Неудачи продолжали преследовать нас. Правда, количество несчастных случаев в доме уменьшилось, зато появились другие напасти. Во-первых, саранча. Поначалу ее было трудно увидеть из-за защитной окраски, но когда глаза привыкли распознавать мимикрию, оказалось, что саранчой заполонен весь сад. Насекомые покрыли все кусты, вьющиеся растения, нижние ветки деревьев и пожирали все, что только влезало в их миниатюрные рты. Они оккупировали всю территорию: от дальних углов сада до крыши дома. Мы и глазом моргнуть не успели, как саранча набилась в кладовку, в кухонные шкафы, в наши постели, в стиральную машину и даже в продукты.

Но природный баланс взял свое: полчища саранчи были сметены нашествием крыс. К концу второй недели октября свирепые жесткошерстные грызуны вытеснили саранчу почти отовсюду, заняв ее место. Наевшись до отвала жирных насекомых, крысы стали сильными и осмелели. Они наносили нам большой урон. Все мои книги и папки, равно как и игрушки Арианы и одеяльце Тимура, были основательно изжеваны, а почти вся пища в кладовке съедена. Крысы прогрызли дырки в мешках с цементом и продырявили нашу перину, устроив в ней гнездо. Как-то ночью наглые грызуны съели мягкие кожаные туфельки Арианы, оставив только застежки.

Я попросил Хамзу сходить и купить десять тюбиков клея, к которому прилипают крысы. Он отрицательно покачал головой и сказал, что единственный способ остановить нашествие крыс — это завести свирепого пса. И чем он будет крупнее, тем лучше.

— Как вы думаете, почему в бидонвиле столько собак? — спросил сторож нараспев.

— Из-за крыс? — предположил я. — А нельзя ли завести просто кошку? Крысы боятся кошек.

Хамза громко рассмеялся.

— В Марокко, — заявил он не без гордости, — крысы едят кошек на завтрак.

Но я все же продолжал настаивать, чтобы он положил несколько картонных полосок, намазанных клеем, ибо уже убедился в эффективности данного метода.

— Послушайте! — воскликнул Хамза. — Какой там клей! Уже поздно! Нужно срочно опрыскать сад отравой! Все до травинки, и каждый сантиметр в доме!

Но, памятуя о безопасности детей, я запретил сторожу пользоваться ядом. Вместо этого я пообещал найти самую злую собаку, сколько бы та ни стоила.

Вопрос о безопасности детей вновь встал на следующий день. Повариха обнаружила Ариану под кухонным столом. Бедняжку сильно тошнило. Лицо ее покраснело, дыхание было затруднено. Рядом с девочкой стояла открытая банка с маслянистым белым кремом. От крема исходил неприятный запах, как от средства для прочистки канализации. На этикетке было что-то написано по-арабски и изображена улыбающаяся светлолицая женщина в марокканской одежде. Мы спешно вызвали детского врача. Кухарка, местная жительница с выпуклыми глазами и смуглой кожей, нервно ходила взад-вперед. Я поинтересовался у нее, для чего предназначен этот крем.

— Мне хотелось быть такой же светлой, как вы и мадам, — неопределенно ответила она.

Я повторил вопрос:

— Фатима, для чего этот крем?

— Он для отбеливания кожи лица.

Вся неделя прошла в поисках собаки. В зоомагазинах предлагали великолепных миниатюрных пекинесов, йоркширских терьеров и нервных пуделей, украшенных множеством шелковых бантов.

— Это не подходит, — объяснял я продавцам. — Мне не нужна комнатная собачка, мне требуется кровожадный монстр, достаточно свирепый для расправы с полчищами крыс.

После долгих поисков у меня оказался телефон человека, который, по слухам, владел немецкой овчаркой. Он жил в квартире, и бедное животное сидело взаперти целый день. Собаке было семь месяцев отроду. Я поинтересовался, злая ли у него собака.

Голос владельца задрожал в телефоне.

— Конечно нет, мсье, — сказал он уверенно. — У нее прекрасный характер.

— Какая досада, — вздохнул я. — Понимаете, я ищу злобного пса. Чем свирепее, тем лучше.

Хозяин собаки задумался.

— Ну, тогда, — ехидно сказал он, — если вы хотите, чтобы пес был агрессивным, тогда относитесь к нему плохо.

К полудню я добрался до квартиры: этот человек жил в фешенебельном районе под названием Маариф. Привели немецкую овчарку. Она подала мне лапу и дружелюбно лизнула меня в лицо. Затем собака перевернулась на спину и заскулила.

— За неимением лучшего, — решил я, — пожалуй, возьму ее.

Возвратившись домой, я выпустил новую охотницу за крысами в сад. Но крысы были либо уже мертвы, либо умирали, скошенные внезапно каким-то загадочным недугом. Все вокруг напоминало картину кровавого побоища. Умирающие крысы валялись повсюду. Нельзя было пройти и двух метров, чтобы не наступить ногой на одну из них. Ариана смотрела на все это широко открытыми глазами. Крысы уже успели ей понравиться.

Я отвел Хамзу в сторону и расспросил его.

— Я разбросал всего несколько гранул яда, — сказал он.

— Несколько гранул не могли вызвать смерть в таком масштабе, — возразил я. — Сколько яда ты разбросал?

Сторож потер глаза.

— Пять мешков.

В этот момент немецкая овчарка схватила что-то на лужайке. Это оказалась дохлая крыса. Я силой раздвинул собаке челюсти. Хорошо, что она еще не надкусила брюшко грызуна. Я приказал Хамзе подобрать с земли весь яд до гранулы и сжечь мертвых крыс. Иначе сторож выкинул бы их за ограду в бидонвиль, как он всегда поступал с мусором. Сделай он так, все собаки в трущобах погибли бы.

Хамза собирался сказать мне что-то, но вместо этого шлепнул себя рукой по шее.

— Это пчела, — пояснил он. — Она меня ужалила.

И тут же по всей колоннаде зажужжали пчелы. Тучи пчел. Я просто поверить этому не мог. Сначала саранча, потом крысы, а теперь еще и пчелы — причем всё в течение одной недели.

— Что происходит? — спросил я. — Сроду не встречал ничего подобного.

Но Хамза уже не слышал меня. Он вовсю приплясывал.

— Тебя снова укусили?

— Нет, мсье Тахир, — ответил он. — Я радуюсь. Пчелы — это благословение Аллаха!

Несколькими днями позже в Дар Калифа постепенно вновь начал водворяться мир. Саранча, крысы и пчелы — все пропало. Единственной бедой оставались огромные комары. Они заполнили дом. Больше всего доставалось от них Ариане. У девочки была аллергия на комариные укусы: у нее распухали веки, становясь как теннисные мячи. Педиатр посоветовал опрыскать сад инсектицидом.

Когда мы переезжали в Марокко, я не был излишне суеверным, но со временем стал задумываться, уж не сглазил ли кто нас. Это было самым легким объяснением, почему удача вдруг отвернулась от нас. Нельзя жить в Северной Африке и не попасть под влияние закоренелых суеверий. Они тут повсюду. Чем больше обращаешь на них внимание, тем глубже они просачиваются в ваши кости. Я привык к тому, что мне не везет, но обычно между черными полосами обязательно был перерыв. В Касабланке меня посетило чудовищное, трехмерное невезение.

Как-то вечером, когда я размышлял об этом, к моему столу застенчиво подошел Осман. Он сообщил, что приглашает всех нас завтра к себе в гости, на праздник. Я поблагодарил его.

— А что за событие?

Сторож опустил глаза.

— Мы будем отмечать обрезание моего сына.

В ту ночь я не мог заснуть. Уж не знаю, чем была вызвана бессонница. Я размышлял о несчастном случае и обрушившихся на нас напастях. А еще меня беспокоило: не пытается ли кто-то специально напугать нас, чтобы мы сбежали отсюда. В моем сознании перемежались образы луж, полных теплой крови, мертвых грызунов и гангстерской жены с ее темно-фиолетовыми волосами. Я приподнялся и сел в кровати. Ариана и Тимур спали глубоким сном, но Рашаны рядом не было. Не было ее и в туалете. Тогда я пробрался через весь дом в кухню. Кухня оказалась пуста.

Сторожа дежурили по ночам посменно, вооружаясь самодельной саблей Хамзы. Но и они сегодня куда-то исчезли. Луна была почти полной, в теплом ночном воздухе сновали туда-сюда летучие мыши. Я слышал звуки трущоб: визг дерущихся собак будил ослов и стреноженных мулов. Я обошел вокруг дома, выкрикивая имя Рашаны. Жена не отзывалась, и это пугало меня. Я влез по самодельной лестнице и осмотрел верхний этаж и террасу. Затем обследовал внешние строения и сад. Неожиданно я понял, что забыл заглянуть в сад во внутреннем дворе. Я побежал туда, шлепая босыми ногами по грязи.

— Раш! Раш! Где ты?

За закрытой дверью на веранде стоял кто-то в развевающейся белой одежде. Это была Рашана.

— Я должна войти туда, — сказала она очень тихо.

— Что ты здесь делаешь? Возвращайся в постель.

Но жена оттолкнула мою руку.

— Нет, ты не понимаешь. Я должна войти туда.

— Почему?

— Не знаю.

— Ключ потерян, — сказал я. — Это невозможно.

— Тогда взломай дверь. Ну же!

Я стал звать сторожей. Сначала никто не откликался. Потом спустя несколько минут послышалась тяжелая поступь Медведя, шедшего мимо террасы.

— Oui, мсье, — недружелюбно произнес он. — Что такое?

— Нам нужно войти в эту комнату прямо сейчас. Дай мне лом.

Медведь сразу начал искать отговорки.

— А ключа ведь нет, — сказал он. — И вообще, только Хамза может туда заходить.

— Меня это не интересует. Это — мой дом, и я хочу зайти туда. Ты понял?

Медведь тяжело вздохнул. Потом исчез и возвратился через минуту с ломиком. Я вставил ломик в дверную щель при свете фонаря и надавил на него изо всей силы. Щелкнул замок. Я толкнул дверь внутрь. Электричества в комнате не было. Мы осторожно вошли, и я направил луч фонарика на стены. Краска на них была съедена плесенью. В комнате было зябко. Здесь пахло смертью.

— Ты чувствуешь? — спросила Рашана.

Я утвердительно хмыкнул в ответ.

— Пойдем отсюда.

— Нет, подожди.

Рашана вошла в небольшой тамбур слева от входной двери. Она взяла фонарь и посветила им вверх. Потолок был очень высокий, метров семь с половиной. Затем она перевела луч вниз, на пол. Я подвинулся ближе, чтобы лучше все рассмотреть.

— Ты видишь это? — спросила Рашана.

— Боже милостивый, да здесь ступени вниз.

На обряд обрезания в скромный дом Османа собрались все важные персоны трущоб. Хамза, Медведь и наш садовник тоже были здесь вместе с супругами. Жена Османа суетилась, подавая каждому гостю стаканчик со сладким мятным чаем. Она была одета в свою лучшую джеллабу, фиолетового цвета с узкой полоской вышивки вокруг шеи. На голове у нее был повязан клетчатый шарф.

Виновнику торжества, Ахмеду, недавно исполнилось пять лет: в этом возрасте мальчики должны пройти исламский ритуал посвящения в мужчины. Сын Османа был одет в небесно-синий костюм-тройку с галстуком в тон и в плиссированную белую рубашку. На голове его красовался зеленый тарбуш, а на ногах — начищенные до блеска черные туфли.

Ахмед успел продемонстрировать гостям новый велосипед, купленный ему отцом, прежде чем его вывели на пыльную улицу. Перед лачугой с покрытой жестью крышей какой-то мужчина держал под уздцы стройную серую лошадь. Мне стало любопытно узнать, откуда появилось такое великолепное животное. Осман подсадил сынишку в седло, и лошадь пошла парадным шагом по кучам гниющего мусора. Не зная, как вести себя в подобной ситуации, мы с Рашаной захлопали в ладоши.

— Этот день станет самым счастливым в его жизни, — сказал Осман, улыбнувшись так, что рот его стал шире его огромных усов.

При данных обстоятельствах я вряд ли мог согласиться с ним. Через несколько мгновений Ахмеда сняли с лошади, занесли в дом, где с него сняли миниатюрные брючки. Огромный небритый мужчина склонился над мальчиком, которого положили на небольшой столик. В мужчине я узнал местного уличного брадобрея. Осман приказал сыну не трусить. Я вздохнул. И Рашана тоже вздохнула, а Ариана заплакала, когда ножницы брадобрея подрезали пенис ребенка.

Целая толпа родственников и гостей сгрудилась вокруг мальчика, чтобы все хорошенько рассмотреть. Маленький Ахмед судорожно глотал воздух. Сначала все было тихо. И вдруг мальчик закричал. Крик нарастал, делаясь громче по мере того, как мальчик осознавал масштаб содеянного с ним.

— Ах, — воскликнул Осман, глядя на то, как его сын корчится от боли, — это действительно самый лучший день в его жизни!

Сначала я не мог заставить себя спросить у Рашаны, почему она захотела попасть за эту закрытую дверь. Честно говоря, я просто боялся услышать ответ жены. Мы упорно обходили эту тему молчанием на следующее утро. А когда я встретил Хамзу, сгребавшего листья в саду, он тоже сделал вид, что ничего не было. Я не выдержал, подошел к нему и спросил, куда ведет эта лестница.

— Вам не стоило заходить туда, — ответил он.

— Почему?

Сторож промолчал. Он посмотрел на листья и снова принялся водить граблями. Оставив его в покое, я направился к запертой двери. К моему удивлению, замок сменили.

Рашана понимала, что я продолжаю думать о том, что произошло предыдущей ночью. Весь день она отводила глаза и старалась не общаться со мной. Наконец вечером, когда дети давно уже спали, жена подошла ко мне.

— Я должна была пойти туда, — сказала она дрожащим голосом. — Сама толком не могу объяснить зачем. Но там что-то случилось. Неужели ты этого не почувствовал?

Я признался, что что-то было: вспомнил ощущение холода, опасности.

— Да, именно так, — кивнула жена. — Там была какая-то опасность. Необъяснимый ужас.

— Я уверен, что Хамза знает секрет запертой комнаты, — изрек я после долгого молчания.

— Он не скажет, — ответила жена, — по крайней мере прямо сейчас.

Я пристально посмотрел на Рашану: длинные волосы обрамляли прекрасные черты индианки.

— Ты боишься жить здесь?

Она ответила не сразу, как бы хорошенько обдумав мой вопрос.

— Я не знаю, — сказала она. — Я ничего не знаю.

Двумя днями позже я получил открытку от Пита, того самого американца, который влюбился в марокканскую девушку. Помните, он еще познакомился с ней в ночном клубе в Амарильо? На открытке были изображены апельсиновая роща и смуглый мужчина, с довольным видом обозревавший урожай. На обороте черной шариковой ручкой было написано: «Это просто невероятно, однако я нашел Ясмину! Она любит меня! До встречи. Пит. Р. S. Небольшие проблемы с ее семьей».

Следующая неделя тянулась мучительно долго. Каждый день в восемь утра прибывала бригада строителей, ведомая пожилым прорабом. И каждый день рабочие были одеты в свои неизменные костюмы. Прораб не мог не обслюнявить мои щеки поцелуями, а его подчиненные сразу же принимались готовить завтрак на газовой плитке в центральной гостиной. Стоило мне только в очередной раз напомнить им о противопожарной безопасности, как строители начинали хором возмущаться. По их мнению, настоящий мужчина не станет волноваться о пожарах.

Реконструкция нашей спальни продвигалась вперед воробьиными шажками, но все же продвигалась. Деревянные леса подпирали потолок. Подмастерья затаскивали наверх по самодельным лестницам огромное количество низкосортных кирпичей.

— Это тяжелый труд, — заметил я.

— Пусть помучаются, — сказал старый прораб с улыбкой. — Только тот, кто познал боль, может понять ценность жизни.

Внизу в гостиной огромные пробоины в стенах, проделанные бригадой разрушителей, постепенно превращались в закругленные арки. За процессом надзирал человек в красной феске. На работы по созданию одной арки уходила неделя и требовалась целая армия каменщиков. Технология была на удивление сложной. Сначала создавалась опалубка. По ней выкладывалась арка, после чего опалубка убиралась.

Выполнялся и грандиозный замысел архитектора — построить широкую лестницу, ведущую от спален наверху в гостиную на первом этаже. Для воплощения в жизнь этой идеи потребовалось разрушить пару солидного размера кладовок и прачечную. Я поставил было под сомнение необходимость ликвидации столь важных помещений, но все сомнения были отметены решительным взмахом ухоженной руки нашего архитектора.

— Зачем вам эти бесполезные пространства? — фыркнул он. — Только пыль собирать.

Поскольку я уплатил деньги вперед, архитектор редко появлялся в Доме Калифа собственной персоной. Время от времени он заскакивал минут на пятнадцать, рычал на рабочих и посвящал всех в очередной этап своего грандиозного плана. Никто из бригады ни разу не задал ему ни единого вопроса, и, к моему удивлению, никто не получал никаких чертежей. Работы вообще велись без каких-либо документов. Во время одного из молниеносных визитов архитектора мне удалось задержать его и спросить:

— А разве вашей бригаде не нужны документы для работы?

— В Марокко, — авторитетно заявил Мохаммед, — мы все делаем по-другому.

— Неужели вы настолько доверяете строителям?

Мохаммед-архитектор открыл дверь своего автомобиля и закурил сигару.

— Я не верю ни одному из них, — сказал он. — Это шайка воров.

— А как вы узнаёте, воруют ли они у вас или нет?

— А у меня есть шпион.

— Старый прораб?

Архитектор рассмеялся.

— Нет, прораб — главный мерзавец. А мой человек тот, что ходит в красной феске. Он постоянно докладывает мне, что происходит на самом деле.

Узнав об этом, я слегка воспрял духом. Я вернулся в гостиную и подмигнул человеку в красной феске. Он моргнул мне в ответ и явно хотел что-то сказать, но тут прораб шлепнул его по затылку и приказал возвращаться к работе.

Затем старик подошел к лестнице, обводы которой стали приобретать очертания. Он снял свою поношенную твидовую кепку и почесал в затылке. После чего внимательно осмотрел пять новых стен, которые были возведены вокруг лестницы. Затем снова почесался и крикнул что-то одному из своих подручных. Мальчишка принес ему молоток и долото. С несвойственной для него осторожностью пожилой прораб приставил долото к одной из стен и стал очень осторожно постукивать по нему молотком. Моей первой мыслью было остановить прораба, не дать ему разрушить единственный положительный результат работы его людей. Но стоило мне только открыть рот, чтобы выразить свой протест, как долото исчезло в стене.

— Что это? — спросил я озабоченно. — Что там?

Прораб посмотрел в образовавшееся отверстие величиной с замочную скважину.

— Там комната, — сказал он.

— Вы, кажется, удивлены.

— Мы и не подозревали о ней, — ответил он.

Кто-то передал мне фонарь. От неприятного предчувствия у меня заныло в животе. Но не посмотреть я не мог. Это было все равно как заглянуть в могилу Тутанхамона. Луч фонаря исчезал вдали: пространство оказалось значительным.

— Да эта комната огромная! — воскликнул я.

— Она послана нам Аллахом, — сказал один из подмастерьев.

— Аллах акбар! — закричал другой.

Наступила третья неделя октября. Зарядили дожди. Вода все падала и падала с неба, принесенная прохладным северо-африканским муссоном. Похоже, Аллах, явивший нам чудо потерянной комнаты, теперь пытался утопить нас. Дар Калифа протекал как решето. Вода стремилась внутрь сквозь открытые двери и разбитые окна, а в гостиной просто лилась с потолка. Комната, в которой мы вчетвером спали, была полна воды. Пришлось нам переехать выше этажом.

Непрекращающийся дождь сделал почти невозможным перемешивание и заливку бетона. Я удивлялся, что бригада вообще продолжала работать. Однажды утром они выбили деревянные подпорки из-под потолка в тех местах, где предполагалось расширить нашу спальню. Уж не знаю, чего строители добивались. Бетонный потолок продержался около тридцати секунд и рухнул.

Мало того, вскоре случился еще один налет полиции, а за ним последовала целая серия новых производственных травм. И день за днем лил дождь. Сам удивляюсь, почему я не поднял белый флаг и мы все не уехали обратно в Англию. И не то чтобы я опасался насмешек и колкостей. В глубине души я понимал, что все зависит от моей выносливости. Если я смогу просуществовать какое-то время за гранью здравого смысла, то, как мне виделось, была еще слабая надежда. Поэтому я решил, что остаюсь, чувствуя себя как одуревший от ударов боксер, которому для победы нужно просто сохранить вертикальное положение тела. «Главное выстоять, — размышлял я с надеждой. — Неприятности не могут длиться вечно, и темные дни сами собой канут в Лету».

Одной из самых серьезных проблем, с которыми я сталкивался каждый день, было то, что окружающие плохо понимали меня. Мой французский был, увы, далек от совершенства, а арабским я и вовсе пока не владел. Сторожа и несколько рабочих научились понимать меня, но большая часть жителей Касабланки говорила только по-арабски и совсем не знала французского. Поэтому я решил поискать себе другого помощника взамен сбежавшей Зохры.

Для этого я поместил на местном веб-сайте объявление, в котором указал два качества, необходимых для кандидата: он должен уметь решать любые проблемы и за все браться с энтузиазмом. Никто не откликнулся. Я уже было отказался от этой затеи, когда мне позвонил какой-то мужчина. Хотя было три часа ночи, он хотел немедленно узнать, не занято ли место. Незнакомец говорил спокойно, со слабым американским акцентом.

— Вообще-то еще очень рано, — ответил я, пошарив рукой в поисках часов.

— Правильнее будет сказать, что уже поздно, — возразил он.

Я посмотрел на часы и раздраженно повторил:

— Сейчас очень рано!

Наступило молчание.

— Очень поздно, — ответил голос. — Когда вы можете встретиться со мной?

Мы договорились встретиться в полдень, недалеко от Дар Калифа в «Отеле Суисс». Я был на месте вовремя, с трудом пробравшись через трущобную грязь, расплывшуюся от проливных дождей. Никаких следов претендента на должность помощника в гостинице не было. Чтобы занять время, я набросал вопросы для беседы. Но, прождав полчаса, я сделал вывод, что соискатель не появится, и направился домой.

Хамза стоял, наклонившись в грязи, в дальнем конце сада. Он размешивал песок с цементом. Осман стоял рядом с ним, держа зонтик над своим товарищем и над мешком со стройматериалами. Я подошел и поинтересовался, чем они заняты.

— Это сюрприз, — скромно сказал Хамза.

Рабочие сидели в доме на полу и ели кускус.

Увидев меня, прораб поднялся, подошел ко мне неуверенной походкой и облобызал меня в обе щеки.

— Вы — хороший человек, — сказал он, целуя меня снова.

Я поблагодарил его за комплимент.

— Пусть у вас будет тысяча сыновей! — воскликнул он и поцеловал меня еще раз.

Я снова поблагодарил его.

— Пусть ваши ноги всегда ступают по розовым лепесткам!

Он шагнул вперед, намереваясь в очередной раз поцеловать меня. Я закрыл щеки руками и прищурился.

— Что вам от меня нужно? — спросил я подозрительно.

Прораб стянул с головы свою твидовую кепку и прижал ее к груди.

— Мы хотим понравиться вам, — сказал он.

В полдень человек, говоривший с американским акцентом, позвонил снова. Он объяснил, что пьяный водитель врезался в его автомобиль, когда он ехал на встречу со мной.

— Вы не ранены?

— Меня в этот момент в машине не было.

— А-а, — произнес я несколько озадаченно.

Мы договорились встретиться в той же самой гостинице ранним вечером. И опять я прождал претендента целых полчаса, а он опять не явился. Я разразился проклятьями в его адрес, поскольку впустую потратил время, и поплелся по грязи обратно домой.

Уже стемнело, но Хамза все еще работал в дальнем конце сада. Из-за продолжительного дождя земля превратилась в глубокую, цвета охры грязь. Одежда Хамзы была вся измазана этой грязью, но он не обращал на это внимания. Он мастерил что-то походившее на секцию большой бетонной трубы. Труба была вкопана в землю. Сверху на нее был установлен самодельный поворотный механизм с резиновым ведерком.

— Это колодец, — пояснил сторож.

Я заглянул вниз.

— Но в нем нет воды. И он совсем мелкий.

Хамза отмел все мои сомнения разом, заявив:

— Это колодец для джиннов.

Я уже собрался лечь в кровать, когда мне снова позвонил кандидат на должность помощника. Мне захотелось ответить ему что-нибудь грубое и бросить трубку, но прежде, чем я успел сказать слово, он спросил наш адрес, заверив:

— Я буду у вас через десять минут.

— Боюсь, вам не найти наш дом. Мы живем в центре трущоб.

Ровно через десять минут раздался стук в дверь. Кандидат молча зашел в дом и пожал мне руку. При этом он упорно отводил взгляд в сторону. Его звали Камаль Бенабдулла. Это был стройный, лысеющий молодой человек, как он сам сказал, двадцати пяти лет. Хотя выглядел он, по крайней мере лет на десять старше. Я рассмотрел претендента как следует: глубоко посаженные холодные глаза, вытянутое лицо, тонкие симметричные усики. Мы уселись в гостиной на пластиковые садовые стулья и молча слушали шум дождя. Я ждал от него извинений, но не дождался.

— У нас здесь в разгаре строительные работы, — пояснил я, показывая на царивший вокруг беспорядок.

Камаль осмотрел сначала стены, а потом мешки с цементом и заявил:

— Цемент выбрали абсолютно неподходящий. Смотрите, как бы потом потолок не обвалился.

— Он уже обвалился.

Я не стал требовать у Камаля родословную. Вместо этого я попросил его рассказать о своей жизни.

— Родом я из небольшого городка на востоке Марокко, — начал он неспешно. — Но вырос в Касабланке. Семь лет прожил в Штатах, в основном в Атланте и Нью-Йорке. Я сменил тысячу всевозможных занятий. Думал, что домой никогда больше не вернусь.

— А почему все-таки вернулись?

— Обстоятельства. — Камаль облизнул губы кончиком языка. — Никогда не знаешь, что жизнь тебе приготовила.