— Через час мы увидим прекрасную Кордову, — за спинами путешественников прозвучал низкий голос капитана.

Масуд Абд-Алишер, достойный негоциант, кивнул. Он и сам это знал — уже был виден изумительной красоты пятнадцатиарочный мост над Гвадалквивиром, столетия назад выстроенный по приказу императора Августа. Значит, вскоре откроется глазу и порт.

— Ну вот, Шимас, мы и добрались…

— Да, отец.

Шимас был удивлен: в голосе отца отчетливо слышалось волнение. Не в первый раз он, Масуд, отправлялся в путешествие к брату, не раз возвращался домой — в прекрасную Арморику, которая для Шимаса, старшего сына и наследника, была родным домом. Отчего же столь неспокойна душа почтенного купца?

Юноша вспомнил день, когда они покидали замок. Вспомнил печальные глаза матери. Миранда старалась не показать своего беспокойства за мужа и сына — да и отчего, казалось бы, волноваться, если Масуд покидал дом по три раза в год, а Шимас в свои пятнадцать успел уже трижды сходить с китобоями к Зеленой Земле.

Однако сейчас все обстояло иначе. Не к Зеленой Земле на полуночи, а в прекрасную Кордову собирались отец и сын. Юному наследнику замков и поместий Абд-Алишера пришла пора обрести образование, достойное ленд-лордов Арморики. И сделать это можно было лишь там, где уважение к наукам насчитывало века, а уважение к ученым стало нормой жизни.

Сходни с грохотом упали на причал — путешествие на полудень окончилось. Шимас еще только решался покинуть ставший привычным банф, а отец уже торопился к воротам.

— Масуд!

— Алишер!

У распахнутых в город ворот порта обнялись братья Абд-Алишер. Пусть они виделись нередко, но рады были каждой встрече всегда так, будто она последняя. Быть может, оттого, что мир вокруг менялся слишком быстро — и перемены эти заставляли почтенных негоциантов держать ухо востро. Даже здесь, в спокойной и богатой Кордове.

— Племянник! — Зычный голос Алишера, старшего из братьев, перекрыл никогда не смолкающий шум порта. — Что же ты медлишь?

Шимас пожал плечами — и в самом деле, отчего он медлит, отчего не решается ступить на землю страны, коей предстоит на годы стать его домом?

Шаг, другой, третий… Теперь под ногами были плиты причала, истертые тысячами ног. Затем плиты сменились камнями мостовой, тоже истертыми почти до блеска.

— Почтенный Алишер! — Юноша склонил голову в поклоне.

Старший Абд-Алишер гулко расхохотался.

— Малыш! Что за церемонии! Разве не виделись мы этой зимой? Мне показалось, мы даже успели подружиться!..

— Да, уважаемый, виделись… Мне тоже показалось, что подружились… Но разве к лицу племяннику столь большого человека бросаться в его объятия, как глупому малышу?…

Наконец Шимас смог взять себя в руки. Быть может, не совсем, ибо непонятное ему самому волнение все еще соседствовало в душе с предвкушением грядущих перемен. Братья смотрели на юношу с совершенно одинаковым выражением: они словно пытались понять, достоин ли будет Шимас той участи, которую они для него уготовили.

Коляска катила по вымощенным камнем улицам столицы халифата. День клонился к закату, но суета в городе было утренней, словно впереди еще длинный день. Алишер пытался показать племяннику весь город сразу, но для Шимаса и улицы, и площади, и, о Аллах великий, все красотки города сливались в череду цветных пятен. Уже через несколько минут юноша не различал ни лиц, ни зданий, ни звуков, ни запахов.

И лишь когда за ним закрылась дверь комнаты, когда увидел, как слуги внесли сундук с его вещами, он слегка пришел в себя. И только тогда нашел силы признаться самому себе, что всего лишь боится грядущих перемен.

Объяснение всех его тревог оказалось столь простым, что беспокойство тут же покинуло его душу. Теперь он бы мог пройтись по улицам, взглянуть на лица девушек, спешащих навстречу… Быть может, у него бы достало смелости познакомиться с какой-нибудь из них…

Да, теперь Шимас стал самим собой — робеющий гость с полуночи спрятался в самом дальнем уголке души, а ему на смену появился высоченный широкоплечий китобой, на которого заглядывались все красавицы округи. Мир для юноши вновь стал удивительной загадкой, которая каждый миг требовала своего разрешения и каждый миг оборачивалась все новой, еще более удивительной стороной.

Потекли дни. Отец и дядя проводили большую часть времени во встречах с торговцами, в беседах с такими же, как они сами, солидными негоциантами, не делая различий ни из-за веры, ни из-за цвета кожи, опираясь единственно на уважаемое имя и славу купца. Шимас в первые дни сопровождал их, но очень скоро понял, что торговля, увы, не его стезя. И отправился искать ту дорогу, которая предназначена именно ему.

Конечно, можно не упоминать, что в поисках этой самой, только ему предназначенной дороги Шимасу встретилось немало хорошеньких девушек. Однако их нежные улыбки лишь согревали его разум, не трогая душу. Юноша отчего-то чувствовал себя так, словно готовится к каким-то невероятно важным событиям, словно ждет мига, когда ему позволено будет вынырнуть из полудремы спокойного и чуточку скучного существования.

Осень вступала в свои права. Желтели листья, утренний бриз становился с каждым днем все свежее. Вскоре отец отправится домой — в этот раз без него. Ему же, Шимасу, предстоит в ближайшие несколько дней избрать себе те науки, которым он должен будет отдать все свои силы в ближайшие несколько лет.

Юноша целые дни проводил в тиши библиотеки в доме дяди, пытаясь понять, к чему лежит его душа. Но, увы, ответа не находил — ему было интересно все вокруг. Поняв, что здесь ответа не найдет, перебрался в библиотеку рядом с университетом. И там решения не отыскал. Ему равно интересно было слишком многое: разум, словно губка, впитывал и стихи, и чужие наречия, и постулаты философского спора, который за соседним столом вели длинноволосые студиозусы.

«Аллах великий… Но не могу же я изучать все… Для этого не хватит и дюжины жизней…»

Увы, это была чистая правда — для того, чтобы изучить все, уже известное, чтобы поглотить знание, сохраненное в стенах университета и лелеемое доброй дюжиной богатых публичных библиотек, не хватило бы и сотни сотен жизней. Кто знает, сколько бы еще Шимас раздумывал о том, какую в жизни избрать дорогу, если бы не известие, которое само указало ему путь.

Осенний вечер был столь прохладен, что юноша с удовольствием спешил домой — все чаще дом дяди он называл своим домом. В камине весело горел огонь, разгоняя призраки приближающейся непогоды. Оба брата с высокими бокалами в руках сидели у огня и вполголоса обсуждали сделку, которую только что совершили.

Это зрелище было таким мирным, что Шимасу на миг захотелось присоединиться к ним, на миг стать таким же мудрым негоциантом. Но всего на миг. Ибо следом за ним в полуосвещенный каминный зал вошел мажордом.

Оба брата с недоумением взглянули на него — почту обычно доставляли ближе к полудню. Алишер хотел было уже отослать слугу, чтобы не мешал беседовать с братом, но что-то в лице обычно невозмутимого мажордома заставило взять в руки пергамент, скрепленный всего одной печатью.

Сухой щелчок — и красные куски сургуча усеяли мрамор перед камином. Алишер пробежал глазами письмо и без слов передал пергамент брату. Тот стал читать и буквально впился взглядом в строки. Минуты текли в молчании — Масуд снова и снова возвращался к написанному.

Наконец он поднял глаза на Шимаса.

— Матушка… — И больше ни слова произнести он не смог.

Юноша взял письмо из рук отца, но читать не стал: слезы, заструившиеся по щекам Масуда, сказали ему все.

— Надо спешить, отец?

— Поздно куда-то спешить… Читай, сын!

И Шимас послушно опустил глаза к письму. Чем больше он читал, тем сильнее тряслись пальцы, сжимавшие тонкий пергамент. А картина, встающая перед глазами, убивала.

Ибо не было больше у него дома там, на полуночи, в далекой Арморике. Лишь груда обугленных развалин указывала место, где стоял Варденран — замок, принадлежавший предкам матери почти три столетия. Злейший враг семьи, подлый барон Фулкхерст, убил мать и близнецов — младших братьев Шимаса, сжег замок, разорил поместье и изгнал вассалов с веками принадлежащих им земель.

Перед глазами юноши встала страшная картина: дымящиеся недавним пожаром камни, черная копоть на руках старого слуги, мокрая земля, в которой он пытается вырыть могилу для убитой хозяйки. Парадный зал превратился в черные руины, и дождевая вода собирается лужами в выбоинах древнего каменного пола…

— … каменного пола, — прошептал Шимас, — выложенного моими предками в незапамятные времена.

Губы юноши свела гримаса, но слез не было. А вот желание ощутить под пальцами рукоять меча оказалось болезненно необходимым.

— Отец, он должен умереть… Дядя, он должен…

Спазм перехватил горло Шимаса.

Алишер печально кивнул.

— Отец, когда мы возвращаемся?

— Возвращаемся, сын?

— Фулкхерст должен умереть! Завтра же!

— Это невозможно — никакой караван, никакой корабль не доставит нас туда столь быстро…

— Ему нет места среди живых! Я убью его!

Масуд покачал головой:

— Недостойно Абд-Алишеру, подобно ничтожному плебею, мстить грязной твари. А вынашивать планы мести к тому же и неразумно… Это сжигает сердце и иссушает душу.

Шимас поднял на отца глаза — поднял с удивлением. Похоже, что тот вовсе не огорчен. Юноше же казалось, что гнев, клокочущий в его груди, сейчас убьет его.

— Отец?!

— Не кричи, сын. Матери и братьям ты не поможешь — ни местью, ни криком. Надо жить дальше… Жить так, как хотела бы для нас добрая Миранда…

Шимас покачал головой — слова отца, быть может, и мудрые, были для него сейчас страшны своей окончательной бездеятельностью.

— Я убью его! Я должен вернуться в Арморику и сам сокрушить барона де Фулкхерста, человека, разрушившего мой дом и убившего мою мать… этот человек должен умереть…

Абд-Алишеры молча смотрели на юношу, но глаза их были пусты. И тогда к Шимасу пришло решение: теперь он знал, чему хочет посвятить всего себя и для чего должен набраться сил и знаний.

«Не существует закона, который запрещает мне покарать его, никто, кроме меня, не заставит его расплатиться за преступления. Я, Шимас Абд-Алишер, сам позабочусь, чтобы Фулкхерст умер от моего клинка!..»

Перед мысленным взором Шимаса встала картина совсем недавнего прошлого. Тогда отца тоже не было дома — его караван приближался к Лютеции. А сам юноша только что вернулся из путешествия к богатым рыбным полям далеко на закате, куда плавал с людьми с острова Брега. Месяцы, проведенные в море, прибавили ему мускулов на руках и плечах, научили, как жить и работать среди немногословных китобоев.

Матушка, увидев повзрослевшего сына, чуть печально улыбнулась и проговорила:

— Пора искать тебе невесту, малыш…

О невестах Шимас пока, конечно, думал меньше всего — вернувшись домой, он обнаружил, что верховых лошадей украли, стада овец угнали, а на двух старейших вассалов Масуда напали близ Бриньогана и убили их. Пока старший Абд-Алишер был дома, Фулкхерст трясся от страха у себя в замке: купец пообещал в случае чего повесить его за ноги на стене его же цитадели — высокой круглой башни в самом сердце владений. Такому обещанию верилось более чем легко — нередко почтенные негоцианты превращались в жестоких пиратов, не ведавших жалости, особенно к собственным врагам.

Однако в те дни, когда Масуд Абд-Алишер отправлялся в странствие, Шимас, как ни старался, не смог поднять людей против барона. Они были напуганы и осторожны: «Подождем, пока возвратится Абд-Алишер».

Когда же Фулкхерст, донельзя довольный своими «подвигами», явился в замок Варденран, Шимас с матерью встретили его в воротах — рядом с ними стояло четверо слуг с мечами и еще двое с луками наготове. О да, в тот миг семейство Абд-Алишер показалось барону слишком острым блюдом. В бессильной злобе он исходил криком, требуя уплаты дани и обещая сжечь замок вместе со всем, что скрывается за его высокими стенами.

— Приходи, когда хочешь, — гордо сказала тогда мать Шимаса. — Скоро Абд-Алишер будет здесь, уж он тебя приветит. Да и дань до последнего обола заплатит, уж поверь…

Барон тогда расхохотался:

— Ты думаешь, я не слышал того, что ведомо уже каждому глухому бродяге? Он убит в схватке с маврами у берегов Кипра!

Однако, к счастью, тогда это оказалось пустыми слухами. Вернувшийся Масуд смог найти и лошадей, и стада, а самого барона недурно проучил. Тогда Шимас впервые увидел обиталище барона.

Вот что юноша рассказывал об этом матери:

— Фулкхерст — человек хмурый и мрачный, а когда мы ступили в цитадель, лицо его потемнело от ярости, которую он не осмелился выразить открыто. Нас со всех сторон окружали его слуги, но он знал, что, слети с тетивы хоть одна стрела, люди Абд-Алишера сровняют его крепость с землей…

Масуд Абд-Алишер не любил дипломатических тонкостей. Он подошел к столу, за которым сидел Фулкхерст, и куском угля из очага грубо очертил на столешнице контур Бретани. Потом отметил на этой «карте» замок Фулкхерста — рядом с селением Планке, недалеко от моря у Сен-Мало.

Тем же угольком он провел линию с полудня на полночь через всю Бретань, через земли барона.

— Если ты осмелишься поднять руку на кого-нибудь к закату от этой линии, я вернусь и повешу тебя на стене твоего собственного замка.

Лицо Фулкхерста показалось бы любому застывшей маской гнева, смешанного со страхом. Но Абд-Алишер только этого и добивался — не просто разгневать барона, он хотел, чтобы при одном воспоминании тот трясся от страха.

Масуд перевернул стол, голыми руками отломал ножки и отшвырнул их прочь. Поднял столешницу с грубым рисунком и водрузил ее на полку над очагом.

— Пусть остается здесь, — сказал отец Шимаса. — Если я услышу, что ты велел ее снять, то вернусь повидаться с тобой. Ты понял?

Фулкхерст еле выдавил, не разжимая окаменевших челюстей:

— Понял.

С того дня каждый раз, возвращаясь из плавания, старший Абд-Алишер осведомлялся о столешнице, и каждый раз ему сообщали, что она на месте. Фулкхерст обречен был день за днем сидеть лицом к этой доске и глядеть на безмолвное напоминание о своих трусости и слабости, не в силах хоть что-то изменить.

Вся округа надеялась, что у Фулкхерста хватит ума больше не мечтать о Варденране. Однако, выходит, надежды эти оказались пустыми: глупый барон при первом же удобном случае поспешил отправиться со своей бандой на закат, дабы наверстать упущенное.