– Вот таким была тайна моего детства, достойный Синдбад. Сейчас, повзрослев, я думаю, что ее одной было вполне достаточно, чтобы навсегда изменить мою судьбу. Но и я сам приложил к этому руку.

– Сам приложил руку, уважаемый?

– Да, ибо как-то утром, уже зная, что мой учитель знаком не только со знаниями обычными, но и со знаниями магическими, спросил его: «Скажи мне, мудрый мой наставник, а почему ты не учишь меня магии?»

– И что же твой наставник?

– Почтенный Саддам слегка оторопел: такой поворот разговора был более чем неожиданным. Но уважение к ученику взяло верх, и он ответил:

– В первую очередь потому, что твой отец желал бы сделать из тебя кузнеца, а не мага.

– Но разве ты не мечтаешь об ученике, который продолжит твое дело? – спросил его я.

– Это, мальчик мой, весьма трудный вопрос, – наставник ответил ученику честным и открытым взглядом.

– Но все же ответь мне, прошу!

– Ну что ж, тогда выйдем во двор и присядем в беседке – долгий и трудный разговор следует вести в покое.

Я, Хасиб, помог учителю поудобнее устроиться на груде подушек и опустился рядом с ним.

– Да, мой юный друг. Было бы неразумно утверждать, что я не мечтаю о преемнике. Более того – это было бы откровенной ложью. Конечно, я хочу дождаться того дня и того юноши, кому смогу передать все, что знаю и помню. Того, кому смогу поведать, где найти ответы на вопросы, которые беспокоят любого мага. Того, кто, точно так же, как и я, изберет для себя более чем высокую цель – избавить мир от порождений Иблиса Проклятого.

– О Аллах всесильный и всемилостивый, – прошептал потрясенный Хасиб, только сейчас поняв, что не утолением простого любопытства живет почтенный Саддам, что его устремления сколь высоки, столь и благородны.

– Да, мальчик мой. Всегда помни, что магу, да и не только ему, любому человеку следует ставить перед собой цели высокие, порой кажущиеся воистину невыполнимыми. Да, ясно, что твое заветнейшее желание исполнится не завтра, но это и прекрасно. Ибо в попытках добиться желаемого ты познаешь еще множество необходимых, просто нужных или сейчас представляющихся ненужными истин, которые окажутся к месту в нужное время.

– Это понятно, учитель. Ты повторяешь это мне по триста раз на дню. И, поверь, я понимаю, что так оно и есть. Но ведь можно поступить и иначе. Не ты ли только вчера мне цитировал удивительную фразу, что если долго сидеть на берегу реки, то мимо обязательно проплывет труп твоего врага?

– Увы, мой друг. Я не принадлежу к последователям этого учения. Тебе я рассказал о нем для того, чтобы ты понимал, что под рукой повелителя правоверных множество взглядов на мир и школ, которые эти взгляды считают краеугольными камнями своего учения.

– Но какого взгляда придерживаешься ты, учитель?

– Я считаю, мой друг, что надо избрать себе самую высокую цель и идти к ней так твердо, как это в принципе возможно. И когда твои знания станут достаточно обширными, когда о своем враге ты будешь знать почти все, он сам обратит на тебя свое внимание, вызывая на бой. И, поверь мне, этот бой будет единственным, но смертельным, ибо выжить в нем сможет только один.

– Так и произошло с тобой?

– О нет, друг мой. Так произошло бы со мной, если бы моя прекрасная жена, добрая Мадина, не отправилась в пески на прогулку. В том бою я был побежден. И, без сомнения, погиб бы, если бы не доброе сердце и умелые руки этой удивительной женщины. Но ты, должно быть, прекрасно знаешь эту историю.

– О да, учитель. Хотя ты сам ее мне никогда не рассказывал.

– Ну что ж, тогда я слегка дополню твои знания. Я избрал себе врага много лет назад – врага сильного, бессмертного и бесконечно опасного. Таким врагом стала Царица змей. Долгие годы посвятил я изучению змеиного языка – ибо таковой существует и с его помощью подданные этой ужасной владычицы могут общаться между собой. Кроме того, я изучал свойства ядов, строение тел этих подданных. Я собрал все мифы о ней, разыскивая в них зерно истины. И найдя (да и разве могло быть иначе), я стал готовиться к битве с Царицей, изобретая оружие, которое могло бы уничтожить ее сразу и навсегда. Я был весьма близок к успеху (вернее, я думал, что готов к любой битве) в тот день, когда получил вызов от Царицы на смертельный поединок.

Я, Хасиб, утвердительно качал головой. Ибо уже знал эту историю, в нашем уютном городке лишь Саддам не ведал, что его почитают не только за ум и знания, но и за удивительное мужество – ведь избрать такого врага может лишь человек воистину бесстрашный и решительный. Меж тем мой учитель завершал свой рассказ.

– Сколько длилось наше сражение, сказать я затрудняюсь. Ибо подданных Царицы оказалось необыкновенно много, а коварство ее – более чем бесконечно. Сотням и сотням смертельных укусов мог я противостоять, ибо создал и ежедневно принимал универсальное противоядие. Сотням и сотням бросков я противостоял с клинком, подобным тому, что ты держишь на коленях. Сколько подданных Царицы полегло в день той схватки, я не знаю. Думаю, что не одна тысяча. Но, увы, я мог противостоять всему, кроме коварства. Именно коварным смертельным укусом в затылок сразила меня сама Царица. И лишь женское упрямство оказалось сильнее ее яда, до того считавшегося непобедимым. Вот такая история, мой мальчик. И теперь, вновь возвращаясь к твоему вопросу, я могу честно ответить: увы, я не уверен, что желаю подобной участи любому из своих учеников.

– И потому ты не учишь своих учеников тому, что знаешь лучше всего?

– Скорее, мой мальчик, я знаю достаточно много для того, чтобы выучить своих учеников, сделав их достойными и сильными людьми, и при этом не погрузить их в мир бесконечных сражений с заведомо более сильными врагами.

– А если твои ученики… твой ученик изберет такую же высокую цель?

– Что ж, если это случится, я постараюсь дать ему столько, сколько будет в моих силах.

– Но, быть может, проще отговорить?

– Мальчик мой, конечно, я не самый умный человек в мире. Но я уже давно понял, что отговаривать кого-то от чего-то столь же бессмысленно, как избавляться от пустыни, складывая песчинки в мешок. Если человек что-то для себя решил, – учитель сделал ударение на последнем слове, – то решение это куда тверже скал. И потому я не стал бы отговаривать, как не отговаривал в свое время отец и меня, когда узнал о моем решении.

– Но если я тоже принял такое решение? Если я тоже мечтаю стать великим колдуном? Ты научишь меня?

Почтенный Саддам рассмеялся.

– Ох, Хасиб, это не то решение, о котором мы с тобой только что говорили. Но если ты твердо решил, что твой удел – магия, а не помощь отцу, я буду учить тебя вещам, о которых мы не говорили прежде. И не потому, что ты хочешь быть великим колдуном. А потому, что ты хочешь быть кем-то. Подобный выбор я тоже уважаю.

– Тогда, учитель, – собравшись с духом, сказал тогда я, – прошу тебя, сделай меня магом, ибо я хочу этого.

– Да будет так, – склонил почтенный Саддам черную чалму. И пески вокруг повторили: «Да будет так».

– И Саддам стал учить тебя магии?

– Да, стал. Должно быть, я был не самым лучшим учеником, хотя, определенно, весьма усердным. Быть может, я бы по сей день так и оставался магом в крошечном городке на краю пустыни, если бы не решился рассказать наставнику о своем сне и своей тайне.

– И что же на это сказал твой наставник? – Синдбад уже почти забыл о своей боли.

Враг страшен только тогда, когда ты стоишь перед ним, вооруженный лишь собственным одиночеством. Когда же рядом с тобой люди, также встретившие на пути свою боль, свой страх, своих врагов, начинаешь жить их жизнью – и судьба твоя не кажется тебе уже такой безнадежной. Всегда можно выдержать половину боли.

– Мой наставник покачал головой и положил руку мне на плечо. А потом проговорил: «Ох, мальчик мой, как хорошо, что ты мне рассказал о своем сне. И как плохо, что ты сделал это только сейчас!»

Я изумился этим его словам и переспросил:

– Хорошо, учитель? Плохо?

– Конечно. Плохо потому, что, знай я об этом раньше, я давно бы избавил тебя от такого навязчивого кошмара. А хорошо потому, что я единственный могу попытаться истолковать этот сон.

– Но я уже пытался растолковать его по соннику великого ибн Абу Талиб аль-Мурада. И у меня ничего не вышло. Когда же я решил взять в руки другие толкования сновидений, даже туманные слова этого, первого разъяснения показались мне вполне понятными. Но все равно я ничего не понял.

– Меня радует твоя попытка в одиночку добраться до истины. Но, увы, мальчик мой, твой сон не относится к сновидениям, которые сможет растолковать даже самый мудрый из мудрейших сонников. Хотя… Начнем с начала. Что же ты прочел?

– Великий ибн Абу Талиб говорит, что видеть во сне змею – это значит ожидать рождения ребенка. А видеть во сне множество змей – это, увы, не значит, что Аллах одарит тебя множеством любимых детей. Скорее это значит, что твои враги столь близки, что им уже ничего не стоит сговориться против тебя.

– Ну что ж… Насчет детей – это, конечно, глупости. А о врагах сказано достаточно разумно. Не зря многие животные опасаются змеиного племени. А человек ведь тоже животное. И потому нет ничего удивительного в восприятии змей как своих врагов. Но что сии мудрые книги сказали тебе о словах, которые ты слышишь в этом сне? И как эти страницы объясняют то, что ты свой сон видишь с раннего детства и по сю пору?

– Увы, ни одна из книг ни разу не упомянула ни о словах из моего сна, ни о том, что они сопутствуют мне уже годы и годы…

– Я так и думал, – печально кивнул мне тогда почтенный Саддам. – Да и где мудрым книгам взять ответы на вопросы, которые никогда не волновали их авторов? Ведь, думаю, столь страшного сна не видел никто в этом мире. Не видел и не увидит более…

– А я, учитель? Я увижу его еще раз? – спросил я тогда.

– К сожалению, мой друг, у меня нет ответа на твой вопрос. Не ведаю я, почему этот сон пришел к тебе и когда он тебя покинет…

И тут какая-то неведомая сила словно подбросила меня. Я выпрямился и единым рывком вскочил на ноги.

– Да что же ты в таком случае знаешь, глупый старик?! – вскричал сей недалекий отрок. – Что тебе «ведомо», кроме тех глупостей, которыми полны твои глупые толстые книги?

– Мальчик мой, что случилось? – спросил мой учитель. – Почему ты кричишь, словно торговец на базаре?

– Да потому, что твоя мудрость оказалась насквозь фальшивой, как полированные бронзовые скульптуры, которые бестолковые невежественные людишки могут принять за скульптуры золотые! Потому, что ты ничего не знаешь, не понимаешь и ответа ни на один по-настоящему важный вопрос у тебя нет! Потому, что я не желаю более называться твоим учеником, ибо это значит называться глупцом, учеником глупца!

Саддам лишь молча смотрел в мое лицо. Он видел, как наливается краснотой мое чело, и прекрасно различал, как черная лютая злоба заливает мой разум. Тогда я не понял того, что ощутил мой учитель: ибо его честность с учениками, которой он всегда гордился, сейчас сыграла с ним злую шутку, и его «не понимаю» отвратили от него, старого бессильного мага, самого лучшего из его учеников… Так, во всяком случае, он сам называл меня.

Я же, Хасиб, принял молчание наставника за выражение бессилия и потому умолк. Я ожидал каких-то возражений, быть может, оправданий… Да все равно чего, только не этого спокойного, пусть и наполненного глубоким смыслом молчания.

«Мальчику надо выкричаться… – полагаю, думал мой учитель. – Она, Царица, оказывается, уже давно добралась до него. А я так ничего и не знал. Утешает лишь, что Хасиб сам не понимает, что с ним происходит. Значит, свидания с владычицей еще не было. И, значит, живет еще надежда, что оно никогда не состоится. Надо лишь удержать его подле себя, дать ему столько знаний, чтобы искушения Царицы были неинтересны для него…»

– Ну, что ты молчишь, старик? Почему не ответишь ни словом? Почему даже глаза прячешь от меня? Должно быть, потому, что сказать-то тебе и вовсе нечего, что твоя «великая мудрость» оказалась пустым звуком, похожим на звук старой погремушки…

Саддам, мой учитель, молчал. Гнев ученика пугал его, но он понимал, что любые слова, сказанные сейчас в ответ на полубезумные мои выкрики, будут истолкованы неверно, а то и вовсе полностью извращены. Скорее я сейчас понимаю, что происходило в разуме моего учителя. Тогда же все было иначе.

– Ну что ж, – мой гнев волшебным образом угас. Или просто силы для ссоры иссякли. – Сказать тебе, глупцу, и вовсе нечего. Так что же в таком случае я делаю здесь, в доме глупости?

– Постой, друг мой, – негромко проговорил мой наставник. – Думаю, что здесь, в моем доме, ты изучаешь основы наук, которые в будущем смогут стать для тебя хлебом насущным. И изучение это столь же бесконечно, как бесконечна и сама жизнь.

– Да вот только учитель мне уже не нужен, старый ты глупец! – Отчаяние затопляло мой разум и лишало меня не только сил, но и крох терпения. – Если ты не смог найти ответ сейчас, зная, как я в нем нуждаюсь, то, думаю, более не станешь искать ни одного ответа на любой из моих вопросов. Увы, я понял, что все эти годы меня вел по миру знаний человек, который столь же далек от знаний и понимания мира, как наш прекрасный городок под рукой повелителя всех правоверных от прекрасного Багдада. А потому я просто покину этот убогий домишко и этого убогого человечишку и буду далее идти по жизни в одиночку, справляясь с бедами и самостоятельно находя ответы на собственные вопросы, неважно – легкие они будут или тяжелые.

Саддам лишь пожал плечами. Он был уверен, что это пустая сиюминутная блажь, увы, свойственная всем юным душам. Да, он увидел, что я разуверился в учителе. Но наступит завтра, и я пойму, что это было просто заблуждением, которое вызвали, может, черные пятна на далеком солнце или, быть может, пыльная буря, которая в этот час случилась на просторах далекой страны Кемет…

Однако я был совсем иного мнения. Ибо проговорил:

– Прощай, учитель! Годы, проведенные здесь, многому меня научили. Но сейчас я понял, что уже перерос твою младенческую науку, что более ничего она мне дать не может, а будет лишь красть мое время и иссушать душу.

– Ты уходишь, мальчик? Чем же ты станешь заниматься? Пойдешь к отцу в подмастерья?

Почтенный Саддам думал, что сможет этим простым вопросом удержать меня. Что я, задумавшись о будущем, пойму, что не готов еще в одиночку соперничать с судьбой. Но, увы, в этот раз мудрость изменила ему. А ответ мой, глупый, быть может, столь удивил его, что он просто лишился дара речи.

– О нет, бессильный старик. Зачем мне быть подмастерьем у какого-то глупого кузнеца, пусть он даже и мой родной отец? Зачем запирать себя в четырех стенах с клокочущим горном посредине, если мне открыт весь мир?

Почтенный Саддам поднял на юношу удивленный взгляд. «Должно быть, – подумал он, – я слишком давно живу на свете, чтобы понимать, что движет юными умами. Должно быть, моя мудрость и впрямь истончилась, как бумага, и прорвалась во многих местах, явив миру лишь отрепья глупости…»

– Я стану магом, мой глупый учитель. Я умею уже так много, что смогу этим ремеслом добыть себе и кров, и пропитание. Отцу, конечно, будет неприятно узнать, что я не считаю его ремесло своим, но… Но, думаю, он раньше или позже меня поймет. В этом унылом городке мне тесно и душно. А свобода, которую я избрал, станет для меня законной наградой за все годы, которые провел я в этих пыльных комнатах.

Саддам мог бы многое сказать и о свободе бродяги, и о глупости мага-полузнайки, и о том, каких бед может натворить с юным человеком решение, принятое второпях… Но он, почтенный учитель, промолчал. И сейчас я горько сожалею о том, что этому его молчанию придал совсем иное значение.

Молчал Саддам, разглядывая спину удалявшегося ученика, молчал, когда тот скрылся за поворотом улицы, молчал и тогда, когда собирал книги, разложенные в беседке для сегодняшнего урока. Урока, который немало дал бы магу и врагу Царицы змей, но оказался ненужным для бродячего фокусника, в которого превратился я, глупый Хасиб, всего за один миг.