Агата и не знала, что на распятии в обязательном порядке присутствует весь Триумвират. Теперь, однако, знает. Джули Эберт из тех девиц, которые даже в мешковатом, сером платье, с заплетенными волосами и кандалами святой стали на запястьях совершенно нелогично умудряются выглядеть сногсшибательно. Она кажется внешне такой мягкой, практически невинной. Это, разумеется, обманчивое ощущение, у неё заоблачный кредит, невинной её назвать невозможно. Тем не менее даже при том, что Агата утром проглядела личное дело Джули, и волосы на шее местами шевелились от увиденных там цифр, все равно не получается проникнуться конкретным ужасом и отвращением к этой суккубе. Да, кредит — огромный. Да — бывшая любовница Генри. Но нет в этом ровным счетом никакого смысла. Она хочет исправиться. Раскаивается. Искреннее желание в таких вещах — самое важное обстоятельство, которое стоит брать в расчет. Уже следом идет соответствие намерения действиям.

Агата чувствует себя ужасно разбитой. Ночью поспать толком и не удалось, все сидела, думала, перетряхивала рассказ Джона по словечку, по винтику, пытаясь отказаться от надумывания себе лишнего, но и попытаться мысленно не оправдывать Генри. Интуиция шептала, что вряд ли Генри вообще доверяет женщинам. Вряд ли стоит обижаться на него за его сдержанность, но черт возьми — она сама не доверяет мужчинам. Она их больше того — боится. Даже сейчас. Она столько времени игнорировала саму мысль о существовании романтических отношений, считая, что это не для неё, что она слишком обожглась этим в смертной жизни, что бессмертие можно провести и без того, чтобы с кем-то сближаться, да еще и делить постель. Но нет, вскружил же ей голову этот рыжий вулкан чуть ли не первым же своим поцелуем. Вытянул из души даже слишком много эмоций, что там хранились. Он ей верит, во многом благодаря его чутью, но достаточно ли этого, чтобы он смог перешагнуть через старые раны и пойти дальше? А Джули? Сколько она для него значила? Сколько значит сейчас?

Чертовски сложно пытаться быть объективной, чертовски сложно не примешивать к фактам своих домыслов, своих подсознательных желаний и страхов. Хочется поговорить с Генри. Хочется услышать его ответы, слегка насмешливые, наверняка все объясняющие. Умом же Агата понимает — ответы будут всегда. Именно те, которые его оправдают. В которые ей наверняка захочется поверить, и она поверит. Но будут ли его честные ответы — действительно искренними? И правильно ли ей будет брать их в расчет? И стоит ли ей вообще думать об объяснениях с Генри? Может, ему они уже и не нужны. Вчера он как будто решил уклониться от них, просто молча ушел, даже не попрощавшись. Не задев Агату и взглядом, будто она вдруг потеряла всякую важность в его глазах.

В таком состоянии сложно сосредоточиться на предстоящем мероприятии. Вообще, сам факт того, что Агате предстоит помолиться за бывшую Генри — довольно неприятен. Агата даже и сама не ожидала, что её это так будет раздражать. Ей не хочется молиться о милосердии к душе Джули Эберт. Хочется, чтобы Джули все-таки отправили на крест. Подсознание само подбрасывает тому оправдания, само намекает, что наличие Джули в горячем списке розыска означает, что она — опасная грешница, которая должна быть распята, и о каком помиловании может вестись речь?

И это на самом деле чудовищные мысли. Неприемлемые для того, кому оказали честь стать Орудием Небес. Если сейчас Агата даст этой болезненной, такой сильной, нестерпимой ревности волю, если позволит ей застить глаза, то разве достойна она быть защитником демонов, разве достойна на равных обсуждать вопросы с Триумвиратом? Разве не её долг относиться ко всем максимально непредвзято? Об этом говорят ей Небеса. Смотреть на настоящее, не на прошлое. Смотреть на то, что Генри не бросается на всякого мимопроходящего, Анна — флиртует без использования суккубьего гипноза, Винсент отпустил Агату даже без экзорцизма, а Джули ни много ни мало сама сдалась серафимам. Согласилась оказаться распятой, лишь бы получить возможность заступиться за Генри. Разве все это ничего не стоит? Разве это не свидетельства того, что Агата не ошибается в своих мыслях, и Небеса не ошибаются, прислушиваясь к ней? Пусть Кхатон и Анджела не доверяют демонам, пусть опасаются, но в душах даже истых грешников есть место хорошему. Нет, если сейчас она поддастся этому настроению, то она и вправду та глупая девчонка, которую в ней видит Анджела. Глупая, непостоянная, ненадежная.

Оказываясь у креста, Джули замирает. Смотрит на черную древесину, и Агата замечает, что девушка дрожит. Наверное, это страшно — оказаться лицом к лицу со своим наказанием. Гнев Небес — жесток, во многом потому, что не существует иных способов справиться с демонами, лишь только эта боль, это Поле, эти кресты и иссушающее светило над головой. Джули молчит, не говорит ни слова, но оборачивается к Агате, и в её глазах паника. Будто немой вопрос «Ты мне и вправду поможешь?», который она смертельно боится задать. А ведь она наверняка понимает, что испытывает сейчас Агата. У неё тоже чутье, как и у Генри, и эту душную ревность, которую Агата никак не может подавить, Джули наверняка уже учуяла. Уже поняла, от кого зависит её судьба. Верит ли она, что Агата будет что-то для неё делать? Или чует и раздирающие душу соперницы противоречия.

Соперницы? Нет. Агата не хочет сейчас воспринимать Джули как соперницу. Либо все у них с Генри в прошлом, либо нет — и Агата здесь мешать не будет. Если она для Генри не просто переходящий приз в давней войне, то пусть он сам ей это покажет. Поэтому нет, не сопернице. Нужно думать о Джули как о человеке. Видеть в ней достоинства, благо вроде есть, что видеть.

— Не бойся, — тихо произносит Агата, — я сделаю все, что смогу.

Джули смотрит на неё и молча кивает. В её взгляде Агата видит то сомнение, которое и ожидала увидеть. Да, суккуба и вправду все знает, все чует и сейчас может испытывать к Агате только недоверие, потому что чует истинное направление её мыслей. Но Джули не произносит его вслух, лишь опускает взгляд, пытается улыбнуться сквозь свой страх. Пытается показать Агате, что надеется на неё. Хоть даже этим надеждам и дано так мало шансов быть услышанными.

Артуру не надо никаких жестов, чтобы прибегнуть к его дару, он просто бросает взгляд на Джули, и сталь кандалов на её запястьях мнется, ползет, меняет форму и расположение. Стальные браслеты, широкие оказываются на запястьях, на сгибах локтей, на шее, на лодыжках суккубы. Именно с помощью браслетов Джули поднимают к кресту, и здесь сталь принимает свою окончательную форму, обвиваясь вокруг дерева, замирает, сформировавшись в замки оков, похожих на сжатые челюсти. Когда тело Джули соприкасается с крестом, девушка вскрикивает от боли, и душа Агаты невольно содрогается. Она помнит. Помнит всякий раз, как отмечала боль Генри. Всякий раз эта боль отдавалась эхом в её душе. Всякий раз хотелось помочь ему хоть чем-то, сделать хоть чуточку менее невыносимой кару, которую на его голову обрушили Небеса. И нет никакой разницы в том, кто испытывает эту боль. Душа за распятого вздрагивает и сейчас.

— Мисс Виндроуз, нам вас оставить? — тихо спрашивает Артур, но Агата даже слышит его не сразу. Она больше оглушена осознанием собственного лицемерия, которому предавалась все это время. Она серьезно думала о том, как бы так увернуться от молитвы, лишь бы Джули осталась на кресте? Уединение. Они предлагают ей уединение. Нет. Она его не заслуживает. Оставаться наедине с собой стоит, если ты хоть что-то из себя представляешь. Агата же… Чувствует себя сейчас как никогда — недостойной чести быть голосом, который слушают Небеса.

— Не нужно, — пересохшими губами отзывается она, глядя на прикушенную губу дрожащей на распятии Джули Эберт, — просто помолчите.

На самом деле ей действительно нет никакой необходимости в том, чтобы архангелы ушли. В первый раз она молилась не в уединении, Генри был в сознании и выступал в роли наблюдателя. Во второй раз свидетелей у Агаты не было, зато она чувствовала себя нарушительницей запретов. Сегодня — ничего подобного она не чувствует. Нет ничего страшного в том, что кто-то увидит её стоящей на коленях. Страх заключается в том, что Небеса хоть на секунду обратят внимание, кому они доверились. К кому прислушались. И заметят в ней эту мелочность. И по вине Агаты Джули своего помилования не получит.

Отрешение. Отрешение опустошает разум, как только Агата складывает ладони у груди. Она заставляет себя не закрывать глаза. Она заставляет себя видеть лицо Джули, искаженное в болезненной гримасе. Тело, вздрагивающее от боли. Она не закроет глаза на чужие страдания. Не позволит своим мелочным чувствам возыметь верх над её долгом.

Молитва. Агата в который раз испытывает неловкость от того, что так и не удосужилась обеспокоиться конкретной молитвой о прощении грехов и в который раз доверяет наитию. Простым словам, которые сами ложатся на её язык. Словам о том, почему душа Джули Эберт достойна милосердия, о её стремлении к раскаянию, об отваге и жертвенности. Словам, в которые сама Агата верит куда больше, чем в себя. В душе той же суккубы есть место благородным жертвам. В душе самой Агаты до сей поры живет слишком много пороков, и это ни в коем случае не должно повлиять на решение Небес. Именно поэтому Агата сейчас и просит — просит, отчаянно желая звучать искренне и быть искренней. Пусть её голос не содрогнется от сомнений. Пусть личность демона не будет иметь никакого значения — лишь только его душа, его порывы.

Небеса слушают Агату. Будто глядят в самое её сердце. Отзываются сердитым глухим рокотом грома, словно упрекая в малодушных сомнениях. Молния разрезает небеса. Молния ударяет в крест, и тело Джули Эберт выгибается от невыносимой муки. А затем оковы размыкаются.

Когда это происходит, весь мир Агаты замирает. Неужели у неё получилось? Не могло получиться!

Джули поднимается не сразу — и не без помощи Кхатона. Практически виснет на его плече, не в силах стоять на ногах твердо. Её лицо не сразу приобретает осмысленное выражение, кажется, ей было сложно сфокусировать взгляд на лице Агаты.

— Он был прав, — выдыхает Джули, — ты и в правду нереальная…