Камаль громко постучал в дверь водительской кабинки. Внутри послышались возня и звуки, рожденные беспокойством и страхом. Наконец дверца распахнулась и из нее выпорхнула девчушка лет пятнадцати, она была закутана во что-то черное и убежала очень быстро.

В окне появилось лоснящееся бородатое лицо.

— Это я, — резко выпалил Камаль.

Человек в кабине злобно посмотрел на нас и закричал:

— Я заплатил ей вперед!

— Мы приехали за песком.

Камаль откинул брезент и показал мне на груз.

— Пощупайте это.

Я пощупал. Песок был слегка влажным и холодным на ощупь.

— Отличного качества и вдвое дешевле, чем в магазине, — сказал Камаль.

Взглянув на песок, Хамза заявил, что он самого низкого качества, хуже он в жизни не видел. Хамза похвастался, что ему, рожденному в пустыне, достаточно запаха, чтобы отличить плохой песок от хорошего. Два других сторожа выступили с подобной же критикой, когда увидели огромную темную гору, появившуюся за домом.

— С этим песком будут проблемы, — сказал Медведь.

— Он принесет несчастье в дом, — поддержал его Осман.

Было очевидно, их негативный настрой вызван тем, что песок в Дар Калифа привез Камаль. По глубокому убеждению сторожей, чтобы ни делал мой помощник, все это было частью коварного плана — лишить меня всей собственности. Им все в нем не нравилось. И больше всего они не любили, когда я слушал то, что он говорил.

Что же касалось меня, то я никак не мог полностью разобраться в Камале, он был личностью, трудно поддающейся определению. Этот человек был способен принять необычайно разумное решение, а уже в следующую минуту — совершить безрассудный поступок. Откровенно говоря, я до сих пор толком не знал, что у него на уме.

Однажды утром, в будничный день в начале декабря мы решили снова нанести визит плотнику. Мы хотели посмотреть, как продвигается работа над окнами. Плотник расцеловал Камаля в обе щеки, вознес хвалу его предкам и поспешил усадить нас в тень. Был принесен чайник мятного чая, чай разлит по стаканам, затем вылит назад в чайник и разлит снова. Несколько мальчишек притащили окна и держали их подобно написанным маслом картинам, выставленным на аукционе произведений искусства. Окна выглядели очень неплохо. Плотник заметно обрадовался, когда я похвалил работу. Он высокопарно произнес что-то по-арабски.

Камаль перевел:

— Он сказал, что когда вы будете смотреть сквозь эти окна, ваши глаза смогут отделить реальность от иллюзии.

Я думал над этими словами на протяжении всего обратного пути в Касабланку. Утро выдалось ясным и гораздо более прохладным, чем в предыдущие дни. Вдоль дороги торговали плодами кактуса и сливами. Камаль все время молчал. Губы его были плотно сжаты. Он дышал носом, пыхтя, как жеребец перед забегом, словно его переполнял гнев. Я спросил, о чем он думает. Он не ответил. И вдруг неожиданно свернул с шоссе на грязную фунтовую дорогу. Пыль окутала нас. Я страшно удивился и поинтересовался:

— Куда это мы?

— Небольшой крюк.

Полчаса мы ехали в противоположном от Касабланки направлении. По обеим сторонам дороги тянулись поля, жирный африканский краснозем. Я молчал. Мне казалось, что мы заехали в какое-то гиблое место, туда, откуда нет возврата.

И вот на очередном перекрестке Камаль резко нажал на тормоз. Из-под внезапно затормозившего джипа в обе стороны полетела похожая на тальк пыль. Камаль вышел из машины. Он сказал, что хочет проверить выхлоп. В этот момент из-за кустов появились два человека. Они походили на городских чернорабочих. Камаль поздоровался с ними, словно со старыми друзьями. Мне вдруг стало страшно. Впервые я испугался Камаля. Мне показалось, что сейчас вот он здесь, прямо на этом месте, и убьет меня. Ключ торчал в замке зажигания. Я был готов запрыгнуть на водительское место, включить передачу и свалить оттуда. Но тут Камаль вернулся к машине, завел ее, и мы поехали в город.

— Кто это был? — спросил я.

— Они хотели, чтобы мы подвезли их в Касу.

— Мне показалось, что ты их знаешь.

Камаль повернулся лицом ко мне. Его холодные карие глаза смотрели в упор. Рот был сжат так плотно, что выступили скулы. Мне стало неуютно от его взгляда. Но я не стал продолжать разговор, поскольку был уверен, что он почувствует мой страх. Я надеялся, что в ответ помощник рассмеется, хлопнет меня по спине или поделится со мной своим секретом. Но он не сказал ни слова.

В ту же неделю я получил еще одну открытку от Пита. На этот раз почерк был менее разборчивый, как будто писавший неважно себя чувствовал. В открытке говорилось: Подрезали. Теперь познаю Путь к Аллаху. Был указан и обратный адрес в Шафшаване, небольшом городке к югу от Танжера. Я показал открытку Рашане.

— Думаю, тебе следует съездить и проверить, все ли с ним в порядке, — сказала она.

— Но я с ним почти не знаком.

— И что?

Вообще-то у меня была куда более серьезная причина, чтобы отправиться на север. Мне хотелось отыскать дом, в котором мой дед прожил последние десять лет жизни.

Бригада мастеров Камаля должна была вот-вот появиться в Дар Калифа. Мне не хотелось с ними встречаться, сам не знаю почему. Может быть, потому, что был уверен: они создадут больше проблем, чем решат.

Я сел на вокзале Каса-Вояжерс на утренний поезд, который вскоре повез меня на север вдоль побережья. То, что Касабланка и Дом Калифа остались позади, наполнило меня новой энергией. Я словно сбросил с плеч тяжкое бремя. Я смотрел на рощи пробковых дубов и с наслаждением дышал полной грудью. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и все наши несчастья останутся позади.

Я планировал поехать прямо в Танжер и провести там два-три дня, чтобы попытаться разгадать загадку последних лет жизни моего деда. После этого можно было бы отправиться дальше в Шафшаван и отыскать там недавно обрезанного американца.

Моего деда звали Сирдар Икбал Али Шах. Он был сыном афганского вождя и вырос в своем племени в Гиндукуше. Как это всегда было принято в нашей семье, ему дали всестороннее образование — так, чтобы можно было прожить множество жизней в одной. Мой дед был врачом и дипломатом, профессором философии, фольклористом, разбирался в мистике и политике. Он был советником и близким другом нескольких глав государств, написал более шестидесяти книг — о поэзии, политике, литературе, религии и путешествиях, а также биографии известных людей.

В двадцать три года деда отправили в Эдинбург изучать медицину. Шотландия покорила его, и, как он писал позднее, ее замки и строгая клановая система напоминали ему родной Афганистан. Шел тысяча девятьсот семнадцатый год, Первая мировая война была в самом разгаре. Целое поколение молодых людей было послано на заклание в окопы и траншеи.

Однажды весенним днем моего деда пригласили на благотворительное чаепитие, на котором группа молодых женщин собирала пожертвования на военные расходы. В людном зале он заметил прелестную молодую шотландку, которая стояла в одиночестве, поднеся к губам чашку чая. Все называли ее Бобо, она была из семьи, принадлежавшей к эдинбургской элите. Девушке исполнилось всего семнадцать. Ее брат только что погиб в боях во Франции, и она тяжело переживала потерю.

Бобо заметила, что Икбал наблюдает за ней. Она ответила ему взглядом, между молодыми людьми, что называется, проскочила искра, и они влюбились друг в друга. На следующий день Бобо спросила у отца, можно ли ей пойти выпить чаю с сыном афганского вождя. Отец ответил отказом и запер дочь в ее комнате. Позволив сердцу одержать верх над разумом, Бобо выбралась из дома и сбежала к Икбалу; после длительного путешествия они вдвоем добрались до его родовой крепости в Гиндукуше.

Их совместная жизнь длилась более сорока лет, до самой смерти Бобо. Супруги жили в Средней Азии, на Ближнем Востоке и в Европе, пока в тысяча девятьсот шестидесятом году Бобо неожиданно не умерла от рака, не дожив нескольких недель до своего шестидесятилетия.

Дедушка тяжело переживал свое горе. Он поклялся, что никогда не посетит ни одного места, в котором они бывали вдвоем, и не взглянет ни на что, что сможет напомнить ему о его любимой жене.

Марокко было как раз той страной, которую они никогда не посещали вместе. Дед слышал много рассказов об этом королевстве, о крепостях-касбах в горах и об удивительных традициях этих гордых племен. Даже само название этой страны притягивало его. Поэтому, дождавшись лета, дед собрал свой рундук, уложив туда несколько книг и немного одежды, и отправился морем в Танжер.

Нет лучше способа путешествовать по Марокко, чем на поезде. Поездка от Касабланки до Танжера занимает около шести часов, иногда чуть дольше, в зависимости от продолжительности обеда у машиниста в Сиди-Касим. В зимнее время путешественники кутаются в джеллабы из плотной шерсти, которые они надевают вместо пальто, полагая, наверное, что возможен порыв сурового арктического ветра. Но такого, однако, никогда не случалось.

Человек, сидевший напротив меня в купе, заметил у меня на шее амулет из телячьей шкуры. Ему было уже за шестьдесят, одет он был в выцветшую джеллабу с черной окантовкой и коричневые бабуши. У него было одутловатое лицо с язвами и клокастой бородой. Я объяснил, что амулет был подарен мне другом.

— Зачем?

— От джиннов.

Мой попутчик почесал лицо.

— Пустишь их себе в голову, жди беды.

— Здесь их нет, — сказал я, постучав пальцем себе по виску, и рассмеялся, — они у меня в доме. Хотя проблема вовсе не в джиннах, а в тех, кто у меня работает.

— А что с ними?

— Они верят в джиннов. Вот в чем дело.

Мой собеседник надолго замолчал. Я смотрел в окошко на пашни, по краям которых росли кактусы. Мне показалось, что наша беседа закончилась. Но разговор путешественников может прерываться, растягиваясь на километры железнодорожного полотна.

Мой попутчик откашлялся и сказал:

— Передо мной — чистый лист бумаги. На нем ничего не написано, совсем ничего нет. Эту бумагу только что произвели. Она — новая. В ней заключена большая надежда. На ней может быть написано прекрасное стихотворение — что-нибудь вдохновенное, что-нибудь прекрасное. Или еще можно нарисовать замечательный рисунок, детское личико, например.

Я смотрел на этого человека, внимательно разглядывая язвы на его усталом лице, и недоумевал, к чему он клонит.

— Но величайшая трагедия заключена в том, что этот лист бумаги никогда не познает красоту, — сказал он. — А почему? Да потому что в нем нет веры.

Единственной путеводной нитью для меня служили несколько писем, которые дед отправил в последние годы жизни моим родителям. Все они были написаны четким изящным почерком темно-синими чернилами на тонкой писчей бумаге. В них говорилось о жизни в одиночестве, о скромности, об ожидании воссоединения с Бобо. На всех конвертах печатными буквами был написан обратный адрес: улица де-ля-Пляж, дом 21.

Оказавшись в Танжере, я купил в табачной лавке план города и обнаружил, что улица де-ля-Пляж тянется в город из порта. Ближайшая к ней гостиница — «Сесиль», я знал о ней из писем деда. Он воспевал это место, сравнивая его с дворцом, утопающим в настоящей роскоши. Я прошел пешком от вокзала до берега моря. На набережной дети, освещенные желтым светом полуденного солнца, играли в шарики. Я спросил у одного из них, как пройти к гостинице. Не поднимая головы, мальчишка показал рукой через плечо.

Оказывается, я прошел мимо гостиницы и не заметил ее. Здание с побеленными стенами стояло в дальнем конце эспланады. Легко было представить себе, каким оно была раньше. Гостиница была широкой, но невысокой, всего три этажа. С улицы к гостинице вела лестница, вход был укрыт от ветра, а над входом располагался просторный балкон. Все окна были закрыты ставнями со створчатыми жалюзи, некоторые из них были распахнуты, остальные — плотно закрыты.

Гостиница эта напоминала те замечательные своей солидностью здания, что любил описывать в романах Грэм Грин. Но время не пощадило «Сесиль». Даже в сладком тягучем послеполуденном свете трудно было не заметить, что ее внешний вид оставлял желать лучшего. Между балконами крест-накрест висели бельевые веревки, а побеленные стены стали грязно-серыми и кое-где покрылись пятнами сырости. Я поднялся ко входу и взошел по ступеням.

В холле портье левым глазом смотрел телевизор, его правый глаз был закрыт самодельной повязкой. Взяв в руку антенну, он тряс ее, чтобы досмотреть египетскую мыльную оперу. Рядом с ним еще один человек, сидя на корточках, курил гашиш. Увидев меня, оба выразили крайнее удивление. Судя по всему, к ним сюда годами никто не заглядывал.

В холле было мрачно, стены выглядели выцветшими и отсыревшими. Немногочисленными украшениями служили туристические рекламные плакаты семидесятых годов и картонный силуэт стюардессы «Аэрофлота». У меня появилось чувство, что однажды, возможно много-много лет назад, что-то очень плохое случилось в этих стенах.

Я спросил, не найдется ли для меня свободная комната на ночь или две. Курильщик гашиша громко рассмеялся, его друг бросил антенну и переместился к журналу регистрации постояльцев. Он стал водить пальцами по строкам, начав с января: неделя за неделей листал он абсолютно чистые страницы, пока не открыл наконец декабрь.

— Oui, мсье, — сказал он задумчиво. — Думаю, свободная комната найдется.

Он повел меня по прекрасной двойной так называемой имперской лестнице, которую, без сомнения, редко можно где-нибудь встретить в наши дни. На втором этаже я увидел еще несколько подернутых плесенью плакатов с видами Марокко, а на полках — бессчетное количество ведерок для льда, заполненных окурками.

Повозившись с китайским висячим замком на двери комнаты номер три, портье толкнул дверь внутрь. При этом он подмигнул мне своим единственным здоровым глазом, словно просил не удивляться той роскоши, что ждет меня внутри. Я вошел. Да уж, ни разу в жизни, еще со времени моего путешествия по Индии, я не встречал такой выразительной рухляди.

Стекла в окнах потрескались или отсутствовали полностью, будучи наполовину закрыты истлевшими шторами. Линолеум на полу был усеян темными пятнами — предыдущие постояльцы тушили о него сигареты, а кровать накренилась набок. Санузел отсутствовал. В качестве объяснения портье промямлил что-то о проблемах, которые гостиница испытывает с водой.

— Что, туалетов у вас нет совсем?

Портье отрицательно покачал головой и заметил, что без туалетов гораздо лучше, брезгливо зажав нос при одном только упоминании о них. После чего протянул ладонь, желая получить деньги вперед. Я отсчитал несколько банкнот, вручил их ему и поинтересовался:

— Где я могу принять душ?

— На кухне соседнего ресторана.

Последний раз я был в Танжере тридцать пять лет назад, когда мне только исполнилось три года. Самым сильным моим воспоминанием об этом городе был запах цветущих апельсиновых деревьев. Он до сих пор жив в моей памяти: сильный, одурманивающий аромат. Я мог целыми днями напролет бегать по паркам, одетый в колкую джеллабу из верблюжьей шерсти, и нюхать воздух. Я также помню теплые солнечные лучи, гревшие мне спину, людные кафе и самих людей. Тогда здесь было так много народу.

В шестидесятые годы Танжер прославился тем, что иностранные писатели находили здесь убежище от жестких условностей Европы и Соединенных Штатов. Самым известным их них был Пол Боулз, переехавший в Танжер после войны и живший там вплоть до самой смерти в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

Сейчас, бродя по Танжеру, я почувствовал, что некогда оживленные улицы стали пустыми и унылыми, как будто праздник покинул их. Ненужные никому роскошные здания больше никто не любил. Сказочные виллы и театры, гостиницы и кафе стояли заколоченные досками или впали в спячку подобно «Сесили».

Уже смеркалось, когда я добрался до улицы де-ля-Пляж. Я стоял у подножия холма и смотрел на эту узкую улочку. Признаюсь честно: я не просто опасался, даже можно сказать — боялся идти туда. Сам не знаю почему. Иногда так случается, особенно когда едешь куда-то далеко, чтобы посетить что-нибудь или встретиться с кем-нибудь выдающимся. Трудно сделать последний шаг. Мой дед всегда был для меня вдохновляющим примером для подражания и даже фигурой легендарной. А здесь мне предстояло столкнуться с реальностью — увидеть место, где он жил и где умер.

Стараясь держаться ближе к обочине, я пошел вверх по холму. По обе стороны улицы расположились небольшие магазины, в каждом из них предлагали один и тот же набор безделушек, лезвия для бритья, зубную пасту, гуталин и сыр в банках. Я смотрел на эмалевые квадраты — номера домов на стенах магазинчиков. Сердце мое громко застучало. Семнадцать, потом восемнадцать, девятнадцать, двадцать… уже совсем близко… и вот он — дом номер двадцать один по улице де-ля-Пляж.

Даже не верилось, что я добрался и стою у двери дома, на том самом месте, где когда-то давно, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, моего деда сбил сдававший назад грузовик с кока-колой. В то время на этой улице было двустороннее движение: вот уж странно, поскольку здесь и одной машине не поместиться. Улица шла по такому крутому склону, что машины еле тащились вверх. Но местные таксисты умудрялись гонять и здесь, мастерски выжимая из моторов своих автомобилей последние силы. Они виляли от обочины к обочине, чтобы обеспечить хоть какое-то сцепление с дорогой своим лысым шинам.

Я встал спиной к проезжей части, чтобы рассмотреть здание. Забор из больших квадратных каменных блоков был таким высоким, что оставалось только гадать, что находилось за ним. Войти внутрь можно было под арку с синими воротами из кованого железа, укрепленными стальным листом. Над воротами висела скромная мраморная табличка с надписью «Вилла Андалусия».

Глубоко вздохнув, я позвонил. Немного подождал. Никакого ответа. Позвонил еще раз. Ответа опять не последовало. Я уже было собрался возвращаться вниз по холму в «Сесиль», когда к воротам подошла женщина лет пятидесяти с лишним. У нее были пышные седые волосы, стянутые в узел, и по-матерински мягкое лицо, на котором выделялись большие очки. Я был поражен исходящей от нее аурой — теплом и каким-то особым благородством, которым вся она как бы светилась. В руках женщина держала корзину с сиамским котом.

Я почувствовал затруднения, пытаясь объяснить на своем слабом французском, что я — внук сына афганского вождя, который когда-то жил здесь, на вилле «Андалусия».

— Вы говорите по-английски? — спросила женщина с американским акцентом.

— Да.

Тогда заходите.

К вилле вела крутая лестница. Она была выложена круглыми ракушками по краям и каменными плитками по центру. Немецкая овчарка, нервная и старая, бросилась к двери, но была резко остановлена хозяйкой, которая скомандовала ей: «К ноге». Справа от входа я увидел отдельное здание, выходившее окнами на улицу. Как выяснилось, в нем и жила американка, которую звали Памела. Вилла находилась на самом верху лестницы, ступени которой проходили в тени под пологом из вьющихся растений.

Памела сказала, что хозяин живет в вилле, и предложила устроить встречу с ним завтра утром. Мы недолго поболтали о книгах. Памела производила впечатление женщины начитанной. Оказывается, она прочла мои исследования об Эфиопии и поисках копей царя Соломона, а также читала книгу моего деда об Афганистане. Мало того, она даже знала биографию моей бабушки — как та покинула Шотландию ради Гиндукуша.

Не прошло и получаса после того, как я позвонил у дверей, а мы с Памелой уже сидели в небольшом кафе и ели рыбу, поджаренную на филе. Я спросил свою собеседницу, как долго она живет на улице де-ля-Пляж.

— Уже двенадцать лет, — ответила она.

— Вы живете одна?

— Нет. У меня есть кошки-компаньонки.

— А что привело вас сюда? — поинтересовался я.

Памела заглянула в стакан, где плескалось местное красное вино.

— Страсть к чудесам, свойственная молодости, — сказала она твердо. — В шестьдесят пятом году я жила в Бруклине и однажды случайно узнала, что югославское торговое судно отправляется из США в Восточную Европу. Не раздумывая, я договорилась, чтобы меня взяли на борт. Первая стоянка была в Танжере. Для меня это был экзотический Восток. Я планировала провести на берегу два дня, но задержалась на два месяца. Запахи и звуки, великолепие красок — все это так меня ошеломило.

Памела рассказала, что долгие годы потом она провела в путешествиях по Средиземноморью и Северной Африке. Хотя она побывала во многих странах, но ее первой, самой сильной любовью всегда оставалось Марокко. Памела возвратилась в Соединенные Штаты и открыла марокканский ресторан в Лос-Анджелесе, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы успокоить ее сердце.

— Как-то утром, — тихо сказала она, — я пошла и купила билет в один конец, и прибыла сюда с парой чемоданов и своей любимой попутчицей из кошачьего племени. И с тех пор никогда не оглядывалась назад.

Я рассказал ей о своем деде, который переехал в Танжер после смерти жены.

— Кем бы ты ни был, Марокко захватывает тебя. Прежде чем человек понимает это, у него появляются дом, друзья, и он забывает о своих трудностях.

Я спросил Памелу, как отнеслись ее американские друзья к тому, что она обосновалась в Танжере.

— Они пытались вернуть меня.

— Почему?

Памела посмотрела на меня в упор и вздохнула.

— Да потому, что они за меня боялись.

На следующее утро я проснулся ни свет ни заря. Спать на плоскости, наклоненной к полу под углом в сорок пять градусов, было неудобно, но это неудобство не шло ни в какое сравнение с жутким желанием пописать в гостинице без туалета. Я освободил мочевой пузырь прямо на пути в кухню соседнего засиженного тараканами ресторана. Мне хотелось бы поскорее об этом забыть.

Памела велела мне прийти на встречу с хозяином дома к девяти тридцати. Она договорилась о встрече и ушла заниматься со своей любимой кошечкой, которую именовала компаньонкой.

Дверь мне открыл стройный подтянутый мужчина лет шестидесяти. Крашеные черные волосы, блестящие на свету, были тщательно зачесаны на левую сторону его квадратной головы. Он представился как Давид Ребибо и сказал, что является одним из последних оставшихся в живых марокканских евреев и что его семья владеет виллой «Андалусия» уже более ста лет. Я спросил хозяина дома, не помнит ли он моего деда.

— Разве можно забыть такого человека? — быстро ответил он. — Это было очень давно, во времена моей молодости. Но мы, бывало, сиживали вместе на балконе, и он рассказывал мне о своих странствиях.

Господин Ребибо повел меня в главное здание виллы. Проходя под навесом из вьющейся глицинии, я рассмотрел, насколько великолепным был фасад этого здания. Два этажа соединяла резная винтовая лестница, которая поднималась от патио перед домом. Куда бы я ни посмотрел, всюду были цветы и папоротники, высаженные в терракотовые горшки.

Меня пригласили войти. Комнаты были небольшие, но хорошо обставленные. Высокие зеркала зрительно увеличивали помещения, на стенах висели картины — несколько индийских, а остальные европейские и китайские. На всех подоконниках и столиках стояли орхидеи. Я разволновался: шутка ли оказаться в доме, в котором много лет прожил твой дед. Я внимательно рассматривал детали, которые наверняка ценил его дотошный взгляд: карнизы, розетки на потолках, бра на стенах спальни, узорчатые бронзовые ручки дверей.

Но в моей радости был и оттенок грусти, поскольку дед жил здесь, ожидая смерти, тоскуя по своей любимой Бобо.

Мы вернулись в патио и сели за стол из кованого железа, в небе довольно ярко светило зимнее солнце. Хозяин дома коснулся рукой своих блестящих волос, возможно сомневаясь в прочности краски.

— Ваш дед сидел здесь по утрам. Здесь он читал и писал письма. Он всегда пользовался чернильной авторучкой и тонкой лощеной бумагой.

Я вынул пачку писем.

— Вот некоторые из них.

Господин Ребибо наклонился и взглянул на письма.

— Это его рука, — тихо сказал он. — Посмотрите, как аккуратно. Он был самый добросовестный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Со второго этажа спустилась горничная в платке, завязанном на затылке. Она поставила на стол серебряный поднос с чаем.

— Скажите, а моего деда кто-нибудь посещал?

Хозяин налил чай в фарфоровую чашку и подвинул ее ко мне.

— О, да. И очень важные люди. Он знал покойного короля и его отца. И, конечно, я помню, как сюда приезжали вы с вашими сестрами. Вы тогда были еще очень маленьким. Ваш отец привез вас.

Я помешивал чай и вдыхал вместе с паром его аромат.

— Когда я впервые встретил вашего отца, он только-только прибыл из Аравии, где гостил у короля Ибн Сауда. Он сидел тогда на том же самом месте, где сидите сейчас вы. Я ясно помню это.

Господин Ребибо подозвал к себе старую овчарку.

— Он рассказал мне историю, которая до сих пор жива в моей памяти.

Я спросил, о чем была эта история.

— Вашего отца пригласили во дворец в Мекке. Но он забыл захватить с собой подарок. Неожиданно для себя он оказался в тронном зале перед старым королем. Он низко поклонился, поцеловал правую руку Ибн Сауда и сказал: «Ваше величество, мне хотелось бы преподнести вам подарок. Вот он перед вами. Это — я. Я отдаю вам себя в услужение до конца моих дней». Ибн Сауд взглянул на него сверху вниз и ответил: «Я благодарю вас за прекрасный подарок и возвращаю его, то есть вас, обратно. А теперь подойдите, сядьте здесь, и мы поговорим».

Хозяин дома рассмеялся, глотнул чаю и рассмеялся вновь.

— Вы не можете себе представить, как мы грустили после того, как произошел тот несчастный случай. Ваш дедушка только что спустился с холма из кафе «Франс», куда он ходил каждое утро. Он подошел к двери и стал вынимать ключ, когда грузовик дал задний ход. Бедняга потерял сознание от удара.

— Вы видели, как это случилось?

— Нет, в тот день я отсутствовал. Когда я вернулся, ваш дед уже умер.

Некоторое время мы сидели молча. Вьющаяся вокруг двери виллы глициния ожила от движущихся теней и птичьего пения.

— Ну, а теперь, — сказал хозяин торжественно, — я передам вам то, за чем вы приехали. Я удивлен, что никто из вашей семьи до сих пор не приехал сюда, чтобы забрать их.

— Забрать что? — спросил я смущенно.

— Дневники вашего деда, конечно.