Демоническая плоть податливо горела в пламени света, стекая грязными черными кляксами и словно кислота разъедала почву. Фигура, сгорающая в огне не извивалась от боли, открытый в молчаливом крике рот замер, так и не успев издать ни звука. Тот, кто еще совсем недавно предстал демоном начал преображаться вновь, с жадностью, присущей созданиям хаоса и тьмы пожирая истинный свет. Плоть демона горела и плавилась, но опадая обнажала не желтые плотные кости, как ожидали многие, а болезненно бледную плоть благородного эльфа. Кроваво-черные крылья, пронизанные сетью наполненных осязаемой тьмой капилляров, покрывались белоснежными как снег и жесткими словно сталь перьями, скрывая под собой черноту. Прямо под носом у магов рождалось нечто новое, новое и настолько удивительное, что этого не мог представить ни один из ныне живущих, ведь только что смертный, самый обычный смертный принял в себя как божественный свет так и первозданную тьму, густо перемешанную с липким будто смола хаосом и страданиями, и остался при этом в живых.

— Да кто же ты такой…?! — В замешательстве произнес один из магов и звенящая тишина стала ему ответом. Единственная, кто не замер в оцепенении была неописуемо красивая женщина, что еще минуту назад умирала внутри пентаграммы призыва, ее списали, о ней забыли, на языке ворочился только один вопрос: «Как?!». Она неуверенно, покачиваясь из стороны в сторону от слабости и беспокоящих ран сделала несколько шагов в сторону… существа и тяжело опустилась на одно колено.

— Повелитель! Покарай наших врагов! — произнесла женщина, не отрывая восторженных глаз от сочащейся тьмой фигуры с белоснежными испускающими теплый мягкий свет крыльями. Взмах, и немногие сумели устоять на ногах от порыва сильного ветра, поднявшего целый столб пыли и пожухлой травы. Когда воздух очистился на этом месте не было никого и ничего, ни пентаграммы, ни призванного демона, ни белокрылого. Только женщина все так же стояла на коленях не в силах подняться и скалила непропорционально длинные клыки в обворожительной, но пугающей своей жестокостью улыбке, всматриваясь в даль, туда, где по прежнему, не смотря ни на что, шел бой.

Анст

«Турус, сцука!» — промелькнуло на задворках сознания, пока каждая клеточка моего тела погибала и возрождалась снова балансируя между светом и тьмой. Две силы, одна пожирающая другую, и я, стоящий посреди двух стихий, не в силах вырваться, не в силах умереть. Сначала мое несчастное тело изломала и преобразила тьма, а сейчас его бесцеремонно и безжалостно терзал свет, который я вбирал столь же старательно, как и силу доминиона. Свет многолик, свет бескомпромиссен, жесток, ему безразлична судьба попавших в жернова его интересов, но страшнее всего бесконтрольная обжигающе холодная сила, в которой нет ни цели ни разума. Огромная сила, ставшая моей через боль изменения.

— Повелитель! — Сильвия…, она выжила, близость перехода в доминиона поддержало ее. Хорошо.

— Покарай наших врагов!

Врагов? Да, врагов. Я вспомнил. Все, что до этого затмила боль изменений, вернулось на свое законное место. Пространство снова заполнилось напряженной словно струна магией, в чувствительные уши врезаются звуки, выкрики команд, лязг мечей и приходящих в негодность доспехов. Я вдохнул этот приторно сладкий воздух переполненный болью, стонами и криками раненных, проклятиями умирающих людей и нелюдей. Они сражаются с ордой за мой дом, за мои земли, им не помешает помощь. Сильвия, (я с благодарностью посмотрел на вампиршу) я покараю наших врагов, они проклянут тот час, что решились выступить против нас. Взмах белых крыльев и люди падают не в силах устоять.

Полет. Мой первый полет. Минута эйфории от полной свободы, свободы от притяжения и проблем. Рядом ветер, теплый игривый ветер, нежно поддерживающий крылья, летящий рядом, скрадывающий звуки и насвистывающий свои причудливые мелодии. Горько вздохнув от расставания с добрым ветром степи, я камнем обрушился вниз прямо на головы ненавистных шаманов. Приподнял крылья на уровень шей, полуоборот, и семь голов падает с плеч. Запах крови приятно щекочет нос, стремительный рывок, пробивающие артерию клыки, и теплая кровь на губах, дарящая ощущение утекающей с теплой влагой чужой жизни. Скелет, обтянутой тонкой, словно пергамент, посеревшей кожей, когда-то могучие мышцы воина, что легким усилием могли свернуть шею быку, превратились в собственную тень, не способную поднимать ноги при шаге. Организму неоткуда брать энергию, он жрет сам себя, продлевая затянувшуюся агонию и вгоняя своего владельца в пучину безумия. Внутренние органы отказывают и только сердце все еще исправно выдавало десять-пятнадцать ударов в минуту, словно опасаясь замереть навсегда.

Со спины ко мне бегут шестеро, крылья разрубают их пополам без моего участия, уловив тень опасности. Новый взмах, короткая радость полета, и я снова падаю вниз, чтобы расправиться со следующе группой заклинателей духов. Свет, застывший на крыльях, стал оружием, тьма, окутавшая тело, стала броней, мое появление означало одно — неминуемую, близкую смерть. Я был донельзя зол, а когда я злой — разумным вокруг становится мучительно больно. В конце концов ненавидеть я всегда умел гораздо лучше, чем любить. Зеленорожие ублюдки уже не пытались напасть, наверняка они умели и любили убивать, но все же еще никогда не видели, чтобы в течение двух-трех секунд чистенький, заполненный орками холм превратился в залитый кровью и заваленный кишками филиал скотобойни. Они настолько привыкли нападать, что растерялись, когда напали на них.

Я ударил шамана в челюсть, порой и я бываю милосерден, пускай эта сволочь на последок испытает радость полета. Перехваченный за рукоять кривой изогнутый нож, и собственная рука воина-орка, предавая своего хозяина и не в силах сопротивляться вонзает его в плечо, раскачивает в ране, скребет по кости. Звук ломающихся рук, звучит подобно музыке под аккомпанемент безумных яростных криков и стонов. Движение, и шаман падает, с оторванной нижней челюстью и вырванным языком, проблематично командовать духами, я в этом уверен.

— Помогите! — сипит еще один скрюченный старикашка со вспоротым брюхом. — Помогите! Слышит меня хоть кто-нибудь?

— Я слышу! — склонившись над раненным, я разорвал ему горло. — Полегчало?

Сработало новое правило в общении с шаманом: увидел — убей! Дать ему время означало проблемы, а так отличный шанс на победу. Отмахнувшись от надоедливых духов я открыл портал в доминион и выпустил Горлума поохотиться на этих надоедливых тварей, а спустя минуту, повинуясь моей воле к нему присоединились пятеро братьев. Медленно, но верно мои создания пожирали мельтешащие в панике души, а пространство вокруг затягивала стремительно разрастающаяся тьма. Орки, многочисленные, неудержимые, бесстрашные воинственные… дрогнули, начали отступать, а затем развернулись и в панике побежали прочь, спасая свои жалкие жизни.

Их преследовали мои создания, клан и мой проникающий в саму душу голос, просачивающийся в самый мозг, раскаленным железом выжигая в нем клеймо обреченности. С этого момента уже невозможно забыть случившейся бойни, и каждую ночь они будут просыпаться в холодном поту, ожидая неизбежности. Во мне зародилась уверенность, что уже нет нужды никого преследовать или выслеживать, ведь и без моей помощи они постепенно будут сходить с ума от страха перед вольными землями. Мне больше не нужна их смерть, для меня даже лучше, чтобы они добрались до своих стойбищ и заразили этим липким, обволакивающим страхом своих жен, детей и стариков, чтобы каждый степной орк трясся и бежал прочь при одном упоминании этой битвы.

Вольные баронства объединились в кулак, обзавелись новыми союзами и выстояли, выдержали натиск многотысячной орды, но никто не спешит поздравлять с победой своего спасителя. Вперед выдвинулся Турус, как тот, кто больше всех понимал происходящее, а остальные так и остались стоять далеко позади, не понимая толи бежать, толи обороняться. Друг идет им навстречу, или чудовищный по силе враг. Люди боялись, но в этом не было их вины, всем свойственно опасаться неизведанного, особенно, если это сильнее их самих.

— Ты вобрал и тьму и свет. На чьей ты стороне? — Громко спросил жрец.

— На своей собственной, разумеется, — приветливо улыбнулся я. — Перед тобой все тот же старый добрый Анст, у меня не изменились ни цели, ни намерения. Между прочим я все еще барон, а ты все еще верховный жрец моих земель, так что у нас одни интересы.

— Рад это слышать и рад, что тебе удалось сохранить разум перед лицом тьмы. — уже более расслабленно выдохнул Турус.

— Полагаю это тебе нужно сказать спасибо, я наивно полагал, ты как нельзя вовремя вернул меня к свету… — ответил я, стараясь не скривить лицо, деланно благодарно продемонстрировав крылья.

— Потерпеть неудачу в совершении добра гораздо лучше, чем преуспеть в сотворении зла. — глубокомысленно и не понятно к чему ответил Турус.

Я обошел жреца, на лице которого после моих слов появилось некое облегчение, все равно он не мог, просто не имел право в открытую выступить против того, кото принял в себя свет богини, сомневаться и интриговать да, попытаться убить родственную силу — нет. Не спеши Турус, сначала преступление, а потом наказание, так что расслабься и получай удовольствие от победы.

Постепенно небо из темного, угрожающе хмурого вернуло себе привычный светло голубой оттенок лазури. Я шел среди трупов по недавнему полю боя, что до сих пор не затихло от криков и проклятий раненных, не перестало стонать и шевелиться от их попыток подняться или уползти как можно дальше от команд, что добивали и скидывали в траншеи чужих и перетаскивали к временному лагерю своих. Суровая реальность. Столько мертвых тел, не важно союзников или врагов, сулят только одно — болезни, и суровое солнце степи во много раз ускоряет процесс. С мертвецов снимались доспехи, в кучи сбрасывались мечи и так раз за разом, монотонно, превращая изможденных солдат в огромный многорукий конвейер.

— Да? — я оглянулся на положившую мне на плечо руку Трис. Она молча указала мне на стоящего на коленях орка, пробитого насквозь копьем. Помятый шлем валялся в стороне, лицо пересекала глубокая рана, из которой продолжала сочиться кровь, в спине торчали стрелы, а рука железной хваткой сжимала так и не выпущенное оружие. Это был Грым, могучий, широкоплечий орк, вождь и шаман, союзник и… друг. Он не верил в победу, пророчил смерть и все равно храбро шел в бой, не взирая ни на что.

— Прости Грым. — Я резким движением вырвал копью из груди рычащего от боли орка. — Ты не умрешь, пока твоя верность принадлежит мне. Племя Грыма Гнилозуба будет процветать на землях клана Возрожденных. Добро пожаловать в семью, друг.

Орк упал без сознания, но на нем больше не было ран, изможденный сражением, истощенный душой он спал, и был тут же подхвачен на руки уцелевшими и точно так же вымотанными орками, их осталось семеро… Война, она забирает лучших. Хорошо, что эта война закончилась и настало время мира и процветания.