Три недели после увольнения с работы Мари не скучала. Они с Митей решили никуда не ездить, подождать нового года и отдохнуть сразу две-три недели, когда везде будет красиво, но своеобразный медовый месяц у них все же был. Митя больше времени проводил дома, по-прежнему нежно ласкал жену, охотно соглашался со всеми ее планами и проектами. Когда он был на работе, Мари порхала по подружкам и делилась своим счастьем — она могла рассказывать о Мите часами. Колечко Мари не снимала даже в ванной и на ночь, а в транспорте старалась положить руку так, чтобы оно бросалось в глаза всем пассажирам. Но лицо девушки сияло ярче новенького колечка.

Когда критические дни не наступили в срок (раньше организм Мари работал как часы), Мари обрадовалась. Боясь спугнуть свое большое, совсем неправдоподобное счастье, она купила целых три теста и каждое утро проверяла беременность. Беременность была на месте, проявляясь на каждой бумажке яркими, не вызывающими сомнений полосочками. Мари посоветовалась в Интернете, как лучше поразить чудесной новостью мужа, и сделала на заказ затейливую рамочку, под стеклом которой покоился на подушечке полосатый тест. Композиция венчалась надписью: «Наша дочка уже с нами». Планировалось торжественно вручить рамочку Мите в выходные после сюрприза с заказанным из ресторана ужином и новым красивым бельем (купить его только предстояло). Мари мучилась своей тайной и решила в четверг отправиться в гости к родителям и поделиться с ними, пока ее не разорвало от желания разболтать.

Митя совершенно спокойно отпустил жену одну (Мари боялась, что он, как обычно, будет настаивать на своем присутствии), попросил не засиживаться за полночь и звонить каждые два часа, и обязательно перед тем, как соберется выезжать, — он ее встретит или приедет за ней. Мари, распираемая оглушительной новостью, поцеловала его и практически побежала к метро.

У родителей в гостях неожиданно обнаружились Елизавета Аркадьевна, Анатолий Сергеевич, бабушка Катя и родня мамы, которую Мари знала хуже — по папиной линии родня была более дружная и сплоченная.

Мари находилась в такой эйфории от будущего материнства, что совершенно забыла о годовщине свадьбы родителей. Хорошо хоть цветы купить догадалась, пусть и не роскошные, но вполне приличные. Она позвонила Мите и предупредила, что задержится. Ей показалось, что у мужа рассеянный голос, во всяком случае, он совершенно не стал уговаривать ее вернуться побыстрее и даже не спросил о задержке. Думать над этим было некогда, да и потом, Мари знала, что беременные придают слишком много значения ерунде, раздувают из мухи слона и склонны к подозрениям. Она не хотела портить жизнь себе и Мите из-за бушующих гормонов, поэтому сказала: «Целую, родной, я тебя очень люблю», — и отправилась в гостиную, где накрыли стол.

— Мамочка, папочка, поздравляю, — защебетала Мари, быстро поняв свою оплошность, — желаю вам прожить вместе еще столько же и еще два, нет, три раза по столько же, оставаться такой же красивой, любящей, самой лучшей в мире парой! У меня есть для вас сюрприз — мы с Митей скоро подарим вам внучку!

— Ты беременна? — всплеснула руками Анна Аркадьевна.

— Да!

— Ты была у врача?

— Нет, я сделала несколько тестов — они положительные. К врачу пойду на следующей неделе, а в субботу обрадую Митю.

Анна Аркадьевна и Михаил Юрьевич перешли в легкое замешательство. Их смущало слишком быстрое развитие событий, хотя вроде бы и возраст, и условия вполне позволяли Мари родить.

— Не слишком вы быстро? — все-таки спросила мать.

— Нет. Мы еще до свадьбы договорились. Митя очень хочет ребеночка, дочку, и я тоже хочу. Чтобы на него была похожа.

Мари мечтательно закатила глаза, а Екатерина Михайловна воспользовалась моментом и провозгласила тост:

— Давайте выпьем за наших детей. Пусть у них все будет хорошо. И отдельно за Мари, пусть подарит мне правнука или правнучку!

Тишина рассосалась, гости зазвенели бокалами и вилками, а Елизавета Аркадьевна положила Мари на тарелку салат.

— Тетя Лиза, я не хочу, куда мне так много?

— Теперь, девочка моя, тебе нужно кушать много и хорошо. Потому что ты теперь не одна, ты должна не о фигуре думать, а ребеночка кормить, чтобы здоровеньким рос. А если увижу тебя курящую — уши надеру.

Мари курить не бросила и с ужасом спросила у тети:

— Тетя Лиза, а если я с субботы брошу, чтобы Митя пока не догадался, — это ребенку сильно повредит? Мне просто хочется сюрприз устроить, а если не буду курить, он сразу догадается. А я такую рамочку красивую заказала, тест на подушечке.

Елизавета Аркадьевна улыбнулась — Мари оставалась большим ребенком. Ребенок ждет ребенка — как это забавно. Неужели ее дочери тоже скоро сделают ее бабушкой? Как бежит время. Еще недавно Михаил и Аня советовались с ней, как купать маленькую Машеньку, а скоро они будут купать внука.

— Думаю, два дня ничего не решат. Но ты обязательно бросай.

— Конечно! — заверила Мари.

Она знала, что будет образцовой матерью. Правильное питание, отказ от алкоголя и курения, регулярные прогулки, своевременные посещения врачей, витамины — все, что положено. И никаких истерик, никаких вредных привычек, никакой безответственности.

«Как хорошо, что никуда не поехали. Теперь оставшиеся деньги от подаренных на свадьбу пойдут на ведение беременности», — подумала Мари.

И тут же ощутила острое чувство благодарности к Мите за то, что он настоял на ее увольнении. Если бы она работала — она бы ни за что не смогла соблюдать режим.

В порыве благодарности она еще раз позвонила мужу — сказать слова любви, и он опять показался ей рассеянным.

Домой Мари собралась только к полуночи. Вызвала такси и решила позвонить Мите, чтобы он ее не встречал. Мобильный был выключен. Домашний не отвечал. Мари ощутила смутную тревогу, но успокоила себя, решив, что муж просто уснул. Спал Митя очень крепко, не слышал никаких будильников, — спал здоровым сном человека с чистой совестью, как сам шутил по этому поводу.

Мари посмотрела от подъезда на окна. Свет не горел — значит, Митя действительно спал. Она тихонечко открыла дверь и попыталась неслышно пробраться в спальню, но споткнулась обо что-то и упала, больно ударившись коленкой. На ее вскрик никто не прибежал.

— Митя! — позвала Мари.

Тишина.

— Митя! — крикнула Мари уже громко и слегка испуганно, а потом встала и, прихрамывая, добралась до выключателя. Свет не зажигался. Мари нажала пульт подсветки.

То, что она увидела в гостиной, повергло ее в шок. Она на автопилоте прошла по квартире, зажигая везде подсветку и глядя вокруг абсолютно пустыми глазами. Потом на кухне достала бутылку вина, налила себе в бокал, выпила и набрала номер лучшей подруги.

— Наташ, — сказала она, — у меня в доме ничего не осталось. Ты можешь приехать?

Наташа смогла. Смогла приехать, смогла вызвать милицию, смогла сунуть милиционерам денег, чтобы они быстренько все расспросили и ушли, смогла напоить Мари валерьянкой и уложить спать. Не смогла только понять, что случилось.

Мари увидела в своем доме голые стены. Не было ни мебели, ни техники, ни даже занавесок. Вместо люстр с потолков свисали обрезанные провода. Осталась только новомодная подсветка по углам, сделанная по капризу Мари. Все украшения, которые Мари так любила, доставшиеся еще от прабабушек, все деньги, которые она хранила в банках, а не в банке, вся ее дорогая фирменная одежда и обувь, сумки, на которые она копила по полгода, — исчезли.

На полу в спальне было несколько пятен крови. Мари поняла, что грабителей встретил Митя, встретил, как мужчина, пытаясь защитить свое семейное гнездышко. И они убили ее мужа.

Когда Мари проснулась, Наташа, спавшая в соседней комнате прямо на полу, повела ее в милицию, объяснила, что звонил следователь и надо с ним встретиться, рассказать все подробно. Следователя звали Александром Сергеевичем, как Пушкина, и это показалось Мари добрым знаком. Менее суеверная, но более опытная Наташа намекнула сыщику в коридоре, что они с Мари в долгу не останутся и обязательно отблагодарят. Тезка великого поэта взялся за дело с немалым усердием, а с Мари был ласков, словно с родной дочерью.

— Когда вы ушли из дома?

— Где-то в двенадцать ноль-ноль. Может быть, в час. Но дома остался мой муж, которого убили.

— Подождите, пожалуйста, мы еще дойдем до этого.

— Но может быть, он еще жив. Может быть, они просто ранили его и увезли в багажнике, думая, что он мертвый. А потом бросили где-нибудь в лесу, и теперь он лежит там один, но его еще можно спасти!

— Все равно десять минут ничего не решат. Если мы разберемся в ситуации с самого начала, то не ошибемся, что нам надо делать.

— Хорошо. Я ушла в двенадцать с хвостиком, не позже часа.

— Дверь закрыли?

— Нет. Потому что муж оставался дома.

— Хорошо. А когда он ушел?

— Он не уходил.

— Почему вы так думаете?

— Я регулярно звонила ему.

— На домашний телефон?

— Да.

— Во сколько это было?

— Около двух часов, затем около шести и около десяти. Когда я позвонила ему в двадцать минут первого, телефон уже не отвечал. Но в десять он еще был дома.

— Когда вы разговаривали с мужем, не было слышно посторонних голосов?

— Нет.

— И ничего странного вы не заметили?

— Да нет… Правда, Митя был какой-то рассеянный, что ли…

— Давайте перейдем к вашему мужу. Его фамилия имя и отчество.

— Александров Дмитрий Алексеевич.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

— Дата?

— Семнадцатое февраля.

— Ранее судим?

— Нет.

— Прописан где?

— В Москве.

— А адрес прописки?

— Где-то в Новогирееве, точно не помню.

— Вы давно женаты?

— Скоро месяц.

— А сколько вы его знаете?

— Почти три месяца.

— Где познакомились?

— В поезде. Москва — Ярославль.

Мари густо покраснела. Александр Сергеевич предложил ей проверить список украденного, составленный еще ночью со слов Наташи, и вышел в коридор. Верная подруга ждала на стуле, курила и стряхивала пепел прямо на пол. Александр Сергеевич поморщился — он не выносил беспорядка.

— Я скажу вам честно: скорее всего, муж вашей подруги — профессиональный вор. И женился он на ней именно с целью обогащения.

— Как??? — ахнула Наташа и уронила сигарету.

— Вот так. Для того чтобы так вычистить квартиру, нужно хотя бы два-три человека и не меньше пяти часов времени. Если в десять вечера потерпевшая говорила с мужем по телефону, а в час ночи уже вернулась домой, то очевидно, что ее муж участвовал в ограблении. За три часа никакие воры не успели бы все так обработать. Это раз. Далее: на замке нет следов взлома. Его открыли ключом. Поскольку Мария Михайловна говорит, что ключей было всего три комплекта — у нее, у домработницы и у мужа, то осталось только проверить домработницу (по телефону она сказала нам, что ключи не теряла), но похоже, что именно муж открыл ворам дверь, то есть все-таки они были его сообщники. А в-третьих, за те двадцать лет, что я в уголовном розыске, я навидался подобных дел. И мне очевидно, что опять сработал профессионал. Причем — высокого класса.

— А кровь? — не поверила Наташа.

— Крови пять капель. Возможно, у кого-то открылось кровотечение из носа. На убийство не тянет. Кровь даже не внутривенная, обычная, как из пальца. Может, порезался кто-то.

— Что же теперь делать??? Мари беременна.

— Мари?

— Ну, Мария Михайловна. Ее все называют Мари.

— Пока ничего ей не говорите. Может быть, все обойдется, и я не прав. Но настраивайтесь на то, что ей придется теперь крупно помогать. Родителям ее расскажите. Есть у нее родители?

— Да, есть, они очень хорошие.

Александр Сергеевич попросил Мари принести что-то из вещей, на которых есть отпечатки пальцев Мити. Она недоумевала, но Наташа убедила подругу, что это сильно поможет в поисках. Особенно если человека без сознания привезли в больницу, и узнать, что это Митя, можно будет только по отпечаткам. Мари на следующий же день принесла зажигалку.

— Она валялась на кухне, — сказала девушка следователю, — на ней, наверное, есть и мои отпечатки, но должны быть Митины. Это его зажигалка. Он даже в тот день от нее прикуривал.

У Мари тоже взяли отпечатки пальцев, а в милицейском туалете вода была только холодная, и Мари пришлось идти до дома с грязно-серыми ладонями. Состав почему-то плохо отмывался, норовил втереться в кожу и довольно неприятно пах.

Мари отказывалась пожить у родителей, у Кати с Лешей или у родителей Жанны. Она боялась, что Митя вернется домой и не застанет ее. Она проводила у телефона дни и ночи, принимала ванну с открытой дверью, чтобы не пропустить звонок, прислушивалась к шорохам на площадке. Мари ждала мужа. Он не мог умереть, он был такой молодой, красивый и полный жизни, поэтому он обязательно должен был вернуться. Тем более что Митя так любил свою жену — он обязан был вернуться даже через смерть.

И Мари ждала. Сначала она спала на полу, потом родители привезли ей диван. Она не покупала еду, и Жанне или Кате приходилось заезжать и привозить что-то, чтобы Мари поела. Она ничего не читала (да и нечего было читать), никуда не выходила, только целыми днями ждала Митю и перебирала в голове светлые воспоминания их встречи, совместной жизни, свадьбы. Рамочку с подарочным тестом на беременность унесли воры. Она лежала в дальнем ящике комода, прикрытая постельным бельем, — и ее украли вместе с комодом. Мари было до слез жаль рамочки — теперь ей нечего будет вручить мужу, когда он придет.

Образцовой матерью она не становилась. Ела, когда ее кормил кто-то из гостей, не гуляла, как положено, каждый день (кстати, в октябрьские дожди не очень-то и хотелось), не ходила к врачам, не сдавала анализы, не разговаривала с животиком, даже не заглядывала в энциклопедию, чтобы узнать, как уже выглядит ее ребеночек на этом сроке. Срока Мари тоже не знала точно. Она думала, что у нее шесть недель — если считать с той ночи, когда они с Митей решили сделать дочку. На самом деле, конечно, могло быть и меньше.

Через неделю после ограбления позвонил Александр Сергеевич. Попросил прийти к нему, желательно не одной, а с кем-нибудь из подруг или родителей. Мари специально пошла одна, чтобы никто не смел считать ее слабачкой.

— Есть результаты? — спросила девушка с порога. — Кстати, сестра мне сказала, что уже прошло нужное время, и я могу писать заявление о пропаже мужа. Вы же понимаете, мне важнее найти мужа, чем вещи. У нас будет дочка, а он до сих пор об этом не знает. — И Мари улыбнулась, пытаясь загнать слезы внутрь.

— Вы понимаете, — начал Александр Сергеевич и замялся, — в общем, тут выяснилось, что…

— Говорите же! — почти крикнула Мари. — Нет ничего хуже неизвестности! Он убит?

— Нет. В общем, я не случайно просил у вас отпечатки пальцев мужа. Нашлись интересные сведения о нем. Посмотрите на фотографии — это он?

Александр Сергеевич протянул Мари две довольно мутные фотографии, распечатанные с экрана старым принтером. Тем не менее Митино лицо Мари узнала сразу, только волосы были покороче и, кажется, возраст поменьше.

— Да, это он, Митя. Откуда у вас фотографии?

— Мария Михайловна…

— Называйте меня Мари, пожалуйста. Как все. А то я каждый раз плохо понимаю, к кому обращаются.

— Хорошо, — согласился следователь. — Мари, я вынужден сообщить вам неприятные сведения о вашем муже. Во-первых, на самом деле его зовут Игнатьев Дмитрий Сергеевич, и ему не тридцать шесть лет, а тридцать четыре года. Он родился шестого сентября тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в городе Рязани. Прописка у него тоже рязанская, кстати. Никакой квартиры в Москве в Новогирееве у него нет.

— Но я видела его паспорт, — возразила Мари.

— Паспорт у него фальшивый. Такое с ним — не в первый раз. Паспорта он меняет как перчатки. Он трижды судим.

— За что? — спросила Мари, чувствуя, что перед глазами расплываются темные пятна.

— Все три раза за кражи, статья сто пятьдесят восьмая. Квартирные кражи. В последний раз получил пять лет, подал на апелляцию, пока дело пересматривали, вышла амнистия. Он был освобожден раньше, в июне две тысячи четвертого, отсидел только три года. Наказание отбывал в колонии под Ярославлем.

— То есть… то есть получается… он вышел из колонии…

— Двадцать второго июня две тысячи четвертого года.

— А двадцать пятого июня сел на поезд Ярославль — Москва, и мы с ним встретились?

— Да… а двадцать третьего в Ярославле была кража, в которой он подозревается. Есть версия, что кража была совершена по наводке соседа по камере и друга Дмитрия, который живет в городе и имеет неприязненные отношения с потерпевшими… Короче, как раз на билет до Москвы и карманные расходы вашему мужу хватило.

— Но… но… но это не может быть ошибкой?

— Что именно?

— Все эти… все эти кражи, все эти сведения?

— Нет. Простите, Мари, но отпечатки пальцев исключают такую возможность. Я сразу после кражи сказал вашей подруге, что уверен на девяносто девять процентов — вор именно ваш муж. Все указывало на это.

— Но он… он меня так любил, он хотел дочку, я ведь…

— Мари, к сожалению, это тоже обман. Обман все. От первого до последнего слова. Первую судимость Дмитрий получил в девятнадцать лет. Ограбил сожительницу, от которой имел четырехмесячного сына, она жила с ним еще со школы. Отделался двумя годами — она пыталась забрать заявление, уверяла, будто ребенок останется без кормильца, получила на Дмитрия хорошие характеристики на работе и в домоуправлении. Вторая судимость — в двадцать четыре года (в первый раз освобожден досрочно за хорошее поведение) — по паспорту на имя Смирнова Дмитрия Ивановича женился на богатой женщине сорока двух лет и ограбил ее квартиру, а заодно квартиру ее сестры. На этот раз был осужден на пять лет. Кстати, она заявление не подавала и тоже характеризовала его отлично, и тоже пыталась добиться для него сокращения срока, но было заявление сестры плюс большой материальный ущерб. Третья судимость — в тридцать лет. На это раз ограбил квартиру по наводке бывшего сокамерника. Получил довольно маленький срок — всего пять лет, потому что объявилась женщина с ребенком, его гражданская жена, и опять получилось, что он кормилец. Вдобавок в СИЗО Дмитрий заразился туберкулезом и теперь считался больным. А дальше вы знаете… Потом он вышел и тут же женился на вас, опять но фальшивому паспорту.

— Но это… но ведь… что мне теперь делать? — лепетала Мари, чувствуя, что ничего не понимает, а если окончательно поймет — то сразу ляжет и умрет.

— Пишите заявление. Объявим нашего красавца в федеральный розыск. Найдем и будем судить. Может быть, повезет, и что-то из ваших вещей он еще не продал или не потратил деньги — тогда они вернутся к вам. Потому что на возмещение ущерба в случае с Дмитрием надеяться бесполезно. Он больной, всю жизнь безработный — не с чего государству будет вычитать эти деньги, только с пособия по безработице. Вычитать придется в течение тысячи лет, не меньше, я же читал, какие у вас были украдены вещи.

— Писать заявление? — Мари растерянно посмотрела на стену. — Но что написать?

— Написать еще раз, как произошла кража, и написать, что подозреваете своего мужа. Дальше уже наша работа. Поймаем обязательно.

— А предыдущее заявление?

— Что — предыдущее?

— Можно я его посмотрю? Чтобы новое так же написать.

— Так же не обязательно.

— Все равно лучше посмотрю. А то плохо соображаю.

— Хорошо.

Александр Сергеевич достал первое заявление Мари, написанное еще в ночь ограбления. Мари взяла его, медленно перечитала и быстро разорвала пополам, потом еще пополам, а потом стала нервно рвать в мелкие клочья.

— Вы что делаете? — крикнул следователь.

Мари улыбнулась ему, как Мадонна на старой картине — ласково, спокойно и с легкой сумасшедшинкой во взгляде.

— Рву заявление. Его больше нет. Понимаете? Не было никакой кражи. Я просто сама продала и пропила все вещи и мебель из квартиры. За ложный вызов милиции готова ответить — назовите сумму штрафа или можете сразу посадить в камеру, не знаю, как положено делать. Не было кражи. Некого ловить. Некого судить. Есть только я и моя дочка. И мой муж — ее отец, который скоро вернется домой.

Мари встала и легкой походкой направилась к выходу. Александр Сергеевич догнал ее, резко схватил за локоть и развернул к себе.

— Больно, — пожаловалась Мари и попробовала освободиться.

— Извините, — следователь отпустил ее, — вы просто… Вы понимаете, что творите?

— Это мои вещи, и я сама решаю, нужны они мне или нет.

— Мари, кого вы защищаете? Он вор! Он крадет чужие деньги, он обманул уже не одну женщину, он бросает своих детей! Теперь он обворовал и бросил вас. На что вы будете жить вместе с ребенком? Вы же уволились с работы, а все сбережения хранили в украденных шкатулках и банках.

— Ничего, проживем. С голоду не умрем. Умрем — так не ваше дело.

Мари вышла на невысокое крыльцо здания РОВД, вдохнула прохладный воздух и почувствовала, что медленно сползает вниз. Ноги отказывались держать ставшее тяжелым тело, в голове звенели слова следователя: «Обман, все обман, обман, обман, обман».

Молоденький сержантик принес ее обратно в кабинет Александра Сергеевича на руках. Мари была совсем легкой. Ее маленькая, аккуратная головка с черными смоляными кудрями так наивно свесилась с руки сержанта, как будто девушка спала.

Александр Сергеевич вздохнул, велел положить Мари на диван и отправился звать коллегу-медика. Что делать с бесчувственными интеллигентными девицами, беременными от воров, он не знал. Раньше ему такие не попадались.

Мари пришла в себя от едкого, удушающего запаха, и первое, что она увидела, было обеспокоенное лицо Александра Сергеевича со сдвинутыми бровями и сосредоточенно сжатыми губами.

— Это опять вы? — пролепетала она. — Будете учить меня жить?

— Не буду, — мрачно пообещал следователь, — бесполезно. Всегда знал, что все бабы дуры. Потому что бабы.

— Я не баба, — запротестовала Мари слабым голосом и попыталась встать.

— Лежите уж, пока снова в обморок не грохнулись. Я дежурного послал за крепким и очень сладким чаем — будете сейчас пить.

— Я не люблю сладкий чай.

— Выпьете, как лекарство, не маленькая. Хоть бы о ребенке подумала, если себя не жалко.

— Не ваше дело, — огрызнулась Мари, но чай решила выпить и действительно полежать еще, голова сильно кружилась.

— На бабу обиделась? — догадался Александр Сергеевич, который вдруг перешел на «ты». — Ты думаешь, я тут из-за денег тебе все это рассказал? Старался, искал. Не в деньгах дело. Мне тебя жалко. Ты посмотри, до чего ты себя довела, а еще мать называется. Ехидна ты, а не мать, так обращаться с будущим ребенком. Ладно, голову свою не приставишь, мужика ты не рассмотрела вовремя — но то, что сейчас ты не хочешь попытаться найти и вернуть хоть что-нибудь… Кому нужны эти твои жертвы с порванными заявлениями? Ты думаешь, он это оценит? Он этого не узнает, а узнал бы — только посмеялся. У него таких дур, как ты, было вагон и будет еще вагон. И чем больше вы даете об себя ноги вытирать — тем меньше он вас уважает, тем больше наглеет.

— Не надо, прошу вас.

— Что — не надо? Правды не надо? Правда режет глаза и колет уши? А придется. Жизнь — это не принцы на белом коне, которых вы, сумасшедшие бабы, все ждете и ждете, бесплатный сыр только в мышеловке.

— Вас что, жена бросила? — спросила Мари.

Александр Сергеевич осекся. Помолчал, глядя на девушку.

— Да, бросила.

— Это давно было?

— А что?

— Просто интересно. Вы поэтому теперь всех женщин ненавидите, а еще больше ненавидите тех мужчин, ради которых женщины готовы на все.

— Ненавижу… да никого я не ненавижу. Жена, кстати, обратно потом хотела вернуться — я не пустил. Нахлебалась она со своим принцем. Поняла, что надо не принцев выдумывать, а с нормальным мужиком нормально жить, только поздно уже было. А вот мужчин… И что же такого в этом воре, если ради него ты готова на все? Уголовник, плохой муж, плохой отец, понаделал и побросал детей, обокрал несколько семей…

— Что бы вы понимали! Он… он… он прекрасен! — выпалила Мари, зажмурившись. — Он похож на Христа. У него изумительные глаза и точеные руки, руки, которые можно целовать бесконечно!

Следователь рассматривал девушку со странной смесью жалости, интереса и удивления.

— Ты, случайно, в детстве головой не падала? Ты понимаешь, что мужчину надо выбирать не по красоте его рук и не по цвету глаз, а по его мужским качествам? Чтобы он стал мужем и отцом, чтобы он был надежный, чтобы стал каменной стеной, чтобы на него можно было положиться? Красота — дело проходящее и малополезное.

— Не всему же быть полезным! — Мари раскраснелась. — Или менты в музеи не ходят, на картины не смотрят, стихов не читают, а ценят только хлеб с колбасой? И женщину оценивают по умению готовить, а мужчину по толщине кошелька?

Мари сама не заметила, как села и выпила практически весь чай. Она уже чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы уйти домой, но ее захватил разговор. Немолодой следователь, так низко оценивший ее любовь и жертвенность по отношению к столь дивному существу, как Митя, ее разозлил. Мари решила доказать свою правоту, а заодно и «уесть» противного мента, который посмел рассуждать о ее муже с позиции не низшего, не равного, а даже страшно подумать — высшего. Как будто он мог сравниться с Митенькой! Митенька, как Карамазов, мог воровать и предавать, но оставался прекрасен.

— Правильно от вас жена ушла, — откровенно объявила Мари, — я бы тоже ушла. Небось цветы раз в год дарили, а приходя домой, не «Здравствуй, родная, хочешь я прочитаю тебе стихи, которые написал сегодня, думая о нашей любви» — а «Жрать давай, почему еда еще не на столе?» — говорили.

— Зато я не только ничего у нее не украл, а, наоборот — при разводе многое оставил ей, что было мое. Чтобы она начала нормальную жизнь. И квартиру разменяли так, что ей досталась хорошая однокомнатная в зеленом районе, а себе взял комнату в коммуналке на паршивой окраине. Мебель всю отдал, почти всю технику. Были бы дети — вообще ничего бы не взял, ни единой мелочи, кроме своей одежды.

— Подумаешь, — буркнула Мари, но, если честно, возразить было нечего. — Я говорю, что женщину любить надо. Боготворить. А не делать из нее бесплатную прислугу.

— Как Митя твой? — ехидно поинтересовался Александр Сергеевич.

— Да, как мой Митя. За три месяца я ни разу не занималась никакой бытовухой, и никогда он меня не обидел. На руках носил, ласкал, целовал, и было очевидно, что любит.

— Ненадолго же его хватило, — хмыкнул следователь, а Мари неожиданно разрыдалась.

Она вытирала слезы ладонями, размазывая косметику по лицу и стала похожа на уличного мальчишку-гавроша.

— Тебе нельзя плакать, — смешно засуетился вокруг нее Александр Сергеевич, не зная, что делать. — Не плачь, ну, пожалуйста! Попей вот еще чаю…

Он сел рядом и совал Мари в руки чашку, а Мари никак не могла успокоиться, хотя очень старалась. Плакать перед представителем племени «козлов поганых», как называл их Митя, девушке было ужасно стыдно.

«Теперь он окончательно решит, что я баба и дура, — подумала Мари и тут же разозлилась на себя. — Какая разница, что он там подумает».

— Я же говорю, — произнесла Мари, когда слезы стало возможно контролировать, — правильно жена от вас ушла. Не умеете вы с женщинами обращаться. Хоть бы платочек, что ли, подали или какую-нибудь салфетку.

Александр Сергеевич достал из кармана огромный сине-желтый платок размером с маленькую скатерть и отдал Мари.

— И плачущих женщин утешать не умеете, — не унималась та. — Неласковый вы, короче. Недобрый, неромантичный и шовинист вдобавок. Поэтому и завидуете таким, как Митя, — их женщины обожают.

— Ага… завидую. Обзавидовался. Пойдем, домой тебя провожу, пока принца твоего уголовного рядом нет, я, неумеха, займусь его беременной женой.

— Спасибо, сама дойду.

Мари решила проявить гордость, удивляясь, что, несмотря на свою ледяную боль, ухитряется флиртовать с немолодым и некрасивым следователем почти на полном серьезе.

— До больницы ты дойдешь. Не выпендривайся, тебе о ребенке думать надо.

— Что вы заладили про ребенка да про ребенка. Не ваш.

— Без разницы. Ты сейчас не женщина, а ходячий инкубатор. Поэтому не о себе должна думать и беспокоиться. У меня машина, я довезу, куда надо. Позвони подруге, с которой приходила, поезжай к ней. Или к родителям.

— Сама разберусь. И поеду я домой. К нам домой.

— Ждать будешь?

— Конечно.

— Упрямая, да?

— Да, упрямая. Потому, что люблю своего мужа. И не хочу, чтобы он вернулся, а меня нет дома.

— Мари, ты же понимаешь, что он не вернется.

Мари промолчала. Так в молчании и сели в машину, довольно неплохую, кстати — «десятку». Мари вспомнила, как Дмитрий всегда обращал ее внимание на явное вранье — якобы зарплата у ментов по двести-триста долларов, а ездят они тем не менее не на велосипедах. И рыльце у каждого мента в пушку, ой в пушку.

— Точно не поедешь к родителям? Не стоит тебе одной быть.

— Вот вы со мной и побудьте, — заявила Мари. — Приглашаю. В гости. Поухаживаете лучше родной матери, — нараспев произнесла девушка, — и напоите, и накормите, и спать уложите на белы простыни. Заодно хоть с женщинами немного научитесь обращаться: о чем говорить, как еду подавать, как раздевать-разувать. Глядишь — и снова женитесь. Молодую возьмете, красивую, богатую — на вас все вешаться будут.

В принципе Мари понимала, что Александр Сергеевич ни в чем не виноват. То, что он узнал о Дмитрии, было его работой, за которую Наташа пообещала доплатить лично. С ней, с Мари, следователь обращался прекрасно — куда лучше, чем некоторые знакомые. Он на девушку не давил, был вежлив (хотя и перешел без разрешения на «ты»), превысил рамки служебных инструкций, и вот везет ее домой. Тем не менее Александр Сергеевич бесил ее тем, что он не был Митей. Пожалуй, Мари легко могла бы возненавидеть за это все мужское население — они не были Митей, но зачем-то жили, бродили по улицам, что-то говорили, с кем-то целовались, и это все после того, как Митя пропал.

Мари упорно цеплялась за версию, что Митя защищал квартиру от грабителей и его похитили. Но конечно, ему не могли нанести серьезных повреждений, поэтому он скоро вернется, и они купят новые вещи и вместе посмеются над зашоренным сознанием ментов, которые во всех сразу видят воров и уголовников.

Кстати, три Митиных судимости Мари не смущали. Она считала, что каждый имеет право на ошибку, и каждый может неожиданно духовно переродиться. Мари верила, что любовь способна изменить к лучшему и Раскольникова, и Митеньку Карамазова, и уж тем более ее Митеньку, который так прекрасен, что не может быть плох. Себя Мари мнила той женщиной, ради которой мужчина обязан воспарить в высшие сферы и стать принцем.

Пока Мари мечтала о воссоединении с мужем, Александр Сергеевич остановил машину возле ее подъезда.

— Выходите. Замечтались?

— Что? Ах да-да, спасибо, что довезли, рада была пообщаться, мне очень помогли ваши сведения, вы проделали огромную и нужную работу, я с уважением теперь буду относиться к сотрудникам мили…

— Мари, — перебил ее следователь, — вы, кажется, приглашали меня в гости? Могу я подняться и выпить чашечку чая или кофе?

— Можете. Только у меня нет ни чая, ни кофе, всего одна чашка и чайник у соседей, Жанна и Наташа всегда бегают к ним его кипятить, куда-то на другой этаж.

— Понятно. Ты решила себя убить?

Мари было неловко. Чужой мужчина в ее доме вел себя по-хозяйски. Он сбегал в магазин за продуктами, принес и расставил пластиковую посуду, достал где-то полотенце и привесил его на чудом сохранившийся гвоздик, а потом и вовсе полез что-то ковырять на потолке.

— Поехали ко мне, — решительно заявил Александр Сергеевич.

Мари подумала, что она ослышалась, но следователь не шутил. Более того, он обращался с ней как с умственно неполноценной: вежливо, но твердо.

Следователь вытолкнул Мари к лифту, потом усадил в машину, минут двадцать проплутал по незнакомым узким улочкам, остановил «десятку» в незнакомом дворе и вытолкнул Мари за дверь. Девушка, как во сне, вышла у довольно грязного подъезда, покосилась на местных старушек и поинтересовалась:

— За репутацию свою не боитесь?

Александр Сергеевич дернул плечом и промолчал. В молчании они поднялись на площадку, в молчании он пропустил Мари в маленькую квартирку, затем поставил перед ней чашку с чаем и растворился в комнате. Периодически оттуда доносились звон и грохот, но Мари было неудобно пойти и посмотреть, что происходит. Несколько раз хлопала входная дверь, и девушка всерьез опасалась, что то ли не в меру добрый, то ли навязчивый, то ли странный следователь закроет ее в доме. Вскоре сияющий и запыхавшийся Александр Сергеевич появился на пороге, вымыл за Мари чашку и объявил:

— Вот. Теперь можно и обратно к тебе.

Мари поняла, что менты определенно существа другого сорта. По крайней мере, с головой у них точно творится что-то странное. А Александр Сергеевич всю дорогу был очень весел, пытался болтать на светские темы и всячески развлекал собеседницу, словно ухаживал за ней, а не пытался объявить ее мужа в розыск за квартирную кражу.

— Сюрприз, — сказал Александр Сергеевич, открывая багажник со счастливым видом.

Мари испытала шок, когда заглянула внутрь. Чего там только не было!

Следующие несколько часов Александр Сергеевич провел в бурной деятельности. Он прикрутил люстру на кухне, наладил маленькую электроплитку и чайник, повесил несколько полочек и разложил на них мелочовку — от зубной щетки до туалетной бумаги, повесил в спальне занавески и даже поставил какой-то колченогий столик в центре гостиной.

— Ну вот, теперь можно жить! — гордо объявил он.

Мари расплакалась, с ужасом подумав, что слезы, кажется, становятся ее естественным состоянием.

Короче, Александр Сергеевич остался у нее на ночь, а утром Мари тихонечко выскользнула из квартиры, не закрывая дверь, и отправилась к Жанне. Жанна в этот день работала вечером, собиралась как следует выспаться, поэтому была крайне удивлена появлением кузины и ее растрепанными чувствами.

— Жанна, ты можешь меня поздравить, а заодно налить мне что-нибудь выпить, — сказала Мари и прошла в комнату не разуваясь.

— Но ты…

— Да, я. И я хочу выпить. Не думаю, что от бокала вина ребенок умрет.

Жанна поняла, что лучше не спорить, и молча подала требуемое.

— А где поздравления? — капризно спросила Мари, осушая бокал до дна.

— Я тебя поздравляю, — покорно начала Жанна, поражаясь сестре. Она стала вспоминать, была ли сама такой неадекватной во время беременности, и в итоге решила, что во всем виновата трагедия с Митей. Жанна слышала, что Митю обвиняют в воровстве, но поверить в это не могла. Следователь и другие милиционеры просто не знали Митю, не слышали, как он поет, не смотрели ему в глаза и не видели, как он обожал Мари, как нежно ухаживал за ней… Жанна краснела, вспоминая поцелуй с Митей на свадьбе, и понимала, что просто не хочет видеть правду. Хотя сомнений быть не могло.

— Да, да! Я теперь не только брошенная жена и мать потенциальной воровки, гены, знаешь ли, не обманешь, а еще и любовница мента.

— Что???

Следующий бокал Жанна машинально налила себе и осушила залпом. Мари отобрала бутылку и стала пить из горлышка. Жанна в оцепенении смотрела, как ее утонченная кузина запрокидывает бутылку жестом профессионального алкоголика в период «горения труб», и молчала.

— То, что слышала, — выдохнула Мари, — у меня ночевал Александр Сергеевич! Ха! Александр! Ха! Шурик! И я занималась с ним любовью! Ха! Сексом! Я занималась с ним сексом! Я бы даже сказала, что мы трахались! И отметила бы тот факт, что я изменила своему ненаглядному муженьку!

Жанна никогда не слышала от Мари таких слов. Она, конечно, догадывалась, что Мари выросла не в оранжерее, но чтобы кузина позволила себе непристойное выражение? С ее элегантностью, с ее ненавистью к любой вульгарности?

Мир катился куда-то под откос, проваливался в тартарары прямо на глазах, и Жанна в восемь часов утра допила бутылку, отобрав ее у Мари.

— Скажи что-нибудь, — попросила кузина.

— Но что?

— Не знаю.

Мари повысила голос, грозя сорваться в истерику:

— Что, теперь для вашего семейства я — пария? Неприкасаемая, так сказать? Дети, не дружите с тетей, она вас плохому научит? Теперь все ханжи могут кидать в меня помидорами, верно? Жена уголовника-рецидивиста, любовница мента, которая легла под следователя, едва лишь ее муженек успел удрать, обчистив квартиру. Алкоголичка, которая даже беременная не может удержаться от выпивки. И вообще совершенно неподходящая приличным людям персона для общения.

Мари поискала сигареты, собираясь демонстративно закурить и выпустить дым сестре в лицо, но сигарет не было. Она выбросила пачку за час до того, как пропал Митя — ведь она хотела стать образцовой матерью.

Жанна порывисто обняла ее.

— Глупая… ну что ты… ну прости меня… я не хотела… я просто не знаю, чем тебе помочь… давай сделаю что хочешь, только ты скажи мне, что надо сделать… я же люблю тебя, пожалуйста, не обижайся, ты самая лучшая.

Мари попросила:

— Узнай у мента телефоны и адреса тех, с кем Митя жил раньше.

— Зачем???

— Навестим, — Мари криво, нехорошо улыбнулась, — поговорим. Посмотрим, какие от него дети получаются. Может, узнаем что-нибудь. Или его самого встретим.

Жанне затея кузины не понравилась, но она решила, что это лучше круглосуточных бдений в пустой ободранной квартире, алкоголя и секса с немолодым лысеющим следователем.

— Хорошо.

— Позвони ему сейчас. Я хочу навестить всех немедленно.

Жанна подчинилась. Только она не стала будить следователя звонком, а уложила Мари на свою кровать, наскоро оделась-причесалась и поехала к кузине домой. Александра Сергеевича уже полностью одетого она застала на кухне. Он мрачно пил кофе, под его глазами лежали темные круги.

— Александр Сергее… — Жанна запнулась, поняла, как это глупо звучит в утренней обстановке.

Следователь понял и улыбнулся. Одними губами.

— Давай на «ты», без выпендрежа. Называй по имени. Если хочешь — Сашей или Шуриком, — предложил как-то многозначительно.

— Саша, Александр, вы… ты, мы тут… нам бы… Вы говорили…

Жанна окончательно смешалась, покраснела и принялась вертеть головой, ища нужные слова. Слова не находились, зато она заметила изменения в интерьере. Квартира стала походить на разгромленную, но хоть немного жилую.

— Это вы все сделали, да? — восхищенно спросила Жанна. — И все так быстро? И люстру, и полочки, и плитку?

— И еще кое-что. А твоя сестра даже спасибо мне не сказала.

Александр поднял на Жанну глаза. Девушку пронзило острой жалостью — на грани боли. Она представила, как немолодой уже мужик, запав на кузину, попытался сделать для нее что-нибудь приятное и старался изо всех сил, и как обидно ему, что Мари не оценила стараний. «Все-таки Мари — странная натура, не от мира сего. Я бы оценила. Мой за год ни одной полки не прибил, сколько я его ни упрашивала, а этот сам за несколько часов все устроил», — решила Жанна.

— Ты не обижайся на Мари, ладно? — попросила она и положила ему руку на плечо. — Мари очень хорошая. Она просто сейчас в таком состоянии, что ничего не соображает. Она наверняка тебе благодарна.

— Нет, — отрезал Александр, — я для нее просто… случайный прохожий. Она ничего не заметила и не могла заметить. Закономерно. Странно, что я так глупо влип. — Он неожиданно искренне улыбнулся. — Знаешь поговорку, что иногда с возрастом приходит мудрость, а иногда возраст приходит один? Это мой случай. Ты кофе хочешь?

— Хочу, — машинально ответила Жанна, забыв, что не любит кофе. Отказываться было как-то неудобно — Александр мог подумать, что она его не слушала.

— Она вчера расспрашивала про мою жену.

— Вы женаты? — спросила Жанна, краснея от глупости и ненужности своего вопроса.

— Уже нет. Мы в разводе. И довольно давно.

Кофе пили в тишине. Жанна потихонечку рассматривала Александра и думала, что Мари напрасно так обошлась с ним. Конечно, до Мити следователю было далеко — и внешностью, и красноречием, и манерами, но за грубоватым обращением скрывалась доброта. А доброта намного важнее умения красиво ухаживать. По крайней мере, так думала Жанна, хотя за ней никто никогда красиво не ухаживал.

— В мою кузину всегда все влюбляются, потому что Мари — роковая женщина, — неожиданно брякнула она.

Александр обжегся кофе, подергал уголками губ и перевел разговор на другую тему:

— Чем я могу тебе помочь?

— В смысле?

— Ты, когда пришла, явно хотела что-то спросить. Спрашивай.

Жанна замялась.

— Ну?

— Неудобно как-то.

— Неудобно спать на потолке.

— Мари… Мари очень хочет узнать адреса или хотя бы телефоны предыдущих женщин Дмитрия.

— Зачем еще?

— Хочет поговорить о нем. Надеется, что кто-то знает больше ее. Не знаю. Но я клянусь, что Мари не станет делать ничего плохого, она совершенно не скандальная…

— Хорошо… я найду ей телефоны. Я правильно понимаю, что она попросила тебя вести со мной переговоры, а сама не хочет со мной общаться?

— Нет, она просто, ну, она пришла ко мне, и поэтому я…

— Понятно. — Пристально Александр посмотрел на Жанну. — Тебе уже говорили, что ты — неоправданно добра для нашего времени? Это несовременно.

— Ага… я тургеневская девушка, — засмеялась Жанна, и ей стало легко. — Знаешь, у меня есть еще своя личная просьба, но не знаю, насколько это возможно.

— Говори.

— Моя мама… она… в общем, у моей мамы есть любовник.

Александр недоуменно покосился на девушку:

— Она что, этого даже не скрывает?

— Как раз наоборот, она старательно скрывает. Но он у нее есть.

— Только не предлагай следить за твоей матерью. Может, у тебя и вообще паранойя и ты сама придумала этого любовника?

— Не придумала. Я следила за ней и…

— Ну ты даешь! — перебил Александр. — И как?

— В общем, любовничек у мамы младше меня. И я уверена, что он польстился на деньги. Мама хорошо одевается, у нее золотые украшения, дорогие духи, вот он и принял ее за богатенькую дамочку. А вдруг он ее похитит и выкуп за нее потребует? Или ударит по голове и ограбит? Или еще что-то ужасное с мамой сделает?

Жанна раскраснелась, отстаивая свое дочернее право на заботу о матери.

Сейчас она ни за что и никому не призналась бы, что ею движет самая обыкновенная ревность и даже немного — банальная зависть. Зависть к успеху у мужчин и семейному счастью. Александру Сергеевичу это было очевидно, но ему стало жаль девушку. Жанна понравилась ему сразу — симпатичная, разумная, добрая. К тому же Жанна была сестрой Мари — загадочной и странной Мари, с которой он все еще надеялся встретиться снова, хотя и сердился и чувствовал себя использованным.

— Хорошо. Ты точно уверена, что мальчик — не плод твоей фантазии, ты знаешь его имя и адрес? Чего ты хочешь от меня? Не могу же я учить жизни твою мать?

— Я хочу, чтобы ты узнал про него, как про Митю. У него наверняка темное прошлое — может быть, судимость за мошенничество или кражу, может быть, наркотики, может быть, проституция. Это будет что-то вроде досье, и я пришлю его маме по почте — с подписью «анонимный доброжелатель». Мама сама бросит Сережу, как только узнает о его прошлом. Поможешь? Не знаю, сколько это стоит, но я найду деньги. Сестра подкинет, в конце концов, или займу.

— Денег не надо, — вздохнул следователь. — Деньги, если есть свободные, отдай Мари. А лучше купи на них что-нибудь для ребенка. У меня у приятеля жена недавно родила, он рассказывал, что чуть ли не тысячу баксов ушло на все это приданое.

Жанна договорилась встретиться с Александром через неделю, когда он сможет дать ей какую-то информацию. Телефоны для Мари он обещал найти и принести тогда же.

Жанна понимала, что встреча будет деловая, но одевалась так старательно, будто шла не в крошечное кафе, а в элитный ресторан, и не с ментом, влюбленным в кузину, а со своим прекрасным принцем. Понимала и злилась на себя. «Признаки старой девы, — бурчала девушка под нос, отглаживая шелковую блузку, — любой мужчина воспринимается как потенциальная великая любовь».

Кстати, Жанне, в отличие от Мари, Александр в роли любимого мужчины не казался ужасным. Да, не молод, но все еще интересен. Да, не красавец, да, лысеет, но в мужчине ценят не внешность. Да, работает в милиции. Но разве милиция не нужна? Разве это бесполезный труд? Да, не богат. Но разве в деньгах счастье? Зато он порядочно поступил с бывшей женой, любит детей, заботливый и хозяйственный. Антон, бывший муж Жанны, за шесть лет не забил в доме ни одного гвоздя, а уж про детей даже и вспоминать больно. Александр излучает надежность и стабильность. За ним можно жить как за каменной стеной.

Жанна сердито оборвала поток романтических мыслей, в наказание не надела любимую брошку и выбежала из дому. Она редко опаздывала — это было профессиональное, и Александр нимало удивился ее своевременному приходу. Ему всегда нравились пунктуальные люди, жаль, что большинство женщин считают опоздания элементом флирта.

Александр сразу перешел к делу, объявил Жанне:

— Парень чист, как слеза младенца.

— Не может быть! — воскликнула та.

— Может. Не судим, не был замечен ни в каких делишках, не был женат, детей не имеет, ему двадцать шесть лет, живет с матерью, в семье еще пятеро младших детей, похоже, что он — кормилец семьи. Семья — сектанты какие-то, кажется, баптисты, отец погиб, но никакого криминала. Парень закончил институт (вечернее) и работает уже пять лет на одной и той же фирме. Никогда никаких жалоб на него или заявлений от соседей не поступало. Так что…

— Но он альфонс!

— В смысле берет у твоей мамы деньги?

— Да! Она покупает ему еду, одежду, может, она и завещание на него напишет!

— Это — дело не подсудное. В смысле брать деньги или еду с одеждой, если женщина сама предлагает. И завещание — тоже ее личное дело. Я к тому, что ничего противозаконного или просто нехорошего в прошлом у мальчишки нет. Я бы сказал, что у него биография честного трудяги, вполне порядочного человека. Он не бросил мать с детишками, помогает.

— Ага… и мою мать не бросает… никого не бросает… Ладно, сорвалось, еще что-нибудь придумаем, — скептически поморщилась Жанна.

— Ты так хочешь их с матерью разлучить? — поинтересовался Александр. — А вдруг действительно любовь?

— А папа?

— К сожалению, в жизни всякое бывает. Но выбирать должна только твоя мама, не ты и не папа. Это — ее жизнь, ей решать. Кстати, а ты не хочешь поговорить с мамой?

— Как поговорить?

— Откровенно. Сказать, что ты догадываешься о ее романе на стороне, и спросить, какие у нее планы.

— Но как-то неудобно…

— А следить за родной матерью удобно? Строить стратегические планы, как испортить чужие отношения, удобно?

Жанна поняла, что Александр прав. Поскольку характер у нее был довольно покладистый, она улыбнулась и сказала, что подумает над его советом и обязательно поговорит начистоту — или с Сережей, или с мамой. В принципе после этого можно было расходиться (листочек с телефонами для Мари Александр отдал девушке сразу), но сначала поблизости не было официантов, чтобы принести счет, потом завязалась беседа на легкие темы, потом решили выпить пива… В общем, деловая встреча переросла в самое настоящее свидание, и Жанна пожалела, что не стала надевать любимую брошку и не накрасилась поярче. Она флиртовала с Александром, совершенно не стесняясь и стараясь не думать о призраке Мари (прошлое должно оставаться прошлым), и ей казалось, что она тоже нравится собеседнику.

Поздно вечером Александр проводил веселую, слегка опьяневшую от пива и романтики Жанну до квартиры. Целовать не стал (хотя она втайне надеялась), но сказал, что позвонит ей на днях. Поскольку деловое общение закончилось, довольная Жанна решила, что понравилась Александру, и на некоторое время у нее настал период положительного отношения к себе.