Союзники делят призы — Японская и Османская империи вступают в войну — Италия присоединяется к Антанте — Болгары выбирают союзников — Румыния ставит условия — Американский нейтралитет и его особенности — Попытка сепаратных переговоров Германии — «Мирное» предложение Германии — Инициатива Вильсона

Война коренным образом изменила характер международных отношений во всем мире. Главными задачами стран Антанты и противоборствующей ей коалиции Центральных держав стало привлечение на свою сторону как можно большего числа союзников и укрепление собственных рядов.

Вскоре после начала войны — 5 сентября 1914 года представители России, Англии и Франции подписали соглашение, по которому союзники брали на себя обязательство в течение всей войны не заключать с противником сепаратный мир и не выходить из войны без взаимного согласия. Таким образом, Антанта превратилась в формальный военный союз.

Но острая дипломатическая борьба в стане Антанты, особенно в первые годы войны, не только не утихла, но и обострилась. Шла она по поводу «призов», которые должна была получить каждая из стран Согласия после успешного окончания военных действий.

Самый лакомый кусок для союзников представляла собой Османская империя, чьи владения в те годы простирались почти на весь арабский мир. Впервые вопрос о судьбе этой страны был поставлен на повестку дня сразу же после начала войны английским министром иностранных дел Э. Греем, который заявил, что в случае присоединения Турции к Германии она должна перестать существовать. Немного позже англичане, крайне заинтересованные в активизации русской армии на Восточном фронте, пообещали, что после победы над Германией судьба Константинополя и проливов будет решена в соответствии с интересами России.

Будущее Константинополя и других владений Турции стало одной из главных тем в межсоюзнических отношениях, особенно после того, как 25 февраля 1915 года британские и английские военные корабли обстреляли османские форты у входа в Дарданелльский пролив и приступили к осуществлению Дарданелльской операции. Полагая, что эта операция закончится для союзников быстрым успехом, в ее проведении изъявили желание принять участие греки, что вызвало крайне негативную реакцию в Санкт-Петербурге — здесь опасались, что Афины потребуют в качестве награды Константинополь. В случае успеха задуманной операции проливы в любом случае переходили под контроль Англии и Франции, что заставило Россию потребовать от своих союзников официальных заверений в передаче ей после войны проливов и Константинополя. В ход пошли даже прямые угрозы со стороны российского министра иностранных дел Сазонова. Наиболее негативно относившимся к передаче Константинополя России французам он без обиняков заявил, что уйдет в отставку, а министром в таком случае вполне может стать человек, который с симпатией относится к идее восстановления Союза трех императоров.

Угрозы подействовали, и 12 марта 1915 года Лондон официальной нотой гарантировал передачу России города Константинополя с прилегающими территориями, которые включали в себя западное побережье Босфора и Мраморного моря, Галлипольский полуостров, Южную Фракию по линии Энос — Мидия и, кроме того, восточное побережье Босфора и Мраморного моря до Исмитского залива, все острова Мраморного моря, а также острова Имброс и Тенедос в Эгейском. Однако все это обусловливалось, во-первых, победой союзников по Антанте в войне, а во-вторых, компенсацией Англии и Франции за счет других территорий Азиатской Турции. Причем британцы в качестве основной платы потребовали присоединения к сфере английского влияния доселе нейтральной зоны Персии, что давало им возможность прибрать к рукам обширные нефтяные месторождения. 10 апреля к русско-английской сделке с большой неохотой присоединилась и Франция, которая также рассчитывала на арабские владения Османской империи — Сирию, Ливан и др.

Так называемые Босфорские соглашения были, безусловно, большой победой российской дипломатии, но уже в те годы думающие люди в стране не могли не задаться простым вопросом: а как, собственно, правительство огромной многонациональной империи, не успевавшее решить одну серьезную внутриполитическую проблему, как тут же возникала другая, собирается распорядиться отдаленной и слаборазвитой турецкой провинцией и что в Петрограде собираются делать с одним из центров мусульманства — Стамбулом. Сможет ли Россия «переварить» такой щедрый подарок? Впрочем, после провала Дарданелльской операции и тяжелых поражений России в ходе кампании 1915 года эти все вопросы стали носить скорее умозрительный характер.

Намного меньше споров между союзниками вызывала проблема территориальных изменений в Европе, которые должны будут произойти после окончания войны и разгрома коалиции Центральных держав. Так или иначе, но союзники сходились во мнении, что, после того как будет сокрушена германская военная машина, Франция возвратит себе утерянные Эльзас и Лотарингию, Дания — Шлезвиг и Гольштейн, Бельгия также получит компенсацию за счет Германии, а Австро-Венгрия превратится в триединую монархию. При этом под эгидой России будет создана целокупная Польша, и не подлежало сомнению, что Сербия получит Боснию и Герцеговину. Не исключалась возможность и других территориальных изменений на Балканах. Кроме того, союзники были едины в том, что Германия непременно должна будет лишиться всех своих заморских колоний.

Как впоследствии показали документы, обнаруженные в немецких архивах, планы Антанты по послевоенному переустройству мира были эталоном скромности по сравнению с аппетитами правителей второго рейха. В Берлине мечтали ни много ни мало о новом и коренном переделе всего мира: под немецкий контроль передаются все английские, французские и бельгийские колонии, Бельгия превращается в немецкий протекторат, Франция расплачивается частью побережья Ла-Манша, железорудным бассейном Бриэ, западными Вогезами, крепостями Бельфор и Верден. С России причитались Польша, прибалтийские губернии и «территории, расположенные к югу от них», Финляндия и даже Кавказ. Некоторые из этих земель должны были, по мнению немецких стратегов, войти в состав Великой Германии, а другие — стать «буферными» государствами, находящимися в полной зависимости от Берлина. Само собой, все страны — противницы рейха выплачивают немцам огромные репарации и контрибуцию, а Россия помимо всего прочего заключает с Германией торговый договор и становится фактически ее аграрным придатком. Более «скромными» были планы Австро-Венгрии — они ограничивались установлением полного господства империи Габсбургов на Балканах и подавлением любых устремлений славянских народов к независимости.

В германских политических и финансовых кругах не существовало полного единства взглядов на «цели войны» — одни стремились к южным морям и колониям, другие вожделенно посматривали на восток Европейского континента. Но сути это не меняло.

Второй и главной целью дипломатии союзников по Антанте и Тройственному союзу сразу же после начала Первой мировой войны стало привлечение на свою сторону новых союзников. Это была сложная проблема, требовавшая немалых усилий.

Долго не заставила себя уговаривать только Япония, быстрее всех сумевшая сориентироваться в новой ситуации. Уже 15 августа Токио направил Берлину ультиматум, в котором потребовал себе Цзяочжоу — фактически немецкую колонию на территории Китая. На ответ немцам было дано восемь дней, но они проигнорировали требования японцев, и 23 августа 1914 года Япония объявила Германии войну, после чего быстро захватила все владения немцев в Китае. Вступив в войну, Страна восходящего солнца преследовала цель не разгромить второй рейх, а только укрепить свои колониальные позиции в Дальневосточном регионе. Тем не менее этот шаг Токио означал, что Россия может не волноваться за свои дальневосточные владения, и тем самым сплачивал внутренние ряды Антанты.

Сложнее обстояли дела с вовлечением в войну Турции. Борьба между Антантой и Центральными державами за влияние над этой страной не утихала ни на минуту. Собственно, Стамбулу не приходилось ожидать ничего хорошего ни от одной, ни от другой стороны. Если Россия, Англия и Франция страстно желали расчленить одряхлевшую Османскую империю и поделить между собой, то немцы стремились превратить ее в своего бесправного вассала. И все же в турецком правительстве преобладали германофилы, полагавшие, что Берлин поможет Турции решить ее территориальные проблемы, прежде всего за счет славянских соседей.

2 августа 1914 года между Германией и Турцией был подписан секретный договор, по которому в случае начала войны между Германией и Россией Турция обязалась выступить на стороне Берлина. В распоряжение германского генерального штаба, по сути, была передана турецкая армия, а в день подписания секретного договора в Османской империи была объявлена всеобщая мобилизация. Правда, публично турки поспешили заявить о нейтралитете, объяснив его полной неготовностью своей армии к ведению боевых действий.

Больше всех из стран Антанты на данном этапе не была заинтересована во вступлении в войну Турции Россия, которой тогда пришлось бы открывать новый фронт на Кавказе. Именно поэтому она предложила своим союзникам удовлетворить ряд требований стамбульского руководства — гарантировать Турции в случае сохранения ею нейтралитета и демобилизации армии территориальную неприкосновенность, возвратить остров Лемнос и отменить так называемый режим капитуляций. Характерно, что на это предложение российского министра иностранных дел Сазонова английская дипломатия в лице Грея ответила лишь согласием гарантировать территориальную неприкосновенность Турции только на период войны и отвергла все другие предложения.

Однако пока на берегах Босфора шло активное тайное дипломатическое зондирование, на фронтах в Европе потерпел крах немецкий план блицкрига. В новой стратегической ситуации как никогда возросла заинтересованность Германии в привлечении Турции на свою сторону.

На берегах Шпрее было принято решение действовать молниеносно и форсировать развитие событий. Под сильнейшим давлением немцев командующим турецкими военно-морскими силами был назначен германский контр-адмирал В. Сушон. Именно он 29 октября 1914 года отдал приказ офицерам и матросам двух самых современных немецких крейсеров «Гебен» и «Бреслау» сменить фуражки и бескозырки на фески, спустить на судах немецкий флаг и вывесить турецкий, а затем атаковать города на Черноморском побережье России — Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск.

Как справедливо отмечает российский историк Д.Ю. Козлов, «результаты чисто военного свойства не являлись для В. Сушона главными… Основной интерес командира Средиземноморской дивизии лежал в плоскости политической: вероломным нападением на российские порты В. Сушон намеревался спровоцировать войну между Османской империей и Россией вопреки воле значительной части турецкого политического истеблишмента».

Это была чистейшая провокация, которая достигла своей цели. В тот же день российский посол в Константинополе М.Н. Гирс затребовал свои паспорта, а 2 ноября Россия объявила войну Турции. 5 и 6 ноября ее примеру последовали Англия и Франция. Так немецкая военщина поставила османское правительство перед свершившимся фактом и втянула турецкий народ в губительную для него авантюру, завершившуюся крахом Османской империи.

В 1915 году самой крупной европейской страной, еще не втянутой в мировой конфликт, оставалась Италия. С самого начала войны правительство этой страны стало прикидывать, на чьей стороне окажется победа и за счет каких союзников можно будет получить наиболее ценный приз.

Член Тройственного союза, Италия 3 августа 1914 года заявила, что война вызвана нападением Австро-Венгрии на Сербию, а Тройственный союз по своей сути исключительно оборонительный, поэтому Рим не считает себя с этого момента связанным какими-либо союзническими обязательствами и заявляет о своем нейтралитете. Возмущенный кайзер оставил на письме итальянского короля, извещавшего, что обстоятельства возникновения войны не подходят под формулировку casus foederis в тексте договора о Тройственном союзе, краткую пометку: «негодяй».

Собственно, итальянцы не могли не понимать, что в силу своего географического положения и безраздельного господства на Средиземном море англо-французского флота, а также экономической зависимости от стран Антанты их страна имела мало шансов на успех в войне с Лондоном и Парижем.

И все же итальянский министр иностранных дел маркиз А. ди Сан-Джулиано намекнул своим австрийским и немецким коллегам, что при определенных условиях Италия не против рассмотреть вопрос о том, каким способом она могла бы помочь недавним союзникам. На этом итальянское правительство тоже не остановилось и одновременно начало тайные переговоры с Антантой о той территориальной компенсации, которую смог бы получить Рим после вступления в войну на стороне союзников. Надо отметить, что последние на обещания не скупились, тем более что все притязания итальянцев распространялись на территории их врагов — Австро-Венгрии, Турции и на никому не интересную Албанию.

В Риме не стали довольствоваться этим двойным шантажом, и под шумок в октябре 1914 года оккупировали остров Сасено, расположенный у входа в Валонский залив на Адриатическом побережье Албании. В декабре того же года они оккупировали и саму Валону.

После битвы на Марне и краха немецкого плана блицкрига общественное мнение Италии стало все больше и больше склоняться в пользу Антанты. Однако требования, которые итальянцы предъявили Антанте — а они замахнулись на обширные земли в Средиземноморье и территории южных славян, — показались чрезмерными России и Франции. Характерно, что, как и в случае с Турцией, Петроград выступал против численного увеличения коалиции. На то у России были свои причины — во-первых, пришлось бы расплачиваться с Италией за ее лояльность Антанте южнославянскими территориями, а во-вторых, итальянский король требовал со стороны России гарантий в том, что она не ослабит свой нажим на галицийском направлении.

Лишь после того, как русское наступление в Карпатах было остановлено и под сильным давлением Англии российская дипломатия изменила свою позицию, 26 апреля 1915 года в Лондоне союзники подписали договор с Италией, по которому Рим обязался через месяц начать войну против Центральных держав. После этого в Италии начались многочисленные демонстрации шовинистов за вступление в войну, возглавляемые социалистом Б. Муссолини и поэтом-авангардистом Г. Д'Аннунцио. Напуганный размахом «народного движения», итальянский парламент предоставил правительству чрезвычайные полномочия. Ярый сторонник вступления Италии в войну на стороне Антанты премьер А. Саландра не преминул воспользоваться благоприятным внутриполитическим положением, и 23 мая 1915 года Итальянское королевство объявило войну Австро-Венгерской империи.

В то же самое время, когда шла борьба за привлечение на свою сторону Италии, между воюющими коалициями развернулась острая дипломатическая борьба за Балканы. К середине 1915 года, не считая отсталой Албании, в этом регионе осталось только две страны, не определившиеся со своими предпочтениями, — Болгария и Румыния. Причем особо важное значение для союзников приобретала позиция софийского руководства, в силу того, что по географическим и геополитическим причинам к 1915 году Болгария оказалась своеобразным ключом ко всему Балканскому полуострову. К тому же из всех балканских стран Болгария обладала самой боеспособной армией. В случае вступления Болгарии в войну на стороне Центральных держав Сербия оказывалась в безвыходном положении, и, наоборот, присоединение Софии к Антанте отрезало от Европы Турцию, обеспечивало Сербии тыл и давало надежду на то, что примеру Болгарии последуют Греция и Румыния. Кульминация борьбы противников за Болгарию пришлась на лето 1915 года.

В Петрограде прекрасно понимали значение Болгарии и с первых же дней войны попытались привлечь ее на свою сторону. Российская дипломатия лелеяла надежду на восстановление славянского блока времен первой Балканской войны, но сделать это можно было только одним способом — уговорить соседей Болгарии Грецию и Сербию пойти ей на уступки и вернуть земли, захваченные в ходе второй Балканской войны.

Министр иностранных дел Сазонов уделил этому особое внимание, но задача оказалась практически невыполнимой — Греция вообще отказалась говорить на эту тему, а давление на нее привело к обратному эффекту — усилению позиций в стране германофилов. Сербы в принципе согласились передать своим соседям часть Македонии, но лишь после получения компенсации за счет балканских владений Австро-Венгрии. Проболгарская позиция российского министра вызвала разногласия и в стане союзников — Англия, которая высоко ценила свои тесные связи с Грецией, полностью поддержала Афины и активно противодействовала политике русского правительства.

Несколько более гибкой в отношении компенсаций Болгарии была политика Белграда. Не возражали сербы и против передачи Софии части европейской территории Турции. Но все эти обещания можно было выполнить только после окончания войны, а болгарское правительство В. Радославова требовало Македонию немедленно.

Берлину и Вене привлечь на свою сторону Болгарию было куда проще: во-первых, основные притязания Софии распространялись на их противника Сербию, потому болгарам была обещана не только вся Македония, но и часть исконно сербских земель. А в случае присоединения Румынии к Антанте болгарам была обещана еще и часть территории этой страны — причем не только Южная Добруджа, но и северная ее часть. Во-вторых, для болгарского царя Фердинанда из немецкой династии Кобургов не существовало проблемы выбора союзнической ориентации — он и душой и мыслями был на стороне Центральных держав.

На болгарского царя оказало существенное влияние и положение дел на фронтах — русские войска в 1915 году терпели одно поражение за другим и были вынуждены оставить Галицию, Польшу, Литву, часть Белоруссии, а Дарданелльская десантная экспедиция Англии и Франции окончилась неудачей. Осложнилось положение и Сербии, особенно после того, как на подмогу австрийским войскам были переброшены германские части. Жажда захвата чужих территорий для династии Кобургов оказалась сильнее страха перед Антантой, и 3 сентября было подписано болгаро-турецкое соглашение о союзе, а еще через несколько дней — 6 сентября — союзный договор с Германией и Австро-Венгрией. Так Тройственный союз превратился в Четверной, а Болгария ввязалась в самоубийственную войну против своих православных братьев.

Для минимизации последствий от вступления в войну Болгарии Англия и Франция решили перебросить с Галлиполийского полуострова свои войска под Салоники и открыть там новый фронт. Одновременно было оказано сильное воздействие на Грецию, с тем, чтобы она в соответствии с греко-сербским союзным договором от 1913 года пришла на помощь своим братьям по вере. Греки сначала вроде бы согласились, но, поняв, что союзники не смогут перебросить под Салоники достаточное количество войск, король Константин внезапно уволил проантантски настроенного премьера Э. Венизелоса и подтвердил сохранение Грецией нейтралитета.

В ночь на 14 октября Болгария напала на Сербию. Одновременно с севера на Белград начали наступление объединенные германо-австро-венгерские войска. Это был «путь Сербии на Голгофу», закончившийся эвакуацией остатков сербской армии на греческий остров Корфу.

Компенсацией за вступление в войну Болгарии на стороне Центральных держав стало присоединение 28 августа 1916 года к Антанте Румынии. Дипломатическая борьба между великими державами за Румынию развивалась приблизительно по тому же сценарию, что и в других балканских государствах: правительство в Бухаресте страстно торговалось из-за новых территорий, которые могло бы получить в том или ином случае, и очень боялось продешевить.

Румыния еще с 1883 года состояла в союзе с Германией и Австро-Венгрией, но к началу Первой мировой войны этот договор так и не наполнился практическим содержанием и потерял всякое реальное значение — обстановка в мире изменилась коренным образом, а характерной чертой румынской внешней политики всегда была ориентация на более сильного. К тому же румынское население в венгерской Трансильвании составляло большинство, а в Банате — весьма существенный процент. Борьба румынского населения Австро-Венгрии за равноправие встречала сочувствие в Румынском королевстве, а потому отношения между Бухарестом и Веной отнюдь не были безоблачными.

Ровно за день до начала войны — 31 июля немцы предложили румынам Бессарабию в качестве платы за участие в их коалиции. Приз, конечно, устраивал Бухарест, но лишь в случае, если Россия будет полностью разбита и вынуждена уступить некоторые земли Австро-Венгрии. В противном случае Бессарабию румынам никогда бы удержать не удалось. И хотя немцы как могли успокаивали румын: дескать, после войны Россия будет расчленена и великая Румыния будет граничить с вассальной самостийной Украиной, — в Бухаресте прекрасно понимали, что все предложения Берлина и Вены, пока не падут Париж и Лондон, вилами на воде писаны, и не польстились даже на Одессу. По той же причине румыны не согласились на предложение России, которое она делала дважды, о передаче им Трансильвании. Таким образом, Коронный совет Румынии принял 3 августа 1914 года решение о «вооруженном выжидании».

«Выжидание» Румынии на первом этапе войны носило явно прогерманский характер: румынское правительство беспрепятственно пропускало через свою территорию военные грузы Центральных держав в Болгарию и Турцию, а в Берлин и Вену слало телеграммы с поддержкой, давая понять, что в будущем они вполне могут рассчитывать на присоединение Бухареста к Четверному союзу.

Просчитав все последствия вступления Румынии в войну на стороне Антанты, российский МИД и Генеральный штаб пришли к выводу, что лучше иметь Румынию нейтральной, чем союзной, — страна обладала протяженной и трудно обороняемой границей, 700 км из нее приходилось на Карпаты, 500 км протянулись по Дунаю, а затем 200 км — по открытой местности в Добрудже. Напрашивалась мысль о том, что враг в самом узком месте (150 км) мог разрезать страну надвое и тогда весь запад Румынии оказался бы в огромном котле. Кроме того, русский генералитет весьма скептически относился к военным возможностям плохо вооруженной румынской армии, а подготовка офицерского состава вообще не выдерживала никакой критики. Нейтральная же Румыния фактически прикрывала российскую границу от Карпат до Черного моря и позволяла избежать непосредственного соприкосновения с болгарской армией.

Но торг союзников по Антанте с Румынией не прекращался — Англия и Франция были буквально заворожены цифрой в полмиллиона штыков, которые обещала поставить Румыния в случае удовлетворения ее претензий. Как уже отмечалось, сначала румыны потребовали в качестве платы за свой нейтралитет Бессарабию, но Россия категорически отказалась от подобной сделки, и союзники предложили Бухаресту лишь населенную румынами территорию Венгрии от Тисы и до Прута. События на фронтах вынудили самого последовательного противника присоединения Румынии к Антанте российского министра иностранных дел Сазонова изменить позицию. Поражения русской армии в Карпатах в 1915 году и сдача Варшавы свели на нет размышления о преимуществах нейтралитета Бухареста. России требовалась немедленная и конкретная помощь. 21 июля 1915 года Сазонов дал согласие на привлечение Румынии.

Нелегкие переговоры между Антантой и Румынией были застопорены в связи с поражением русских войск в кампании 1915 года, но шансы Антанты вновь поднялись после Вердена и Брусиловского прорыва. Эффект от победы русских войск в Карпатах в 1916 году в Бухаресте был огромен. После Брусиловского прорыва румынская верхушка окончательно поверила в неизбежность победы Антанты над странами Четверного союза, теперь румыны сами выступили инициаторами переговоров с Антантой.

17 августа 1916 года в Бухаресте в глубокой тайне были подписаны политическая и военные конвенции, документально оформившие присоединение Румынии к Антанте. В конечном итоге румынам были обещаны Трансильвания, большая часть Буковины и Банат. Румыния, в свою очередь, обещала союзникам не вести сепаратных переговоров, но при этом заявила, что объявит войну одной Австро-Венгрии, в призрачной надежде, что войны с Германией и Болгарией удастся избежать.

Этим надеждам осуществиться было не дано. После того как 27 августа 1916 года румынский посланник в Вене вручил декларации об объявлении своей страной войны империи Габсбургов, последовали ответные декларации со стороны Германии, Болгарии и Турции.

Как и предсказывали российские военные стратеги, дипломатическая победа Антанты, связанная с вступлением Румынии в войну, оказалась пирровой. Румынская армия ничего не смогла противопоставить своим противникам, позорно бежав с поля боя. В результате, чтобы спасти страну от неминуемого разгрома, в Румынию были введены русские войска, после чего Восточный фронт растянулся более чем на 500 км. Силы русской армии, и без того испытывавшей нехватку вооружения, с тех пор стали чрезмерно распылены.

К 1917 году вне войны, таким образом, оставалось одно большое государство, крупнейшая к этому времени в экономическом отношении держава мира — Соединенные Штаты Америки. В начале прошлого столетия вопросы мировой политики, в том числе и разгадывание ребусов европейской дипломатии, не очень волновали Белый дом, предпочитавший руководствоваться принципами изоляционизма. Краеугольным камнем внешней политики США продолжала оставаться так называемая доктрина Монро, суть которой сводилась в двух словах к лозунгу «Америка для американцев». Это означало, что американское правительство полностью отказывается от участия в решении каких-либо проблем за пределами своего континента, но сохраняет за собой как на севере Америки, так и на юге вплоть до мыса Горн решающую роль. Одновременно вмешательство в дела американских стран со стороны европейских держав рассматривалось как недружественный акт. Эта политика отказа от какого-либо вмешательства в европейские дела встречала полную поддержку со стороны подавляющего большинства американского населения.

Однако после 1912 года и прихода к власти президента В. Вильсона европейские проблемы начали играть все более важную роль в американской внешней политике. Чем острее становилась ситуация в Европе, тем больше правящие круги США стали задумываться о том, как бы усилить роль Соединенных Штатов в мировой политике.

Когда же за океаном стало очевидным, что в Европе вспыхнул пожар невиданной войны, Вильсон поспешил выступить с декларацией о нейтралитете, в которой призвал Соединенные Штаты быть «нейтральными на словах и на деле… беспристрастными в мыслях, так же как и в поступках, избегать поведения, которое может быть истолковано как поддержка одной стороны в ее борьбе против другой». Однако на самом деле политика американского президента не была столь однозначной.

На первых порах мировая война не задевала жизненных интересов Соединенных Штатов — в то время страна находилась, по сути, на периферии мировой политики и не имела серьезного влияния на Европу. С одной стороны, это, а также доминирующие в США пацифистские настроения исключали прямое вовлечение страны в мировой конфликт на первом его этапе. С другой стороны, к началу прошлого столетия США были связаны тесными экономическими, политическими и культурными узами с великими европейскими державами.

Драматические события в Европе требовали их осмысления в правящей верхушке США. После длительных раздумий и совещаний с политиками и военными Вильсон пришел к выводу, что в настоящий момент Белому дому не нужна решительная победа ни Германии, ни Антанты. В первом случае не только установилось бы господство Берлина во всей Европе, но американцы получили бы реального и очень сильного противника в странах Центральной и Южной Америки, регионе, особо чувствительном для США. Во втором случае, по мнению Вильсона, больше всех выиграла бы Франция, союз с которой никогда не входил в планы США, а также весьма вероятным оказалось бы установление господства самодержавной России над огромным евроазиатским пространством. Поэтому политика Вашингтона в начале мирового конфликта сводилась к тому, чтобы, открыто не поддерживая ни одну из воюющих сторон, в новых благоприятных для страны условиях как можно сильнее укрепить ее промышленный потенциал и извлечь максимум экономической выгоды, выйдя вместе с тем на ведущие роли в мировой политике.

Именно стремлением сыграть на противоречиях между великими европейскими державами для укрепления геополитического положения своей страны объяснялось желание Вашингтона исполнить в мировом конфликте роль «честного маклера», и в первые годы войны президент Вильсон начал активно предлагать себя в качестве посредника между враждующими сторонами. Согласись они воспользоваться посредничеством «честного маклера» Вильсона, и Соединенные Штаты моментально оказались бы в центре мировой политики и значительно укрепили бы свой авторитет и влияние. Так что Америкой двигало отнюдь не идеалистическое желание помирить враждующие стороны во имя идеалов гуманизма, скорее речь может идти о целенаправленной и продуманной политике.

В этих условиях в Берлине, не надеясь на сближение с Вашингтоном, вначале пытались сделать все возможное, чтобы не допустить тесного союза Америки с Антантой и превращения США в арсенал и амбар своих противников. Германия сама была необычайно заинтересована в поставках из Соединенных Штатов важных в условиях войны стратегических товаров — прежде всего продовольствия и хлопка. Вот почему в первые годы войны немцы пошли на большие уступки американцам в области ограничения подводной войны и признания миротворческой роли президента Вильсона. Однако такой политики они придерживались недолго.

К концу 1916 года, когда рухнули не только планы блицкрига, но и все попытки немецкого командования решить исход войны при помощи массированного наступления на Западном или Восточном фронте, немецкие стратеги пришли к авантюристическому выводу о возможности за несколько недель при помощи подводной войны поставить на колени Англию и тем самым в короткие сроки завершить военные действия в свою пользу. При этом мнение США, их экономический, военный и людской потенциал в расчет не брались.

К этому времени отношения Вашингтона с союзниками сложились таким образом, что их поражение ставило под угрозу не только экономические интересы США, но и их национальную безопасность. Ни при каких обстоятельствах в 1917 году Белый дом не мог допустить победы Германской империи, это означало бы неприемлемое для США стратегическое изменение баланса сил на международной арене в пользу Центральных держав. Облегчала положение американской администрации и неуклюжая самоуверенная политика рейха. Неограниченная подводная война, которая велась в нарушение ряда международных законов, предусматривающих защиту прав нейтральных государств, была прекрасным поводом для вступления Соединенных Штатов в войну на стороне Антанты. Свою роковую для немцев роль здесь сыграла также и печально известная «Депеша Циммермана», подкрепившая аргументы сторонников немедленного вступления США в войну.

К началу 1917 года настроение рядовых американцев вообще существенно изменилось. Попрание немцами нейтралитета Бельгии и Люксембурга, использование ими впервые в мировой практике химического оружия, жестокое потопление пассажирских судов, натравливание на США Мексики и создание разветвленной шпионской сети рейха в Соединенных Штатах — все это привело к тому, что антинемецкими настроениями вслед за правящей верхушкой прониклись и миллионы простых людей. Это также весьма облегчило Белому дому принятие решения о вступлении в войну на стороне Антанты.

На руку сторонникам решительных действий в США сыграли и события февраля 1917 года в России. Многим американским политическим деятелям, воспитанным на принципах Билля о правах, ранее было несподручно объяснять своим оппонентам, почему это вдруг демократической Америке необходимо как можно быстрее прийти на помощь самодержавной России. Теперь же, по словам Вильсона, «великий, великодушный русский народ присоединился во всем своем первозданном величии к силам, борющимся за свободу в мире, за справедливость и мир».

Свержение самодержавия в далекой от США России оказало огромное воздействие на американское общественное мнение и существенно облегчило американскому президенту принятие решения о вступлении в войну. Теперь в глазах американцев новая Россия перестала нести ответственность за национальную и репрессивную внутреннюю политику русского царя и встала в один ряд с демократическими государствами Западной Европы, в отличие от полудикой Османской империи, кайзеровской Германии и монархических Австро-Венгрии и Болгарии, подавлявших любое проявление свободомыслия и национального самосознания.

Окончательно с колебаниями в Белом доме было покончено в марте 1917 года после опубликования т. н. «Депеши Циммермана». Суть этого дела следующая: 16 января 1917 года министр иностранных дел Германии А. Циммерман направил немецкому посланнику в Мексике Экхардру ставшую потом знаменитую на весь мир инструкцию. В ней сообщалось: «Мы намерены 1 февраля объявить неограниченную подводную войну. Несмотря на это, будет сделана попытка сохранить нейтралитет Америки. В случае если нам это не удастся, мы предлагаем Мексике союз на следующих условиях: совместное ведение войны и совместное заключение мира. Широкая финансовая помощь и наше согласие на то, чтобы Мексика вернула себе путем завоевания территории в Техасе, Нью-Мексике и Аризоне…»

Но задолго до этих событий, в августе 1914 года, русские моряки сумели добыть сверхсекретные шифры и коды связи германского генштаба. Наши военные, не задумываясь, поделились своей находкой с британскими союзниками, которые смогли теперь контролировать связь немцев с Американскими континентом. Не стала для них секретом и депеша Циммермана.

После того как 1 марта 1917 года все ведущие американские газеты на первых полосах опубликовали инструкции министра иностранных дел в Германии, для широкого американского общественного мнения это оказалось полным шоком. Даже президент Вильсон, для себя уже решивший вступить в войну на стороне Антанты, поначалу отказался верить в подлинность документа. Лучшего подарка для соответствующей идеологической обработки миллионов американцев, убеждения их в существовании угрозы национальной безопасности Соединенных Штатов и необходимости подключения страны к антигерманской коалиции, лучшего повода для вступления в войну трудно было себе представить. По пацифистам и изоляционистам был нанесен удар такой силы, от которого они больше так и не смогли оправиться.

2 апреля 1917 года президент Вильсон произнес перед членами обеих палат конгресса речь, в которой была объявлена война Германии. Конгресс поддержал президента. Вашингтон впервые за свою историю вступил в большую европейскую политику.

Таким образом, объявление Соединенными Штатами войны Германии отнюдь не было случайным событием. Этот шаг был не чем иным, как закономерным итогом внутри- и внешнеполитического развития США и ознаменовал собой начало превращения далекой заокеанской державы в мирового лидера.

Не подлежит сомнению, что прямое подключение США к Антанте было одним из поворотных моментов в истории Первой мировой войны, во многом предрешившим ее исход. После апреля 1917 года стратегическое положение Берлина начало резко ухудшаться.

Вместе с тем положение на Европейском континенте оставалось столь запутанным, что никто не мог бы с уверенностью предсказать скорую победу какой-либо из противоборствующих сторон. Ситуация вроде бы благоприятствовала Германии; ее войска оккупировали всю Бельгию и значительную часть северных департаментов Франции, Польшу, Литву, часть Латвии и Белоруссии. Сербия и Румыния были разгромлены. Антанта же могла похвастаться только тем, что выстояла и сорвала планы блицкрига, втянув Второй рейх в затяжную войну на выживание. Но в конечном итоге именно этот фактор и сыграл для Берлина роковую роль.

По сравнению с Центральными державами Антанта обладала куда большими людскими, продовольственными, экономическими и финансовыми ресурсами — напомним, что в те годы над Британской империей не заходило солнце, ее территория занимала четвертую часть всей суши, а население подданных британской короны составляло огромную цифру в 419 млн. человек. Плечом к плечу с жителями Великобритании воевали канадцы, австралийцы, новозеландцы, индусы и многие другие народы империи. При полном доминировании на морях английского флота в Западную Европу шли бесконечные караваны судов с аргентинской пшеницей и бразильским мясом. Германия же, как неоднократно отмечалось выше, готовилась не к затяжной, а к молниеносной войне, поэтому не позаботилась о стратегических запасах сырья и продовольствия. А пополнить их было нечем — Центральные державы находились почти в абсолютной блокаде. Связь с внешним миром Берлин мог осуществлять только через нейтральные Голландию, Швецию и Данию, но англичане разрешили этим странам импортировать товары исключительно для их собственных нужд.

С 1915 года население Германии и Австро-Венгрии стало страдать от недоедания, а в 1916 году голод усилился. Благодаря врожденной самодисциплине немцев и высокой организаторской способности руководителей тыла, которые ввели карточную систему и взяли на строгий учет все средства, в 1916 году удалось избежать голодных бунтов, но эти меры лишь отсрочивали катастрофу, а никак не уничтожали ее причину.

Учитывая создавшуюся ситуацию и отсутствие резервов, в Берлине решили активизировать дипломатическую «войну» и расколоть коалицию своих противников, вырвав из рядов Антанты ее наиболее слабое звено-Россию.

Собственно, уже весной и летом 1915 года немцы начали дипломатическое зондирование по поводу возможного заключения сепаратного мира с Россией. Через датского и шведского королей в Петроград из Берлина были посланы ясные сигналы о готовности немцев пойти на мировую при самых благоприятных для России условиях. Инициатива подобных переговоров исходила от канцлера Т. Бетман-Гольвега. Однако российский император оказался верен слову, данному союзникам в сентябре 1914 года, и от ведения каких-либо переговоров с противником категорически отказался. Против переговоров с немцами решительно выступали и члены российского правительства, особенно министр иностранных дел Сазонов.

Сложнее дело обстояло в правящей верхушке Берлина. Еще в последних числах ноября 1914 года здесь развернулась довольно острая дискуссия по вопросу о целесообразности сепаратного мира с Россией.

Начальник германского генерального штаба Фалькенгайн, например, исходил из того мнения, что коль скоро разгромить Францию и осуществить план Шлиффена не удалось, а война на два фронта вступила в затяжную фазу, сепаратный мир с Россией самым благоприятным образом скажется на положении Германии. Его, как и Бисмарка, пугали безбрежная территория России и неисчислимые людские резервы страны. В этих условиях наилучшим решением вопроса для Германии была бы ликвидация протяженного от Балтийского моря до Карпатских гор Восточного фронта и последующая концентрация усилий на Западе. «Россию разгромить невозможно — с ней можно только договориться» — такова была позиция начальника германского генерального штаба.

Есть сведения и о том, что начальник германского штаба был против разгрома России и по политическим соображениям. Он полагал, что второе после русско-японской войны поражение России неизбежно революционизирует страну, что закончится трагедией не только для нее одной. По мнению Фалькенгайна, русский бунт будет представлять сильную опасность для его страны и неизбежно перебросится на Германию.

Идею поиска компромисса с Россией поддерживал и министр иностранных дел Германии Ягов.

Твердым сторонником скорейшего замирения с Россией был и влиятельнейший морской министр А. Тирпиц. Главным соперником рейха он, безусловно, считал Англию: «политическим мозгом Антанты всегда был Лондон; он же становился все более и ее военным мозгом… В противоположность этому все наши победы над Россией следовало рассматривать как частичные поражения ее, которые должны были послужить к тому, чтобы высвободить наши силы и направить их против главного врага, ибо они делали возможным быстрое заключение сепаратного мира с царем. Никакое расчленение царской империи, которое имели в виду германские дипломаты и демократия, не могли нам помочь, если главный враг оставался для нас недосягаем». «Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев ad majorem glorian англо-саксов», — позднее писал гросс-адмирал Тирпиц в своих воспоминаниях.

Несколько отличного мнения придерживался рейхсканцлер Бетман-Гольвег. Он поначалу весьма сдержанно относился к идее возможности заключения сепаратного мира с Россией, полагая, что она еще не готова к взаимопониманию с Германией. Тем не менее, он надеялся, что грядущие победы Гинденбурга и оккупация всей Польши германскими и австро-венгерскими войсками смогут в ближайшем будущем создать основу для «взаимопонимания» между двумя враждующими странами. Например, информируя 24 ноября германское министерство иностранных дел о предложении, сделанном датским королем, канцлер присовокупил: «По моему мнению, ответ должен быть отсрочен до тех пор, пока не наступит решение на Востоке».

Третьей позиции придерживался заместитель министра иностранных дел Германии государственный секретарь А. Циммерман. Впрочем некоторые историки полагают, что за его спиной стоял генерал Людендорф, а дипломат только озвучивал его точку зрения. Государственный секретарь считал, что все немецкие противники, а особенно Англия и Россия, должны быть решительно повержены, в противном случае они будут продолжать представлять постоянную угрозу Второму рейху. Впрочем, он тоже полагал, что основной задачей германской политики является «вбить клин между нашими врагами» и вынудить противников к подписанию сепаратного мира, естественно, на германских условиях. При этом все предложения о заключении подобного мира должны исходить не от Германии, а от ее противников. Наименее опасным врагом Германии Циммерман считал Францию, которая была вынуждена вступить в войну «не по своей склонности». Война во Франции, по мнению заместителя министра иностранных дел, непопулярна и требует многих жертв. Франция вообще держится только благодаря массированной военной помощи Англии и надеждам на русский «паровой каток», который раздавит немцев. Вот почему она доросла до того, чтобы вести с немцами переговоры о мире.

Главными же врагами, по мнению Циммермана, для немцев остаются Англия и особенно — Россия. Соответственно, до тех пор, пока немцы самым решительным образом не рассчитаются с ними, для Второго рейха будет продолжать оставаться угроза для его существования. Исходя из этого, по отношению к Петрограду может быть только сугубо военное решение проблемы. Россия сначала должна быть «поставлена на колени», а затем немцы, используя свое военное преимущество, могут пойти и на кое-какие уступки по отношению к ней — такова была позиция Циммермана.

Кроме того, заключение сепаратного мира с Россией для Германии не может стоять на повестке дня также и исходя из ее союзнических отношений с Австро-Венгрией. По мнению дипломата, вообще «мировая война возникла из-за панславистских устремлений России». В принципе Циммерман допускал возможность заключения сепаратного мира с Россией, но только после того, как будет завоевана Польша, освобождена от русских Галиция и стабилизируется положение на Западном фронте. Но и даже в этом случае, если союзники по антиантантовской коалиции хотят, чтобы «Россия как покровительница славянства получила суровый урок и ее престиж не только среди славянских братьев, но и у всех балканских народов был скомпрометирован», необходимо еще и наголову разбить Сербию.

Более того, сепаратный мир с Россией для Германии нежелателен и в связи с ее отношениями с Турцией. «Турция вступила в войну на нашей стороне потому, что она по праву усматривала в России своего заклятого врага», — считал Циммерман. И, соответственно, замирение с Россией может самым негативным образом сказаться на крепости и монолитности Тройственного союза. Воинственный Циммерман открыто высмеивал миролюбие своих непосредственных начальников. Как-то в сентябре 1914 г., беседуя с главным редактором влиятельной немецкой газеты «Берлинер тадеблат» Т. Вольфом, Циммерман со смехом заявил, что «…есть три меланхолика, которые быстро впадают в депрессию и выступают за примирение с Россией, — это Бетман, Ягов и Штурмм» (В. фон Штурм — помощник госсекретаря по иностранным делам. — В.Ш.)

Таким образом, в конце 1914 г., когда в Берлине впервые в практическую плоскость встал вопрос о возможности начала сепаратных контактов с Россией, ни среди немецких военных, ни в германском правительстве не существовало и какого-либо подобия единства мнений. За начало переговоров был начальник генерального штаба Фалькенгайн и морской министр Тирпиц, но авторитетные генералы Гинденбург и Людендорф, наоборот, выступали за нанесение решительного поражения России и раскол Антанты при помощи вывода дипломатическим путем из войны Франции. Министр иностранных дел Германии Ягов был сторонников начала переговоров с Петроградом, а его заместитель Циммерман поддерживал точку зрения Людендорфа. Глава же кабинета канцлер Бетман-Гольвег занимал по этому поводу сдержанную, колеблющуюся позицию, но все же поддерживал при определенных условиях идею начала секретных переговоров с Россией.

При отсутствии единства в военной и политической верхушке Германии по такому деликатному вопросу последнее слово осталось за кайзером Вильгельмом II. На первых порах кайзер в этой ситуации встал на сторону начальника генерального штаба, и они оба выступили за скорейшее установление неформальных контактов с Петроградом. К тому же и австро-венгерское правительство, и венский двор также довольно однозначно выступили в поддержку этой идеи.

Очередная попытка немцев склонить Россию к заключению сепаратного мира и выходу из войны относится к лету 1916 года, на что были свои причины. Во-первых, брусиловское наступление показало Берлину, что у русских есть еще порох в пороховницах и говорить о разгроме России преждевременно, а во-вторых, в начале 1916 года в России сменилось правительство и во главе его стал Б.В. Штюрмер — остзейский немец, бесцветный политик, придерживавшийся правых взглядов и сторонник мира с Германией.

В Берлине заметили, что в стране заметно уменьшилось влияние тех сил, которые выступали за тесный военно-политический союз с Антантой, зато укрепились сторонники сепаратного соглашения с Германией. Прощупывание новых открывшихся возможностей берлинские стратеги начали летом 1916 года, причем сразу по двум каналам.

В июле 1916 года представитель Штюрмера И.И. Колышко прибыл в Стокгольм для бесед с представителем германского министерства иностранных дел Бокельманом — выразителем интересов промышленного магната Г. Стиннеса. Бокельман сообщил Колышко об условиях, на которых Германия согласна заключить мир с Россией. Эти условия были следующими: включение Курляндии и Эстляндии в немецкие балтийские провинции, присоединение Литвы к Восточной Пруссии, образование независимой и ориентированной на Германию Польши. При этом Россия должна навсегда отказаться от своего влияния на Балканах, хотя и не будет платить репарации.

Тогда же, в июле, и там же, в Стокгольме, произошла встреча немецкого финансиста Ф. Вартбурга с тогда еще товарищем председателя Государственной думы Протопоповым. На этой встрече также обсуждалась возможность заключения мира между Россией и Германией. Вернувшись в Петроград, Протопопов доложил о результатах своих бесед с Вартбургом некоторым членам Думы, а затем был вызван на доклад к Николаю II.

Другим признаком усиления в правительстве прогерманских сил стала отставка убежденного сторонника Антанты Сазонова. Его портфель по совместительству принял Штюрмер. Резко ухудшилось к этому времени и внутреннее положение в стране. Казалось, обстановка для заключения сепаратного мира стала особо благоприятной. Это прекрасно понимали в Берлине. «Россию охватывает усталость, и Германия должна постараться заключить с ней сепаратный мир», — писал в те дни кайзер Вильгельм.

Ответственные политики в Берлине в те дни уже были готовы пойти на достойное окончание войны, правда, не знали, как это сделать. Канцлер Бетман-Гольвег и его сторонники собирались вернуться к статусу ante belle (то есть к довоенному положению вещей) с небольшими вариациями — Польшу, по их мнению, надо было вернуть России, Бельгию — освободить и даже пойти на некоторые уступки французам в Лотарингии. Другие германские политики были менее «великодушны», но это уже не играло никакой роли. В Германии к этому времени правил бал тандем Гинденбург — Людендорф, не признававший никаких компромиссов.

Под их давлением этих генералов германское правительство 5 ноября 1916 года совместно с правительством Австро-Венгрии заявило о создании «независимой» Польши, включавшей исключительно земли, отвоеванные у российской короны. Это вызвало бурю гнева в России, в том числе и лично у Николая — немцы создали небывалый прецедент и пошли на передел границ, даже не сев за стол переговоров и не разбив своих противников. Если до этого какой-либо компромисс с Германией и был возможен, то теперь исчезла даже гипотетическая вероятность заключения сепаратного мира с немцами. В России резко активизировались сторонники продолжения войны до победного конца. 14 ноября лидер кадетов П.Н. Милюков в Думе обвинил Штюрмера в измене. (В своей ставшей знаменитой речи профессор восклицал после каждой фразы: «Что это? Глупость или измена?») Под давлением национально ориентированных кругов Николай был вынужден снять Штюрмера, на посту председателя Совета министров его заменил А.Ф. Трепов, а министром иностранных дел стал М.Н. Покровский.

Следует особо отметить, что мысли о возможности заключения с Германией сепаратного мира возникали не только в Петрограде, но и в столицах других держав Антанты. Так, лидер британской консервативной партии лорд Г. Ленсдаун, до этого долгие годы занимавший пост министра иностранных дел, выступил перед кабинетом с проектом достижения скорейшего соглашения с противниками. Однако пораженческие настроения на Британских островах были немедленно отвергнуты — там знали, за что воюют. Более того, в стране возникло подозрение, что либеральное правительство Асквита ведет войну не с полным напряжением сил, и в декабре 1916 года он был отправлен в отставку. Место Асквита занял стойкий приверженец войны до победного конца Д. Ллойд Джордж.

Между тем непростая ситуация была и в самой Германии. Вроде бы успех был на ее стороне — войска рейхсвера находились на территории противников, а в декабре 1916 года пал Бухарест. Однако блокада со стороны английского флота свое дело сделала, и в Германии наблюдалась острейшая нехватка самых необходимых для населения товаров, а нормы выдачи продовольствия с каждым месяцем урезались все больше и больше. В народе зрело недовольство, в армии вспыхивали бунты, которые, правда, беспощадно подавлялись. В этих непростых условиях германское правительство решило выступить перед всеми задействованными в конфликте странами с мирным предложением.

Этот шаг германской дипломатии преследовал две далеко идущие цели: в случае вполне вероятного отклонения союзниками по Антанте предложения Германии всем была бы продемонстрирована миролюбивая политика руководства рейха, страстно желающего закончить кровопролитную войну, кроме того, отказ союзников пойти на переговоры послужил бы веским оправданием неограниченной подводной войны, которую вот-вот готовились начать немецкие моряки. Другой же стратегической задачей германского мирного предложения в декабре 1916 года было внести раскол в стан Антанты и заключить сепаратное соглашение хотя бы с одним из воюющих государств.

12 декабря 1911 года кайзер Вильгельм заявил в рейхстаге о готовности Центральных держав начать переговоры с противником. Однако характерно, что, согласившись на переговоры, кайзер ни словом не обмолвился о том, на каких условиях его страна готова их вести. Кроме того, этот демарш был составлен в таких победоносных выражениях, что вряд ли Антанта после него пожелала бы сесть за стол переговоров. Кайзер, например, сказал: «Германия и ее союзники Австро-Венгрия, Болгария и Турция доказали в этой борьбе свою непреодолимую силу. Они одержали большие победы над союзниками, превосходящими их числом и военными материалами».

«Мирные» предложения Германии союзники расценили как попытку внести раскол в их ряды и отклонили все ее положения. А что касается условий, на которых Берлин соглашался сесть за стол переговоров, то они были опубликованы 4 ноября 1919 года Парламентской следственной комиссией при Национальном собрании и вызвали шок у победителей. В декабре 1916 года немцы собирались потребовать присоединить к рейху Литву и Курляндию, образовать вассальную Польшу и аннексировать другие земли России, забрать у Бельгии Льеж и установить опеку над этим государством, отторгнуть от Франции районы Лонгви и Брие, присоединить значительную часть английских и французских колоний. Не меньшие аппетиты были и у германских союзников — Австро-Венгрии, Болгарии и Турции. Так что теперь совершенно очевидно, что «мирное» предложение Германии было, по сути, шумной пропагандистской акцией и лишь в последнюю очередь имело в виду переговоры по заключению справедливого мира.

Буквально через несколько дней после немецкого «мирного» предложения с миротворческим демаршем выступил американский президент Вильсон. Впрочем, он уже давно готовил свое обращение к воюющим сторонам и был крайне недоволен тем обстоятельством, что его опередили немцы.

Президент обратился к воюющим державам 18 декабря 1916 года. Мирная инициатива Вильсона, по сути, представляла собой ноту ко всем участникам войны с требованием определить и публично обозначить цели, которые они преследуют, с тем чтобы «стало возможным их непредвзято сравнить».

Таким образом, перед Антантой лежали два предложения, которые требовали ответа, и он был дан незамедлительно. Немецкое предложение от 12 декабря союзники расценили как военную хитрость, вызванную временными успехами Центральных держав на фронтах. К этому времени в прессу просочились и некоторые предварительные условия, на которых Берлин был готов сесть за стол переговоров. Что же касается предложения Вильсона, то на него союзники отправили ответ 10 января 1917 года. Характерно, что к этому времени немцы в грубой форме уже отвергли все претензии Вашингтона на роль посредника, заявив, что в любом случае мир будет достигнут только путем переговоров между воюющими сторонами.

Ответ союзников заключался в следующем: Антанта потребовала восстановления независимости Бельгии, Сербии и Черногории и возмещения нанесенного им ущерба, эвакуации немцев со всех занятых ими территорий на условиях соответствующих репараций, изгнания турок из Европы, освобождения чехов, румын, итальянцев и южных славян от чужеземного господства.

Таким образом, в конце декабря — начале января 1917 года все противоборствующие стороны вновь провозгласили решимость бороться до победного конца. Результатом этих демаршей, кроме того, стало окончательное решение Соединенных Штатов вступить в войну на стороне Антанты — к этому времени не только отношения Вашингтона с союзниками стали очень тесными, но и немцы не проявили желания принять американское мирное посредничество.

Начало 1917 года ознаменовалось не только вступлением в альянс крупнейшей державы мира, но и Февральской революцией в России, крайне осложнившей ситуацию на Восточном фронте и поставившей под сомнение дальнейшую лояльность Петрограда как надежного союзника. В союзных столицах по-разному отнеслись к свержению самодержавия в России: американцы, как уже отмечалось, ликовали, французы хотели видеть в событиях февраля стремление русских вести войну более эффективно, а англичане надеялись на более рациональную систему государственного правления, способную мобилизовать ресурсы страны на общее для всех демократий дело победы.

Первые заявления нового министра иностранных дел Милюкова свидетельствовали о том, что Россия намерена выполнять все свои союзнические обязательства, а поэтому проблем с признанием нового правительства не возникло: 22 марта все союзные державы признали Временное правительство. События в России, казалось, были под контролем, их развитие не предвещало большой беды.

Между тем в стране царила разруха, под влиянием большевистской пропаганды продолжалось разложение русской армии, уже неспособной к каким-либо осмысленным действиям против врага. В этих условиях в военном и политическом руководстве Германии созрела мысль вновь попытаться заключить с ослабленной внутренними неурядицами Россией сепаратный мир. Помимо этого целью германской политики по отношению к России после февральских событий стало создание в стране обстановки всеобщего хаоса, для чего немецкие стратеги решили поддержать крайне радикальные революционные элементы. Именно с этой целью в апреле 1917 года в Берлине было принято решение переправить в Россию несколько групп большевиков, в одной из которых находился их вождь В.И. Ленин.

Германские политики попытались использовать в своих целях и более умеренных социалистов. Стремясь склонить меньшевиков и эсеров, составлявших в то время большинство в Петроградском совете, к заключению сепаратного мира, по прямому указанию кайзеровского генерального штаба лидер немецких социалистов Ф. Шейдеман принялся за подготовку в Стокгольме международной социалистической конференции. Проведение Стокгольмской конференции было сорвано лишь в результате жесткой политики правительств Англии и Франции по отношению к своим собственным социалистам.

Весной 1917 года и в столице союзницы Германии Вене началось интенсивное зондирование поисков мира — внутриполитическая ситуация в этой многонациональной монархии была ненамного лучше, чем в России, а после смерти в конце 1916 года престарелого Франца-Иосифа новый император Карл и его министр иностранных дел граф О. Чернин поняли окончательно, что единственный способ избежать в стране революции — это заключить мир. Летом 1917 года, действуя в интересах Габсбургов, устами папы мирное посредничество воюющим странам предложил Ватикан.

Неизвестно, как развивались бы события на дипломатическом фронте Европы дальше, если бы Людендорф не пришел к выводу, что в новых условиях рейху выгоднее не вести переговоры с Россией, а добить ее. Это, по мнению германского высшего генералитета, дало бы возможность колонизировать Россию, за короткое время выкачать из нее все ресурсы, а чуть позднее успешно закончить войну на Западе.

Мнение Людендорфа оказало решающее влияние на кайзера, и тот снял с поста канцлера сторонника компромисса Бетман-Гольвега, назначив его преемником Г. Михаэлиса — марионетку Людендорфа.

Собственно, Вильгельм и раньше не отрицал необходимости военного разгрома России. Еще 20 апреля на совещании в Бад-Кройцнахе он заявил: «Если ожидаемая дезинтеграция России не даст искомых результатов, их следует достичь с помощью оружия». Так закончилась еще одна попытка достичь спасительного мира.

Между тем внутренний кризис в России нарастал не по дням, а по часам. Его итогом стал захват в октябре 1917 года власти большевиками во главе с Лениным, которые в марте 1918 года заключили с немцами сепаратный мирный договор в Брест-Литовске. Таким образом, Россия вышла из войны, и Восточный фронт был ликвидирован.

Незадолго до подписания сепаратного мира в Бресте американский президент Вильсон выступил со своим планом прекращения кровопролития и послевоенного устройства мира — знаменитыми четырнадцатью пунктами. Это был своеобразный ответ на вызовы, брошенные Октябрьской революцией. В 1-м пункте американской программы мира содержалось осуждение тайной дипломатии, что было серьезным ударом не только по планам Центральных держав, но и Антанты. Столь смелое заявление со стороны США не было удивительным: сами американцы не участвовали ни в одном договоре, и Вильсон хотел в корне изменить характер международной дипломатии, чтобы повысить роль своей страны на мировой арене. Во 2-м пункте заявлялось о свободе морей, что шло вразрез с гегемонией Британии на море, а 3-й требовал снятия всех ограничений в международной торговле. Это объяснялось просто: флот Америки рос, самой промышленно развитой стране мира нечего было бояться конкурентов, а открытие рынков других стран сулило американцам невиданные дивиденды.

4-й и 5-й пункты программы Вильсона также вполне объяснимы с точки зрения американских интересов: в них говорилось о всеобщем разоружении и урегулировании всех колониальных споров. Колоний у США почти не было, а, имея в соседях Канаду и Мексику, Вашингтону было просто говорить о разоружении. В 6-м пункте, особенно важном для России, Вильсон потребовал полной эвакуации с ее территории иностранных войск и пригласил ее стать членом будущей международной организации. В остальных пунктах содержались требования свободного развития для народов, населявших Австро-Венгрию. В заключительном 14-м пункте Вильсон призвал к созданию некой международной организации, призванной решать все спорные вопросы мирным путем.

Программа Вильсона стала важным событием в международной дипломатии и получила широкий резонанс во всем мире. 14 пунктов напечатали даже большевистские «Известия». Ее, безусловно, можно расценить как шаг американцев навстречу России, что особенно было заметно на фоне заявлений лидеров Англии и Франции. Многие положения программы Вильсона по новому мироустройству впоследствии легли в основу Версальского мирного договора.

Тем не менее под нажимом Ленина Советская Россия подписала сепаратный мирный договор с Германией и ее союзницами. Условия этого договора для страны были катастрофичны — Россия потеряла 2 млн. кв. км своей территории, на которой проживала треть ее населения — 62 млн. человек. Ликование в Берлине по этому поводу было безмерным. Казалось, используя безграничные материальные ресурсы России, немцы вот-вот одержат победу и на Западе.

Но счастье длилось недолго — как часто бывает в истории, победителей погубила жадность. Для того чтобы контролировать обширные территории бывшей Российской империи от Финляндии до Закавказья, для охраны завоеванного, по самым скромным подсчетам, немцам требовалось не менее миллиона солдат. Это были те самые солдаты и офицеры, которые могли решить судьбу немецкого наступления на Западном фронте. Таким образом, Германия подавилась своей добычей.

Для Антанты в Брестском договоре был и еще один позитивный момент: видя, как поступают в Берлине с поверженным противником, народы Франции и Англии, не пожелав разделить судьбу русских, еще сильнее сплотили свои ряды в борьбе против общего противника. Сделали свои выводы и в Соединенных Штатах. После подписания Брестского мира президент Вильсон окончательно потерял надежду на победу демократической оппозиции в Германии и пришел к заключению, что Второму рейху может противостоять только грубая сила.

Начиная с весны 1918 года США стали играть все большую роль в военных усилиях Антанты, оказывать все более заметное влияние на ход военных действий. Из-за океана во Францию и Англию всевозрастающим потоком шли амуниция, продовольствие, сырье, а главное, свежие, не уставшие от четырехлетней окопной жизни, хорошо обмундированные солдаты и офицеры. И это в то время, когда в странах антиантантовской коалиции свирепствовал голод, а людские и материальные ресурсы находились на грани полного истощения.

Оправившись от немецких ударов весной 1918 года, 18 июля на участке фронта между реками Эн и Марна союзные войска перешли в наступление. 8 августа начался решительный штурм, и английские танки прорвали оборону рейхсвера. На следующий день в атаку пошли французы. Западный фронт начал рушиться.

13 августа в бельгийском курортном городке Спа собрались кайзер, канцлер, министр иностранных дел и генеральский тандем Гинденбург — Людендорф. Все находились в крайне подавленном состоянии. На следующий день к немцам присоединились их австрийские союзники во главе с императором Карлом. Ввиду создавшегося положения на фронте кайзер предложил начать через голландскую королеву переговоры с Антантой о заключении мира.

В ночь на 5 октября новый глава немецкого правительства принц Макс Баденский направил телеграмму с просьбой о перемирии на имя американского президента. Берлин соглашался начать переговоры на основе 14 пунктов Вильсона.

В свою очередь, союзники отказались вести сепаратные переговоры отдельно с Австро-Венгрией, чем ускорили ее развал. Армия бросала фронт, Чехословакия заявила о своей независимости, а Венгрия отделилась от Австрии и превратилась в самостоятельную республику. Так прекратила свое существование империя Габсбургов, а после того, как 30 октября запросила мира Турция, Германия оказалась одна. Положение Берлина стало безнадежным. Оно усугублялось и внутренними беспорядками в стране: 4 ноября восстали моряки в Киле, а на следующий день рабочие и матросы захватили власть в Любеке, Гамбурге и Бремене.

До краха Второго рейха оставались считаные часы.