– Бабушка, его нигде нет. Он исчез вскоре после представления… И до сих пор его кошма пуста, а сундук так и стоит распахнутым. Вскоре начнутся сборы, но я даже не знаю, где искать нашего мага.

– Говоришь, кошма пуста, а сундук стоит распахнутым… Это плохой знак, девочка. Значит, он собирался второпях, и это было еще вчера.

– Должно быть, так и было. Но куда же мне теперь бежать?

– Я думаю, малышка, надо начать с того, чтобы осмотреть, все ли его вещи на месте.

– Зачем?!

– Если на мальчика напали воры, то мы не найдем в его сундуке ни гроша, если какой-нибудь знатный человек пригасил его дать представление дома – мы не увидим ничего из его колдовской утвари…

– Я поняла, бабушка.

– Займись этим, детка, пока я раскину на картах судьбу этого безумца.

Малика бросила на старуху всего один взгляд, но какой! Воистину, ему было бы под силу испепелить камень, и притом немаленький. Но и старая Кара была из того ж теста – она лишь усмехнулась.

И вскоре цыганка уже знала ответ. Он ей так не понравился, что засаленная колода опять легла в ее ладонь, чтобы вновь упасть картинками вверх. И вторая попытка показалась старухе столь же неудачной. А потому она в третий раз разложила карты – в самом верном и самом большом раскладе.

– Ай-яй-яй, – покачала головой старуха.

– Что случилась, бабушка? – спросила Малика.

– Рассказывай сначала ты, детка. Что ты нашла?

– И вся одежда Хасиба на месте, и вся колдовская утварь. Я не нашла лишь его плаща. Но зато нашла вот это.

И девушка вытянула ладонь, на которой устроился толстый кошель.

– Открой его, девочка.

– Но это же Хасиба!..

– Открывай смелее. Ничего не случится, если ты просто заглянешь внутрь.

Малина высыпала на ладонь золотые, и они заиграли в утреннем свете твердыми гранями.

– Значит, это были не воры и не богатей, который хотел бы посмотреть на фокусы моего прекрасного Хасиба еще раз…

– Да, девочка, не воры и не богачи… Это была женщина. Более того, женщина столь знатная и столь страшная, что даже мне, старухе, видевшей в своей жизни неизмеримо много, становится не по себе от одного лишь взгляда на карты.

Глаза Малики стали наполняться слезами.

– Да, малышка, это так. Боюсь, наш балаган никогда уже не увидит фокусника Хасиба, как не увидишь его и ты… Но он, как видишь, оставил тебе дар. Да к тому же и не один. Не плачь, моя маленькая. Жизнь столь удивительна, что нет смысла заливать ее слезами именно тогда, когда она раскрывает перед тобой новую свою страницу.

Не так и далек был Хасиб от своей былой возлюбленной. Но он уже не помнил о ней. Он забыл и многое иное. Лишь это страшное видение осталось перед его мысленным взором. Да еще Анаис-царица, в мгновение ока потерявшая всю свою прелесть.

– Что это значит, червяк? Ты решил отступить?

– Нет, моя греза. Я ничего уже не решаю. Если хочешь, мы станем супругами прямо сейчас. Но от видения я избавиться не в силах. Как не в силах избавиться от знания, что ты будешь лишена жизни ударом дамасского кинжала. И произойдет это после того, как ты проведешь самую прекрасную в своей жизни ночь страсти.

– Это все просто глупые отговорки. Но у меня есть возможность проверить, правду ли ты мне говоришь. В тот миг, когда на жертвенном камне я выну сердце из твоей груди, мне откроется истина. И горе тебе, если ты мне соврал.

– О нет, Царица, – покровительственно усмехнулся Хасиб. – Никакого горя уже не будет – ведь я обычный человек. И когда ты достанешь сердце из моей груди, я уже буду мертв. И потому недостижим для твоего гнева.

– Ну что ж, ничтожный человечишка. Вот так мы и проверим, что истинно и что ложно. Думаю, под ударом каменного ножа ты станешь сговорчивее!

– Я же сказал тебе, глупая ты женщина, что не отказываюсь ни от чего. Но предупреждаю тебя, что ни мое согласие, ни мой отказ ничего не изменят – ни мне, ни тебе не править, ибо ты будешь убита, а себя в твоем будущем и твоем царском зале я не видел вовсе.

– Ты, несчастный безумец, посмел назвать меня глупой женщиной?! Ты осмелился сравнить меня с прахом у собственных ног?!

– Ну вот. – Хасиб невесело усмехнулся. – Мы еще даже не предстали перед имамом, дабы он скрепил наш союз, а ты уже устаиваешь мне скандал…

У Анаис от гнева просто перехватило дыхание. Она-то надеялась, что ее слова о каменном ноже и жертвенном камне испугают юношу, вернут ей ореол величия… Но добилась она совсем иного – ее возлюбленный возвысился над ней, поднявшись и над ее гневом, и над собственным, должно быть, немалым страхом. Некая отрешенность появилась в лице юного Хасиба.

И в этот миг вспомнились Анаис слова ее отца: «…Он должен быть готов отдать свою жизнь без трепета и страха, без сожаления, гнева или без корысти…» Жертва! Та самая жертва, которая поможет ей, Царице змей, возвыситься над всеми своими сестрами и братьями, став Повелительницей гигантов.

«Ну что ж, ничтожная пыль у моих ног! Я надеялась, что наша ночь подарит нам обоим великое будущее. Но подарит она его лишь одной мне!»

– Я? Я устаиваю тебе скандал? О нет, ничтожный! Мне, великой Царице, не пристало устраивать скандал какому-то фальшивому пророку, балаганному шуту…

– Но почему же ты не так давно предлагала этому пророку и шуту свою царственную руку? Не надо, Анаис, не гневайся на судьбу! Это не я, воистину ничтожный, а она, мудрая и всесильная, отбирает у нас те дары, которыми мы пытаемся распоряжаться.

– Ты забываешься, прах у моих ног…

– О нет, прекрасная греза. Я лишь говорю тебе то, что думаю. Пусть время, ибо за ним всегда последнее слово, рассудит наш спор. А я с удовольствием приму любое твое решение.

Анаис на миг захотелось вернуться к началу этого страшного разговора, более того, ей захотелось, чтобы его и вовсе не было. Чтобы остался лишь кивок Хасиба и ее, Анаис, радость, что все устроилось и быстро и легко. Но отрешенность в глазах Хасиба говорила, что теперь она уже не властна над его судьбой…

– Ну что ж, юный человечек, да будет так. Я тоже положусь на судьбу. Тебе же осталось считать часы до того мига, когда каменный топор откроет твою грудь, дабы я добыла из нее твое лживое сердце.

«Аллах всесильный! Вот все и решилось… Ну что ж, учитель, я не посрамил твоего имени и твоей чести, я не предал твоих целей. Я не стану мужем Царицы, не дам жизни никому из ужасных ее потомков. Более того, быть может, мое видение было пророческим, и она, твоя цель, Царица змей, некогда все же падет смертью, пусть и не от твоей руки…»

Воистину без трепета и страха, без сожаления, гнева и корысти всходил на истертые ступени к древнему, черному от крови жертвенному камню Хасиб. Ясный день дарил ему мгновения столь полного наслаждения этим миром, что сейчас юноша и не думал о том, что эти мгновения станут последними в его жизни.

Более того, в глубине его души жило торжество – торжество от того, что имя учителя, не произнесенное вслух, не было очернено и на миг; что цель учителя, быть может, еще и не близкая, но была осуществима; что он, Хасиб, пусть и не стал самым лучшим из учеников, но, без сомнения, не стал и предателем.

Анаис, прекрасная в своем человеческом облике, и решительная, как самая страшная из ее подданных, шагала следом за ним. Она удивлялась, сколь тверды шаги этого юноши, поражалась тому, сколь гордо выпрямлена его спина, и недоумевала, почему же ни тени страха не мелькнуло в его глазах. Ибо вершина пирамиды была не просто ужасна – она могла вызвать панический, животный, непобедимый разумом страх.

Черные потоки засохшей крови, что проливалась на этом камне тысячи и тысячи раз, запеклись навеки, огромные ступени были исцарапаны когтями, которые принадлежали существам столь гигантским, что это не умещалось в человеческом воображении… Но Хасиб спокойно взбирался вверх по этим ступеням, улыбаясь каким-то своим, далеким от нынешнего мига мыслям. И видно было, что его не в силах испугать или смутить вообще ничто.

Наконец черный жертвенный камень предстал во всей своей отталкивающей красе. Его бока были испещрены изображениями, которые некогда оставили на нем племена, считавшие ее, Анаис, отца, Кетсалькоатля, своим добрым повелителем и защитником. О, он их защищал, он ими повелевал, но не более, чем повелевал своими истинными подданными – всеми чудовищами и гигантами мира. Широкий желобок окружал камень, а тяжелый каменный нож, столетия назад заточенный до немыслимой остроты, по-прежнему лежал неподалеку.

– Готов ли ты, ничтожный глупец? – спросила Анаис. Она все еще надеялась, что ей удастся вернуть согласие Хасиба, пусть и испугав юношу до последней степени.

– Я готов ко всему, сладкая греза!

– Так, значит, ты готов и стать моим спутником?!

– О да, я говорил тебе, что не отступлю от своего слова. Но, увы, это ничего не изменит – и ты по-прежнему не в силах будешь подарить мне ни бессмертия, ни долгих лет, ни даже самой жизни…

– Зато я могу ее у тебя отнять! – в бессильной злобе воскликнула Анаис, поняв, что ничего не добилась и, напротив, потеряла его, Хасиба, навсегда.

– Ну что ж, отнимай. Я отдам ее тебе без страха, ибо так смогу не посрамить чести человека, одно имя которого значит для меня куда более, чем все твои обещания и самые сладкие клятвы.

Анаис не понимала, что происходит. Обычно побуждения людей вполне объяснимы. Но этот юный безумец, готовый ради какого-то никчемного имени отдать жизнь!.. Нет, ей этого было не понять.

«К счастью, он не стал моим мужем. Хотя, надеюсь, его бесстрашие сослужит мне добрую службу!»

– Ну что ж, человечек, тогда обнажи грудь, дабы я смогла достать из нее твое сердце!

– Ну что ж, оно тебе не принадлежало… И потому ты сейчас ничем не лучше полуночного вора, только тебе, никчемной, не нужен мой кошель.

Хасиб спокойно сбросил рубаху и встал перед девушкой. Та занесла нож.

– Прощай же, мой добрый учитель, великий Саддам. Да свершится в веках твоя ц…

И более ни слова Хасиб произнести не успел. Ибо, услышав имя своего злейшего врага, Анаис нанесла юноше удар такой силы, что пронзила и само его сердце – спокойное, бестрепетное и верное.