) Материалы, направленные в Центр и не востребованные до сего времени, прошу сберечь. По возвращении из Тира готов лично заняться их реализацией…»

Поставив вопрос перед Центром об отмене незаслуженного выговора и не получив на него никакого ответа, Квасников через полгода направил рапорт с личной просьбой:

«…в течение почти трех лет я не имел ни одного письма от своих родителей из Тульской области и родственников жены из Подольска.

Прошу сообщить Ваши соображения о возможности моей поездки в Советский Союз…»

На сей раз ответ пришел незамедлительно. В шифровке говорилось не о существе затронутых в рапорте вопросов, а о необходимости направления Лесли по старой легенде на очередную встречу с Персеем, высказывалась просьба сообщить о планах дальнейшего использования Луиса, который должен был к тому времени возвратиться с европейского театра военных действий.

После этого указания Центра Квасников и Яцков начали готовить Лесли к вторичной поездке в Альбукерке: отрабатывалась линия ее поведения, основная и отступная легенды, меры безопасности, а также маршрут ее передвижения до пункта назначения. Как и в первый раз, ей были изготовлены фиктивные документы — медицинское заключение и направление на лечение горла в курортном местечке Рио-Гранде, а саму встречу по заранее обусловленной связи намечалось осуществить в кафе неподалеку от собора. Когда Яцков сообщил об этом Лесли, у нее невольно шевельнулась тревожная мысль: а не повторится ли неприятная и опасная история двухгодичной давности на железнодорожном вокзале с полицейскими? Своими опасениями она поделилась с инструктировавшим ее Яцковым.

— А нельзя ли вообще перенести явку в Сандиа или, скажем, в Санта-Фе? — загадочно спросила она, глядя на Джонни.

Внешний вид Джонни не соответствовал виду опытного разведчика — мальчишеское лицо, волнистый чубчик и мягкий, добрый голос. Яцков всегда был предельно осторожен и немного медлителен. Может, за эту кажущуюся нерасторопность и медлительность и невзлюбил поначалу Яцкова резидент Зарубин, потребовав от Центра еще в 1942 году его отзыва в Москву. Это потом уже, спустя два года, тихий, осторожный Яковлев, он же Алексей и Джонни, стал незаменимым сотрудником резидентуры, на связи у которого будут находиться очень ценные по научно-технической линии агенты. Это о нем потом скажет шеф американской разведки Аллен Даллес: «Мне бы пару таких Яковлевых в Москве…»

Не дождавшись ответа Джонни, Лесли переспросила:

— А в самом деле, почему бы нам не встретиться с Персеем в Санта-Фе? Там и полицейские будут другие, и вокзал другой…

— Нет, Лона, место встречи изменить уже нельзя. Ну где же ты раньше была, когда Персей приезжал в Нью-Йорк? Ты же сама назначила ему явку там, правда, на сей раз не у костела, а в кафе. Это во-первых. А во-вторых, — Яцков говорил не спеша, спокойно, слегка призадумываясь, — через несколько дней в Санта-Фе выезжает другой наш связник. Он тоже будет там встречаться с нашим другом из Лос-Аламоса. А по законам советской разведки с двумя источниками с одного объекта, за которым, как мы предполагаем, возможно, ведется слежка, проводить подряд две явки в одном небольшом городке запрещается. Это может привести к провалу. Поэтому давай не будем?! — И, улыбнувшись, добавил: — Не будем повторять историю с передачей клинекса в руки полицейских…

— Хорошо, я постараюсь.

И. В. Сталин: «Да, надо, не теряя времени, создавать атомную бомбу»

Нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия. На него была возложена задана по концентрации материальных и интеллектуальных ресурсов особо секретных зон, в которых создавалась советская атомная бомба

П. М. Фитин — начальник внешней разведки НКВД СССР. На его имя поступала из-за рубежа вся разведывательная информация по урановой проблеме и о начале практических работ по созданию атомной бомбы

Л. Р. Квасников — один из организаторов подразделения научно-технической разведки ПГУ. Он руководил оперативной работой по проникновению в тайны «Манхэттенского проекта». В 1943–1945 гг. был резидентом советской разведки в Нью-Йорке

Леонтина Тереза Пэтке. Она была завербована в 28 лет. Псевдоним — Лесли. Фото 1941 г.

Американец Морис Коэн. 1938 г. Он был завербован советской разведкой в Испании, где сражался в составе Интернациональной бригады имени А. Линкольна. Псевдоним — Луис

Перед тем как дать согласие генералу Л. Гровсу на его предложение возглавить научный коллектив «Манхэттенского проекта», Роберт Оппенгеймер (справа) долго советовался со знаменитым ученым Альбертом Эйнштейном Фото публикуется впервые

Роберт Оппенгеймер предпринял все, чтобы обогнать немецких ученых, а в это время благодаря некоторым его коллегам-агентам советские физики старались догнать американцев

Ученые-атомщики (слева направо): Феликс Блох, Нильс Бор и Роберт Оппенгеймер — вполне довольны испытанием атомного оружия. Фото публикуется впервые

Американский ученый-ядерщик Э. Теллер (справа), работавший над созданием водородной бомбы, покинул Лос-Аламос в 1946 г. и стал работать с Э. Ферми (слева) в Чикагском университете

Англичанин Дональд Маклин — агент Лист. Это от него поступила в Советский Союз первая информация о том, что в Великобритании ученые приступили к разработке проекта первой в мире атомной бомбы. После войны Лист работал в Вашингтоне первым секретарем английского посольства. В 1951 г. Д. Маклин вместе с другим советским агентом — Г. Берджессом в связи с возникшей опасностью разоблачения совершил побег в Москву. Фото публикуется впервые

Советский разведчик Семен Семенов (Твен). Он первым после вербовки Луиса в Испании начал работать с ним, а затем и с Лесли. Фото публикуется впервые