Избранница Шахрияра

Шахразада

Однажды, бороздя просторы океана, наследный принц Шахрияр спас девушку необыкновенной красоты и сделал ее своей возлюбленной. Он и представить себе не мог, чем обернется для него эта встреча… с самим Злом. С тех пор он каждую ночь призывает в свою опочивальню новую деву, чтобы с первым солнечным лучом казнить свою избранницу. И не будет спасения от этого проклятия, пока не придет черед дочери визиря Шахразады…

 

© Подольская Е., 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2011

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru )

 

* * *

– Воистину, сын мой, если ты не женишься сейчас, ты не женишься никогда!

– Увы, добрейший мой отец, значит, я не женюсь никогда…

– Глупец! Как смеешь ты такое говорить?! Ты – наследник необозримых земель, будущий властелин всего под этим небом, человек, покоряющийся одному лишь Аллаху всесильному и всемилостивому!

– Отец, прошу тебя, умерь свой пыл. Не стоит кричать на меня, да еще при открытых окнах. Тем более что я действительно и наследник, и будущий властелин…

– О, я несчастнейший из отцов! Ну почему Аллах сделал моим наследником строптивого и несговорчивого Шахрияра, а не разумного и послушного Шахземана?

– Увы, добрейший мой отец, Аллах всесильный не услышал твоей молитвы. Я думаю, что и сейчас он не слышит твоих слов, как бы сильно тебе ни хотелось назвать моего умного братца будущим властителем наших бескрайних земель…

– А брат-то тебе чем не угодил?!

– Отец, во имя любви, которой всегда была так сильна наша семья, прошу, не кричи на меня. Брата своего я люблю и уважаю, ибо он достоин и любви, и уважения. Но я другой. Быть может, я заслуживаю не меньшей любви и не меньшего уважения, чем он. Но… Но ему повезло больше.

– Повезло, сын мой? – Халиф в первый раз с начала разговора заговорил тихо.

– Конечно, отец. Ему очень повезло, ибо он родился младшим сыном, не наследником. Он мог выбирать, что ему делать, чему обучаться, о чем тревожиться. Ему никто и никогда не говорил, что его поведение недостойно будущего правителя и властелина.

– Разве это везение? Он на целых четыре года моложе тебя, и сам Аллах всесильный не позволил бы ему стать правителем.

– Ах, отец мой, веришь ли ты в то, что говоришь? Тебе ли, мудрому халифу, властителю блистательной Кордовы, не знать, сколь извилисты пути, которыми юноши приходят к власти! Мне же остается благодарить Аллаха всемилостивого именно за то, что разум нашей семьи, ее мудрость – мой младший брат Шахземан – никогда не готовился стать правителем. И потому смог и сохранить ясный ум, и во сто крат преумножить знания, какими с ним делились наши наставники. И пусть так будет и впредь: Шахземан, мудрый и спокойный, станет моим первым советником в тот самый миг, когда я взойду на трон.

– Сын мой, ты говоришь не о том…

– Не о том? Отчего же?

– Да оттого, упрямый ты ишак, что властителем блистательной Кордовы не может стать юноша, не обретший семьи! Никогда еще не бывало, чтобы на трон восходил халиф, обремененный заботами и гаремом, но лишенный жены и детей!

– О Аллах великий! Значит, я буду первым.

В покоях повисла тишина. Она была густой и душной, как старый мед. Она убивала остатки сыновней почтительности и отцовской любви, давила на разум и глушила чувства.

Первым очнулся юноша. Хотя, быть может, его привел в себя крик муэдзина, призывавшего к вечерней молитве.

– Отец, прости меня, недостойного сына. Но от своего не отступлюсь: я женюсь лишь тогда, когда душа моя сделает выбор. Не ты, достойнейший и заботливейший отец, и не толпа свах и советчиков.

Халиф лишь покачал головой.

– Отец, пожалуйста, согласись со мной. Первый твой внук родится у Шахземана – любящего мужа и почтительного сына. К счастью, вы с моей доброй матушкой, да хранит Аллах долгие годы ее мудрость и кротость, благословили этот брак. Пусть брат мой, а не я, первым даст продолжение нашему роду. Пусть все вокруг считают это недостойным или недальновидным… Но ты, отец, должен понять меня: я хочу лишь одного – любви, похожей на твою. Ибо не могу припомнить женщины лучше, добрее, мудрее и прекраснее, чем моя матушка – твоя любимая жена.

– Ты многого не знаешь, сын мой, – вполголоса проговорил халиф. – Есть тайны, которые не открывают никому, даже собственным детям.

– О нет, отец, мне не нужны тайны! Матушка моя, к счастью, еще не предстала перед Аллахом всесильным. И ее смех, и ее разумные речи, и то, какими глазами она всегда смотрит на тебя, – все это памятно мне с первых дней моей жизни. И я хочу для себя такой же доли: хочу найти женщину, которая походила бы на нее, мою любимую матушку, пусть и не внешне.

– Я устал от тебя, сын. – Халиф тяжело вздохнул. – Да будет так! Пусть окрестные властители назовут меня глупцом, пусть решат, что я презрел вековые устои… Поступай как знаешь. В конце концов, скоро ты станешь халифом, пусть и неженатым. Мое же дело молчать и не лезть с глупыми старческими советами к молодому и сильному правителю.

Шахрияр со слезами взглянул на отца. Как сильно сдал почтенный Мехмет! Некогда он носил гордое имя «Лев Кордовы» и был мудрым властителем и любящим отцом, заботливым мужем и достойным соперником. Сейчас же совсем седой старик скорее лежал, чем сидел, со всех сторон обложенный подушками.

– Благодарю тебя, мудрейший и справедливейший из отцов.

– Не благодари, глупец! Просто обещай мне, что более ничем ты не дашь повода нашим недругам упрекнуть повелителя великой Кордовы и правителя прекраснейших земель под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого, кроме того, что он холост!

– Я клянусь тебе в этом, отец. Как поклялся когда-то, что женой моей станет лишь та, без которой я не смогу дышать и смотреть на мир.

– Упрямый осел, – прошептал халиф.

 

Свиток первый

За год до ссоры

Тишина объяла пышный сад. Двое, держась за руки, беседовали в густой тени старой магнолии. Вокруг не было ни души, но беседовали они столь тихо, что подслушать их могли лишь привидения, которые от скуки уже давно покинули сад у старой университетской колокольни.

– Нет и не будет в целом мире женщины прекрасней и желанней тебя, моя Герсими!

Девушка покраснела и опустила глаза. А Шахземан продолжил:

– Удивительной была наша встреча! Я помню ее так, словно это произошло вчера. И чувствую, что тот миг, когда наши глаза встретились, не забуду до конца дней своих. А потому, свет моей души, позволь назвать тебя своей суженой и просить у твоих благородных родителей согласия на наш брак.

– Но, быть может, сначала стоило бы спросить у меня, согласна ли я быть твоей женой, Шахземан?

Лукавые искорки плясали в глазах девушки, но Шахземан вдруг стал необыкновенно серьезен.

– О мудрейшая, ты права. Ведь я, плененный сладостными мечтами, вовсе не подумал, что ты можешь быть ко мне холодна…

Герсими звонко рассмеялась.

– Глупенький! Я? Холодна к тебе? Неужели ты не чувствуешь, что значишь для меня?

– Чувствую, моя мечта. Чувствую и знаю. Но тогда зачем же мне спрашивать у тебя согласия? Зачем сотрясать воздух, если ответ уже известен?

– Быть может, для того, чтобы я могла признаться тебе, любимый, в своих чувствах. Признаться вслух. Так, чтобы не только ты услышал об этом. Чтобы об этом узнали ветер и солнце, скалы и весь мир вокруг. Чтобы об этом узнал и твой Аллах всесильный. Ведь он должен это услышать от меня самой.

– Малышка, Аллах потому и всесилен, что читает в душах человеческих, как в открытой книге.

Герсими улыбнулась.

– Пусть так. Но я все же скажу, что люблю тебя, мой принц, и мечтаю стать твоей женой.

Шахземан наклонился и поцеловал тонкие пальцы своей избранницы.

– Да будет так. Отныне ты моя жена. Но все же, прекраснейшая из дочерей рода человеческого, как же мне встретиться с твоими благородными родителями? Ведь негоже называть девушку своей женой, не спросив их согласия.

– Они будут согласны, любимый, поверь.

– Откуда ты знаешь это, маленькая колдунья?

Девушка без улыбки посмотрела на юношу.

– Я знаю это. Ибо во всякий миг жизни чувствую своих родителей, слышу их мысли и знаю, что они точно так же слышат меня.

Посерьезнел и Шахземан.

– Воистину можно позавидовать такой близости ваших душ, моя прекрасная. Счастлив человек, который может сказать такое о себе и своих детях.

– Ты прав, любимый, мы счастливы этим. Вот только мои родители… Они не люди.

Шахземан вскочил. Ему вдруг показалось, что в этот весенний полдень, напоенный приближающимся летним жаром, ворвался суровый зимний ветер. Такой холодный, какой Шахземан ощутил лишь однажды, в те дни, когда отправился к далеким белым скалам на охоту за китами.

– Не люди? О Аллах… Они уже мертвы, и души их предстали перед Высшим престолом? Прости меня, Герсими.

Девушка покачала головой, и ее светлые локоны заструились по плечам.

– Ты зря извиняешься, мой друг. Родители мои, к счастью, не мертвы. Более того, думаю, они никогда не умрут. Ибо они не смертные люди, они боги.

Шахземану показалось, что земля уходит у него из-под ног, и он опустился, почти упал, на жесткую скамью.

– Боги, сказала ты?

– Но почему тебя это удивляет, мой любимый? Моя матушка, прекрасная Фрейя – богиня красоты и покровительница магии. У меня есть сестра Хнос, матушка называет ее своим драгоценным камнем. Об отце матушка говорить не любит, но мы все же знаем о нем, иногда слышим его. Так было всегда, с первого дня моей жизни.

Шахземану вдруг захотелось, чтобы этого разговора не было вовсе. Чтобы белокурая красавица Герсими, украшение его жизни, ничего еще не успела сказать о своих близких.

– А вот теперь тебе захотелось вернуться в тот миг, когда ты только собирался встретиться с моими родителями, – вполголоса заметила Герсими и подняла на него ясные синие глаза.

О да, Шахземан не раз удивлялся этой необыкновенной прозорливости своей возлюбленной. Удивлялся он и тому, сколь мудра эта юная дева, сколь она спокойна и несуетлива, сколь наблюдательна. Временами, что греха таить, это всезнание настораживало Шахземана; сейчас он не мог понять, что его так испугало, – ведь мудрость, спокойный разум и широту знаний он, Шахземан, почитал первыми из добродетелей человеческих.

«Что ж, Шахземан, глупый принц, – пронеслось в голове юноши, – тебе придется смириться с тем, что твоя любимая все о тебе знает. Что она дочь великой богини и в ее жилах течет кровь вечности…»

– О нет, – Герсими покачала головой, – я не знаю о тебе всего, да и не могу этого знать. Хотя я и в самом деле дочь богини, дарующей любовь и плодородие, и в моих жилах течет кровь вечности.

И в этот миг на Шахземана снизошло удивительное спокойствие. Он понял, что можно быть всегда откровенным и не бояться при этом, что его избранница поймет все превратно. Можно позволить себе быть самим собой и радоваться каждому мигу такой полной близости, потому что перед ним именно та, с которой его роднит не просто сиюминутное вожделение, не миг страсти, а вся душа целиком, все мысли и все чувства.

– О Аллах великий! – Шахземан готов был петь от счастья. – Воистину, не может быть подарка большего, чем ты даровал мне, соединив с этой удивительной девушкой.

Герсими нежно улыбалась. Да, она с легкостью читала в сердце своего любимого, но все же опасалась сегодняшнего разговора и оттягивала его, сколько могла. Увы, она понимала, что могут сказать люди, узнав, кто она такая. Помнила она и слова глупца Вальда, возжелавшего ее и сбежавшего, едва она рассказала о своей великой матери.

«Как же ты права была, сестричка, подарив мне терпение. Не зря же ты именно его называла главной женской добродетелью. “Потерпи немного, малышка Герсими, – говорила ты, – и твоим избранником станет мудрый и сильный, честный и мужественный человек…”»

Шахземан взглянул в лицо любимой.

– Но все же, моя звезда, когда я смогу коленопреклоненно просить твою матушку о том, чтобы она даровала мне счастье, разрешив назвать тебя своей женой?

– Как только ты наберешься смелости, чтобы предстать перед великой богиней, мой принц.

Сердце Шахземана вдруг часто забилось. «Вот он, тот самый миг. Сейчас решится вся моя жизнь… Если у меня достанет смелости…» Юноша глубоко вдохнул и решительно ответил:

– В любой миг, моя греза. В любой миг, когда прекрасная твоя матушка позволит мне это.

Тишина, казалось, стала текучей, как молодой мед, и густой, как сладкая патока. Двое смотрели друг на друга и молчали. В солнечных лучах, пробивавшихся сквозь не по-весеннему густую листву, танцевали пылинки. И тут раздался голос. Глубокий и волнующий женский голос, он звучал, казалось, со всех сторон:

– А он смел, твой избранник, девочка. Смел и отважен. Он не нашей веры, но наш духом. Этот сын человеческий будет тебе прекрасным мужем.

Из солнечных лучей соткалась, возникла обворожительная, прекрасная женщина. Каждое ее движение источало невиданную красоту – сильную и спокойную, ненавязчивую, но столь притягательную, что невозможно было отвести глаз.

– Матушка, – прошептала Герсими, – как давно я тебя не видела!

И девушка зарылась лицом в платье красавицы Фрейи.

– Моя доченька, моя маленькая мудрость, – прошептала та. – Мое сокровище…

Шахземан удивился тому, как Фрейя сейчас была похожа на обыкновенную женщину: как просты ее движения, как ласково гладит она свою дочь. Удивился и обрадовался, ибо понял и почувствовал, сколь велика и щедра любовь, что соединяет мать и дочь.

«Воистину, дитя, взращенное такой любовью, сможет дарить ее и получать сторицей».

– Так и есть, юный принц, – великая Фрейя поверх головы дочери взглянула Шахземану в лицо. – Только тот, кто вырос в любви, сможет нести любовь другим, дарить ее и вознаграждать ею. Помни об этом и сейчас, и в те дни, когда будут расти ваши дети.

– Матушка… – начала Герсими.

– Да, моя красавица, ты поняла меня верно. Я рада, что твоим избранником стал принц Шахземан. Он умен, хотя и совсем молод. Я вижу, что его мудрость будет много лет служить добру и миру.

– Благодарю тебя, мудрейшая. – Шахземан поклонился так низко, как только мог.

– Не благодари меня, мальчик. Не я подарила тебе пытливый ум и мудрую душу, не я дала тебе мужество и терпение.

– Прекраснейшая, ты просто подарила мне счастье, даровав своей дочери всю силу и красоту, отвагу и спокойствие, на которые способен человек.

Фрейя улыбнулась. Должно быть, она многое могла сейчас сказать, но решила, что слова мало что будут значить для Герсими и ее избранника.

– Мне пора, малышка. Самое главное я тебе уже сказала.

Богиня сделала несколько шагов из уютного зеленого полумрака.

– Будьте счастливы, дети мои. И всегда помни, Шахземан: чудо любви столь хрупко, что надо его беречь, словно оно создано из лепестков розы. Чудо это столь жадно, что ему нужно отдавать всю душу и все силы. И тогда оно вознаградит вас так, как не может наградить ни один владыка в мире, как бы богат и щедр он ни был.

– Я запомню это, великая. Клянусь тебе.

Богиня, отступив, растворилась в солнечных лучах. Но Шахземан, переполненный чувствами, повторил ей вслед:

– Клянусь.

 

Свиток второй

– О Аллах всесильный, девочка, чего ты боишься?

– О муж мой, свет очей моих! Я боюсь входить в этот дом, я боюсь переступать порог дворца…

Шахземан рассмеялся.

– И это говорит самая смелая из девушек, дочь великой богини, земное воплощение мудрости, дева, дарующая мужество великим воинам!

Девушка сердито стрельнула в него взглядом:

– Не смей никому говорить об этом! Это же тайна!

– Но здесь никого нет. Мы войдем через калитку для торговцев. Никто и думать не смеет, что невестка великого халифа, Льва Кордовы, решит войти в свое новое жилище через вход для челяди. Оглянись – вокруг ни души. Ну же, смелее!

Герсими толкнула калитку, и та, пропев едва слышную песню, открылась. Девушка подумала, что так должна открываться дорога в сказку. Во всяком случае, то, что открылось ее взору, было поистине сказочным.

Заходящее светило изливало душный зной на уставший за день город. Но на девушку пахнуло влажной прохладой – таким бывает полдень у водопада высоко в горах. Сотни роз всех оттенков, от кремового до темно-пурпурного, окаймляли дорожки из почти черного, старого камня. Плеск водяных струй далеких фонтанов доносился словно шепот призраков. Волшебная прохладная тишина опустилась на плечи Герсими шелковым покрывалом. Девушка сделала шаг, другой…

Шахземан хотел было сказать девушке что-то, ободрить. Но вдруг его охватило совсем неведомое ощущение: он почувствовал прикосновение бархатных башмачков к старым камням дорожки, ощутил, как кружится голова от запаха роз, как невероятно страшно подходить все ближе к логову дикого зверя – самого Льва Кордовы.

«О Аллах! Это же мысли моей крошки… Как же ей страшно!» – успел подумать Шахземан, и тут ощущение ушло, юноша увидел привычный Восточный двор теми же глазами, какими смотрел на него всю свою жизнь.

Герсими, закусив губу, осторожно ступала по камням. Она почти кралась, как может красться вор или лазутчик.

«Или маленькая девочка, напуганная глупыми россказнями страшных стражников…»

Словно услышав мысли Шахземана, девушка прошептала:

– Я уже почти не боюсь, мой принц.

Но голос ее предательски дрожал, дрожали и пальчики, придерживающие тонкую шаль у самых глаз.

– Звезда моя, моя любовь, ничего не бойся! Помни, что ты теперь моя жена. И здесь тебя встретят, как подобает встречать царственную особу.

Герсими подняла на юношу огромные испуганные глаза:

– Встретят, мой принц?

– Малышка, ты не хотела, чтобы мои близкие знали о наших встречах. Они не знали о них. Ты не хотела, чтобы они знали о том, что ты согласилась стать моей женой, – они не знали и об этом. Ты захотела, чтобы на нашей свадьбе не было никого, – и ты помнишь, что запись в Большой книге Кордовы о появлении нашей семьи сделал главный имам собственноручно, а заверил эту запись его помощник, который не видел ни меня, ни тебя.

– Я помню, – кивнула Герсими. – Он сидел за ширмой и, должно быть, только слышал наши голоса.

– Но я не могу не представить тебя, мою любимую жену, своей матушке и своему отцу!

– И теперь нас ждет страшная кара… – Голос девушки, и без того едва слышный, теперь уже не звучал, а лишь угадывался.

– О нет, глупышка! – Шахземан рассмеялся, подумав, что хорошо знать чуточку больше, чем гласит молва. – Нас ждет пышно накрытый стол, нас ждет матушка, которая расплакалась от счастья, узнав о нашей свадьбе. Нас ждет отец, который пробурчал, что давно уже пора привести в дом умную женщину под стать его, халифа, жене. Нас ждет мой старший брат Шахрияр – наследник Великого халифата, несчастный, который должен свято блюсти все традиции, сколь бы глупы они ни были.

– О, если бы это было так…

– Но это так, моя греза! Мне ли не знать своих близких!

«К тому же я сам видел, как радостно хлопочет матушка, как она отдает распоряжения и сама выбирает ковры, покрывала и занавеси в наши покои, наши семейные покои…»

От одних этих мыслей голова Шахземана сладко кружилась. Он предвкушал радость новой, семейной жизни так, как это дано только юным и безумно влюбленным. Но предчувствовал он и наслаждение обретением ближайшего друга – человека, который будет смотреть на мир теми же глазами, которыми смотрит сам…

Не говорил Шахземан своей любимой лишь о том, что ему было совсем нетрудно держать слово и ни о чем не рассказывать близким. Ведь он был младшим сыном, не наследником. Над ним не довлели с самого рождения условности и традиции, он мог выбирать себе стезю по вкусу, друзей по сердцу и любимую по душе.

– Моя душа говорит, что ты прав. Но разум велит опасаться всего в этих страшных стенах.

– Не бойся, моя красавица. Эти стены вскоре станут тебе родными и совсем не страшными. К тому же я всегда буду рядом.

– Всегда-всегда? – совсем по-детски переспросила Герсими.

– Всегда-всегда, – кивнул Шахземан. – Во всяком случае, до того дня, когда меня призовет на службу мой старший брат. Ибо в тот день, когда Шахрияр взойдет на трон и станет Шахрияром Третьим, я стану его первым советником.

– Первым советником… – почему-то грустно повторила Герсими.

– Да, ибо так заведено, что младший брат халифа обретает место рядом с троном старшего брата. Некогда мудрейший из мудрых, первый советник Мехмета Первого – первого халифа Кордовы – дал своему правителю такой совет: возвысить младшего сына столь же высоко, как и старшего, наследника. Ибо это есть единственный способ дать обоим вкусить горького и тяжкого бремени власти. Лишь тот, кто с малолетства знает, какая тяжесть ложится на плечи владыки, способен отказаться от коварных мыслей о захвате власти.

– И что, это помогает?

– Чаще всего помогало. Были, конечно, и неразумные, желавшие во что бы то ни стало называться властителями. Были и те, кто, не имея собственного разума, становились марионетками в руках коварных царедворцев… Однако совет пошел на пользу, и вот уже четыре сотни лет, как младший брат не посягает на место старшего.

Первый из уроков дворцовой мудрости лишь начался, а тропинка, по которой шли Шахземан и Герсими, уже закончилась у высоких дверей палисандрового дерева, сплошь покрытых изящной резьбой.

Шахземан распахнул их, и Герсими ахнула, ибо ожидала чего угодно, но только не того, что увидела.

Всего в двух шагах от нее возвышался, улыбаясь, сам Лев Кордовы, великий халиф Мехмет. За его спиной приветливо взирала на них красавица в темно-вишневом бархатном платье, а рядом с ней стоял юноша, высокий, крупный, совсем не похожий на Шахземана.

– Матушка… – растроганно проговорил Шахземан. – Отец! Брат мой!

Халиф гулко и раскатисто рассмеялся.

– Что, удалось нам напугать вас, юные лазутчики? Хотели тайком пробраться в свои покои?

Шахземан лишь качал головой, и Герсими с удивлением увидела слезы умиления в глазах мужа.

(Потом, поздно вечером, когда влюбленные наконец остались одни, Шахземан сказал:

– Это было настоящее чудо, Герсими! Отец мой, всегда такой строгий, почитающий ритуалы и традиции, вдруг повел себя как простой смертный, не обремененный властью и положением. Понимаешь, он стал просто радушным хозяином, любящим отцом – просто обыкновенным человеком! И стал он в этот миг на добрый десяток лет моложе.

– Должно быть, мне повезло, – прошептала Герсими, все еще не пришедшая в себя от пережитого волнения.

– Нет, малышка, это было не везение! Это было настоящее, подлинное чудо!)

Замешательство продлилось совсем недолго. Халиф, увидев, как испугана его невестка, приобнял ее за плечи и произнес чуть тише:

– Добро пожаловать, дитя наше! Теперь это твой дом… Войдите же, и возрадуемся вместе тому, что семья наша пополнилась!

Прекрасная Джамиля, мать Шахземана, нежно поцеловала в щеку Герсими.

– Здравствуй, дочь моя! Воистину прекрасен этот день, ибо теперь у меня есть и дочь!

Девушка не верила своим глазам, не верила своим ушам. Хотя, быть может, для начала надо было бы не верить сплетням и пересудам, которыми всегда полны столицы. Ибо нет темы более сладкой для любого подданного, чем скандалы и ссоры в семье правителя.

Но сейчас перед Герсими была настоящая семья – дружная, светящаяся радостью, где все любят друг друга. «Какое счастье, – пронеслось в голове девушки, – что теперь эти прекрасные люди будут моей семьей!» Сердце Герсими пело: она почувствовала, что этот дом вскоре станет ее настоящим домом, а люди, которые окружали ее, – ее семьей.

И пусть всех нас в этой жизни ждут невзгоды, но сколь щедр бывает Аллах всемилостивый, если дарует нам подобные мгновения счастливого прозрения!

Шахземан, конечно, не догадывался о чувствах жены. Он просто наслаждался редкими мгновениями, когда его отец был просто отцом, а брат – просто старшим братом.

Беседа за праздничным столом текла спокойно; халиф расспрашивал свою невестку, а та, преодолев первое волнение, отвечала так, будто подобная беседа была для нее обычной и привычной.

– Уже много лет, повелитель, я живу в прекрасной Кордове. Моя матушка привезла сюда нас с сестрой, когда мы были еще совсем крошками. Мы росли под присмотром мудрой нянюшки, которая отдавала нам всю душу и всю любовь.

– А твой отец, малышка? Где он? Жив ли?

Шахземан с некоторой тревогой прислушивался к расспросам, все ожидая того мгновения, когда Герсими проговорится. Но девушка лишь ответила, что отец ее жив, хотя давно уже дела держат его вдали от семьи.

– Должно быть, горько жить вдали от семьи, моя девочка, – сочувственно проговорила Джамиля.

– Горько, добрая повелительница, – кивнула Герсими.

– Называй меня матушкой, девочка. Мне это будет приятно, а твою мать, надеюсь, не обидит.

«Готов спорить на дюжину жемчужин, что прекрасная Фрейя сейчас здесь, – пронеслось в голове у Шахземана. – Если бы я обладал ее умением, то обязательно незримо был бы рядом со своей дочерью».

«Ты прав, мой мудрый зять, – раздался в глубинах его разума теплый голос матери Герсими. – И в тот день, когда твоя дочь предстанет перед родителями своего суженого, клянусь, я одарю тебя умением быть незримо рядом с ней. Пусть и нечасто…»

– Спасибо, добрая моя матушка. Моя мать, конечно, не обидится, ибо она мудра и добра, а потому давно уже считает моего мужа, твоего сына Шахземана, своим сыном.

«Герсими творит настоящие чудеса, – подумал Шахземан. – Ответа достойнее не мог бы придумать и опытный царедворец».

– Воистину, счастлив будет тот день, когда я смогу приветствовать ее в своем доме! – воскликнула Джамиля.

Шахземан улыбнулся этим словам матери. И почувствовал, как нежно рассмеялась невидимая гостья. Вскоре звук, слышный лишь ему одному, растаял в воздухе. И юноша понял, что Фрейя покинула их, убедившись, что оставляет дочь среди любящих ее людей.

– Горько жить вдали от дома, горько жить в чужой стране с чужими обычаями, – задумчиво произнес халиф Мехмет.

– Но Герсими уже много лет живет здесь, в Кордове, – с некоторым недоумением возразил Шахземан.

– Конечно, сын наш, однако много лет – это еще не вся жизнь. Более того, даже если бы наша дочь жила в блистательной Кордове со дня своего рождения, она бы все равно не знала обычаев и традиций, которые царят здесь, в доме повелителей Кордовы – хранителей ее души и достоинства.

– С этим трудно спорить, великий халиф, – согласилась Герсими. Голос ее был по-прежнему тих, однако больше не дрожал.

– А потому, думаем мы, следует найти наставника для нашей дочери, который помог бы ей впитать сам дух Кордовы, ее старинную историю, ее достоинство.

– Наставника? – В голосе Шахземана зазвучала ревность.

Халиф усмехнулся. Да, он поддел сына этим словом, но горячность Шахземана была сейчас по душе Мехмету.

– Наставницу, конечно. Прекраснейшая, – теперь теплый взор халифа обратился к жене, – помоги нашей дочери обрести в нашем доме свою родину, найди для нее наставницу, которая обучит ее всему, что должно знать принцессе – жене первого советника халифа.

– Повинуюсь, о мой муж и повелитель.

Джамиля склонила голову, но пытливый взор Герсими увидел веселые огоньки, которые плясали в глазах жены халифа.

Эти огоньки в глазах повелительницы сказали девушке куда больше, чем могли бы сказать сотни и тысячи слов. Герсими почувствовала, что дом, который ей суждено отныне называть своим домом, полон любви и что в первую очередь любовью, а не только долгом и традициями, держится эта семья.

«И да будет так вовек! – воскликнула про себя девушка. – Пусть и старший брат, Шахрияр, обретет свое счастье, найдя ту, которая откроет ему мир!»

О, сколь осторожными иногда следует быть, произнося вслух желания! Ибо они обретают в этот миг жизнь и силу подчинять себе судьбы людские.

 

Свиток третий

Джамиля, жена великого халифа, не очень долго размышляла о том, кого же призвать в наставницы для невестки. Ибо кто же лучше дочерей царедворцев мог справиться с такой задачей? А потому уже на следующее утро повелительница послала за старшей дочерью визиря, юной, но мудрой Шахразадой.

– Дочь моя, – заговорила Джамиля, когда девушка предстала перед ней, – великий халиф Кордовы повелел мне найти наставницу для нашей невестки.

Шахразада подняла на повелительницу удивленные глаза. Конечно, это было грубейшим нарушением этикета, но Джамиля не обратила на это никакого внимания. Ведь всех детей царедворцев она знала с малолетства и воспринимала их как собственных детей. (Такова уж была Джамиля из рода Сасанидов: несмотря на высокое положение, она оставалась обычной доброжелательной женщиной, которая обожает гостей, привечает соседок, радуется, когда ее дети приводят в дом друзей и часами играют с ними в тенистом саду.) Дочерей же визиря, осторожного и рассудительного Ахмета, она знала с самого рождения. Шахразада, старшая дочь, была сверстницей Шахземана. Малышами они частенько играли вместе и потому до сих пор оставались добрыми приятелями.

О нет, сему не стоит удивляться – блистательная Кордова являла собой воистину удивительную страну: традиции чтились, нравы были строги, но при этом знания о мире уважались не менее. Поощрялось и то, что девушки обучаются наукам и искусствам наравне с юношами. Громкая слава университета Кордовы легко перешагивала границы между странами, и из самых отдаленных концов обитаемого мира приезжали жаждущие знаний, дабы припасть к неиссякаемому источнику мудрости.

Все это вместо ожидаемого падения нравов дарило возможность выбора спутника жизни по душе, ибо общение юношей и девушек было открытым, никто не чинил препятствий ни в беседах, ни во встречах. Конечно, старики бурчали, что со дня на день – да простит такие слова Аллах всесильный и всемилостивый! – юное поколение поддастся соблазну и впадет в блуд. Но ничего подобного не происходило. Более того, браки становились крепче, ибо были основаны на уважении и любви, а не только на долге, лишенном чувств.

Вот поэтому и удивилась Шахразада повелению Джамили – не слыхала она о том, что Шахрияр женился. И, набравшись смелости, переспросила:

– Принц Шахрияр избрал себе жену?

Джамиля покачала головой.

– О нет, наш старший сын, думаю, еще не скоро станет семейным человеком.

Что-то в голосе Джамили заставило Шахразаду насторожиться. Но лишь на мгновение.

– Это Шахземан, друг твоих детских игр, привел в наш дом жену, – продолжила повелительница.

– Как странно… – Удивление Шахразады было столь велико, что девушка вновь пренебрегла этикетом. Однако задача Джамили была столь непростой, что она не обратила ни малейшего внимания на такое неуважение к традициям. – Ведь раньше никогда не бывало, чтобы младший сын халифа женился прежде старшего. Более того, история рассказывает, что некогда коварный Гулям, младший брат наследника, попытался своей женитьбой заставить отца признать именно его, Гуляма, достойным трона. Правда, – тут Шахразада замялась, припоминая подробности этой давней и очень некрасивой истории, – отец решил, что женитьба все же не есть поступок, который достоин вознаграждения в виде царского трона. Он изгнал и Гуляма, и его жену. Об их дальнейшей судьбе умалчивает мудрая история. С тех пор никто из юношей царской крови не решался на столь дерзкий поступок.

Джамиля слушала Шахразаду с улыбкой. О да, она не ошиблась в выборе – эта девушка, да благословит Аллах великий ее необыкновенный разум, сможет научить Герсими-иноземку всему, что должна знать жена мудреца и приемная дочь великого халифа.

– Да, все так. Ты права, дочь моя, ранее не принято было, чтобы младший брат приводил жену прежде старшего. Но раньше не рождался и упрямец, равный моему старшему сыну. Клянусь, – в сердцах проговорила Джамиля, – не найти в целом свете осла упрямее и своенравнее, чем Шахрияр.

Помедлив несколько мгновений, царица продолжила. Да, она понимала, что открывает перед дочерью визиря тайны, которых девушке вовсе знать не положено. Но, увы, голос материнского сердца сейчас был слышнее голоса разума. Это прекрасно разглядела Шахразада, дав себе клятву молчать обо всем услышанном.

– Этот несносный мальчишка вбил себе в голову, что женится лишь в тот миг, когда заговорит его сердце. Он решил, что никакие соображения долга или государственные интересы не смогут заставить его назвать своей царицей девушку, к которой его, Шахрияра, упрямая душа останется холодна. Более того, девочка, он уговорил и халифа, и меня, что не видит в женитьбе младшего брата ничего ужасного, что брат, счастливый в браке, будет ему лучшим помощником и советчиком, чем брат, печальный от неразделенной любви.

Джамиля замолчала. Воспоминания о трудном разговоре с сыном были столь болезненны, что царица решила не рассказывать об этом никому. Даже Шахразаде, в чьей скромности она не сомневалась.

Молчала и Шахразада. Она сердцем ощутила боль Джамили. От этой боли заныла и ее душа.

– Поэтому мы и не противились появлению в нашем доме младшей невестки – жены младшего сына. Герсими красива, умна. Она вполне достойна быть женой царского сына. Но, увы, она иноземка, пусть и много лет живущая в прекрасной Кордове. А потому не знает того, что должна знать жена царского сына. И мы повелеваем тебе, мудрая Шахразада, объяснить Герсими традиции, уклад жизни и историю нашего рода. Думаю, вы с ней подружитесь.

Шахразада почтительно поклонилась. Она понимала, сколь большая честь оказана ей, как понимала и величие самой задачи, ибо история любого рода вкупе с традициями, поверьями и укладом – поистине тема обширнейшая. А история царской семьи рода великих халифов Кордовы – эта тема не просто обширнейшая, а поистине гигантская. Ибо это не только история семьи, но и история самой блистательной Кордовы, да будет всегда над ней длань Аллаха великого и милосердного!

– Мы прекрасно понимаем, девочка, сколь велика твоя задача. Утешает лишь то, что временем ты не связана, как не связана и условностями: Герсими девушка добрая и простая, ты можешь рассказывать ей все, что сочтешь нужным. Никакие экзамены ни тебе, ни моей младшей невестке не грозят, разве что можно назвать экзаменом саму жизнь. Но, надеюсь, ты всегда сможешь подсказать своей ученице правильный ответ.

– Благодарю тебя, прекрасная повелительница, за это поручение, – голос Шахразады помимо ее воли задрожал. – Задача моя огромна, она велика так же, как велика и сама блистательная Кордова. Быть может, тебе угодно будет указать мне темы, о которых я не должна говорить со своей ученицей?

– Нет, – Джамиля улыбнулась. – Мы не хотим стеснять тебя никакими рамками. Любая недоговоренность всегда порождает сомнения во всем сказанном. А потому отвечай на все вопросы принцессы так, как считаешь нужным. Ибо она жена не только младшего сына халифа, но и будущего первого советника халифа. Кому, как не нам знать, что лишь женщине под силу давать мудрые советы, пусть даже устами своего мужа.

Шахразада от удивления широко раскрыла глаза. Она и представить себе не могла, что когда-либо услышит такое из уст царицы, хотя слухи давно уже твердили, что халиф не делает ни одного решительного шага, не посоветовавшись со своей прекрасной женой прежде, чем с диваном или советом мудрецов.

– Не удивляйся, дочь моя, этим моим словам. Женщине, и ей одной, дано быть душой любой семьи, хранительницей и защитницей ее традиций и уклада. Так почему бы ей, чьи плечи отягощены такой гигантской задачей, не давать советов мужу и не решать, как дальше жить этой самой семье?

«И этой стране», – мысленно продолжила слова повелительницы Шахразада.

Словно угадав мысли девушки, Джамиля сказала:

– Скажу тебе по секрету, дочь моя: я не вижу ничего дурного в том, что женщина может дать совет правителю. Более того, думаю, если бы первыми советниками их были женщины, а не мужчины, мир был бы устроен куда мудрее: войны сотрясали бы его гораздо реже, а страны становились бы лишь богаче и гостеприимнее. Жаль только, что мужчинам, чья роль – действие, не дано понять этой простой истины.

Шахразада подумала, что в этих словах Джамили много правды, но ни слова не произнесла – она видела, что повелительница сейчас скорее ведет беседу сама с собой, высказывая свои мысли, которые уже не в силах таить.

– Однако мы отвлеклись, – Джамиля словно очнулась.

– Я повинуюсь тебе, моя царица. – Шахразада низко поклонилась. – Я передам этой девушке все, что знаю, дабы мои знания пошли на пользу не только ей или Шахземану, но и всей нашей стране.

Джамиля вновь улыбнулась. В этот миг она подумала, что беседа с Шахразадой согревает ей душу так же, как согрело появление Герсими; сегодня она, повелительница прекрасной Кордовы, что бы там ни говорили льстецы или лжецы, улыбается куда чаще, чем раньше, и улыбки эти искренни и идут от самого сердца.

«Надеюсь, девушки подружатся. Они чем-то схожи… Быть может, умным своим взором, быть может, внутренним самоуважением, которое столь хорошо видно всякому, кто волен рассмотреть в лице женщины душу, а не бездумно рассматривать лишь черты лица».

О да, и сама Джамиля была вовсе не так проста, как думали многие. Душа ее была глубока и сильна. А за многие годы счастливого замужества она для себя уяснила немало истин, которые могли бы ужаснуть любого закостенелого ревнителя умерших традиций. Иногда, пусть и очень редко, она могла позволить себе высказать вслух мысли, которые смело можно было назвать крамольными, хотя то были лишь взгляды женщины, которая действительно властна над собственной судьбой.

Да и девушка, сидящая перед царицей на шелковых подушках и почтительно внимающая каждому ее слову, была не столь проста. Царица, знавшая ее с малолетства, видела, что Шахразада выросла человеком с сильной волей, что знания ее широки, однако столь же широки ее душа и чувства, которые она испытывает.

«Должно быть, нескоро найдется мужчина, который сможет по достоинству оценить этот удивительный цветок, – думала Джамиля. – Да и сам этот человек должен быть человеком совсем непростым, ибо не перед каждым раскроются глубины ее души».

Шахразада же, только проговорив последние слова, по-настоящему ощутила, сколь велика задача, стоящая перед ней. Она даже с некоторым страхом подумала, что мало знает сама, что ей придется прибегнуть не к одной сотне свитков, дабы не поверхностно, а по-настоящему глубоко осветить предмет разговора. Девушка столь глубоко ушла в свои мысли, что в комнате повисла глубокая тишина.

Царица первой ощутила эту тишину. Она словно бы впервые увидела свои покои: затянутые светло-кремовым полосатым атласом стены, вышитые шелком яркие подушки, лаковый столик и большую вазу с фруктами на нем. Драгоценное зеркало – подарок ганзейских купцов – отражает пеструю гамму летних клумб под окном, залитых солнцем.

Почему-то именно нежащиеся под весенним солнцем цветы вернули мысли царицы в привычное русло.

– Однако ты так и не притронулась к фруктам, дочь моя.

Теперь в Джамиле говорила радушная хозяйка.

– Благодарю тебя, великая царица, – ответила Шахразада. – Моя непочтительность вызвана твоим поручением. Я столь углубилась в размышления о том, как выполнить его наилучшим образом, что забыла обо всем, что окружает меня.

– Моя девочка, никакого непочтительного поступка ты не совершила. Я просто хотела, чтобы ты чувствовала себя спокойно в этих стенах. Хотя, должно быть, вряд ли это возможно – царский дворец не самое уютное место в мире.

Шахразада кивнула, слабо улыбнувшись этим словам: воистину это было чистой правдой.

– Быть может, тебя утешит, что твоя ученица не живет во дворце – Шахземану и его жене отведены покои в Белой башне.

И вновь Шахразада удивилась. Белая башня славилась тем, что хранила обширнейшую библиотеку халифа и всегда предназначалась не столько для семейной жизни, сколько для ученых занятий.

– Да, великая царица, для занятий нет лучшего места.

– Поверь мне, девочка, это чудесное место не только для занятий. Говорят, что это самое уютное гнездышко во всей Кордове… Во всяком случае, таким оно было в те дни, когда я только переступила порог царского дворца.

И вновь царица углубилась в воспоминания. Теперь она унеслась мысленно на десятки лет назад, в дни своей юности.

Почувствовав, что аудиенция окончена, Шахразада легкой тенью покинула покои повелительницы, не боясь вызвать гнев прекрасной Джамили.

Да, сейчас ей было о чем подумать. И страху не было места в душе девушки – она опасалась лишь, хватит ли у нее сил. И пыталась представить себе, какой окажется иноземная принцесса – ее ученица.

 

Свиток четвертый

Сложенная из мрамора, Белая башня стояла среди обширнейшего сада. Ее полированные стены отражали все великолепие цветов, словно каменная красавица вместе с садом переживала смену времен года. Высокие стрельчатые окна, распахнутые в сад, вовсе не походили на обычные узкие прорези в толстой каменной кладке. Да и сама Башня лишь слегка оправдывала свое название – действительно возвышалась над всем окружающим.

– Должно быть, из верхних окон видно все на многие лиги кругом, – пробормотала Шахразада, с некой опаской переступая порог. Так опасаются каждого нового шага в жизни и встреч с неведомым, на какие иногда бывает богата человеческая жизнь.

Комната, которая предстала перед Шахразадой, была более чем удивительной. Словно некий маг-шутник привнес в строгую библиотеку веселую девичью комнату, а затем, не удовлетворившись результатом, добавил немного музыкального салона.

Не успела Шахразада сделать и нескольких шагов по каменному полу, лишенному привычной мягкости ворсистого ковра, как увидела свою ученицу. Эта стройная девушка могла быть только иноземкой: пусть платье выглядело на ней более чем привычно, однако ярко-синие глаза, светлые длинные волосы и белая, словно мраморная, кожа яснее ясного указывали, что родилась она весьма и весьма далеко отсюда.

– Да благословит тебя Аллах, о хозяйка этого дома! – кланяясь, проговорила Шахразада.

– Здравствуй, добрая гостья! – звонко ответила Герсими, ибо это действительно была она. – Я рада твоему появлению.

Шахразада во все глаза рассматривала свою ученицу. Ей вдруг почудилось, что она смотрится в зеркало, хотя что могло быть общего между ней, смуглолицей и темноглазой, и этой светлой, как лунный лучик, девушкой…

Должно быть, нечто похожее испытала и Герсими: она на миг прикрыла рукой глаза, затем вновь пристально посмотрела на Шахразаду.

– Как зовут тебя, сестричка?

– Я Шахразада, о принцесса…

– Ну какая же я принцесса? – Герсими звонко рассмеялась. – Быть может, тебе удастся сделать меня такой, а пока что я лишь невежественная иноземная девчонка, которой повезло стать любимой женой принца.

Шахразада улыбнулась своей ученице; по правде сказать, слово «сестричка» порадовало ее несказанно. Девушка почувствовала, что поручение великой царицы, которое ее так угнетало еще сегодня утром, перестало быть тяжкой обязанностью, превратившись в удовольствие от общения.

– Джамиля, великая повелительница, велела мне стать твоей наставницей…

– Ох, сестричка, какими длинными словами ты говоришь! Тут никого нет. Мой супруг оставил нас вдвоем, чтобы мы смогли спокойно и без помех поболтать.

Шахразада с трудом верила собственным ушам: девушка, которой выпала такая завидная доля, не раздувается от гордости, не пытается вести себя как владычица и госпожа…

– «Госпожа», – еще звонче рассмеялась Герсими. – Да я самая обыкновенная, хотя, сестричка, ты права, мне действительно выпала более чем завидная доля.

Шахразада со страхом поняла, что девушка читает ее мысли. «Ну что ж, сестричка, тогда я буду бить тебя твоим же оружием».

– Ты хитришь, прекраснейшая… Не может быть самой обыкновенной девушка, которая читает в голове собеседника так, словно это открытая книга.

– Ой, – Герсими на миг смутилась, – опять я забыла, что нужно вовремя остановиться… Прости меня, добрая гостья.

И Шахразада услышала, словно сказанные вслух, такие слова:

«Ну вот, теперь и эта девушка станет меня бояться. И вновь я останусь совсем одна…»

– Я не стану тебя бояться, прекрасная принцесса, – улыбнулась Шахразада не без внутреннего трепета. – Я буду просто знать, что моя ученица умеет читать мысли. Быть может, нам будет легче найти общий язык.

– Сестричка, – Герсими вдруг стала серьезной, – а ведь и ты умеешь читать мысли. Ведь я же мол чала…

Минуту девушки смотрели друг на друга, словно привыкая к тому, сколь они близки, сколь схожи их чувства, если слышны им мысли друг друга.

Первой пришла в себя Шахразада.

– Да будет так, принцесса. Отныне я тоже стану называть тебя сестрой.

– Да будет так, – с облегчением улыбнулась Герсими и обняла свою гостью.

Удивительное ощущение пронзило все существо Шахразады. Так нежно обнимала ее только матушка, да хранит Аллах всесильный эту прекрасную женщину во веки веков. Должно быть, нечто похожее ощутила и хозяйка дома.

– Как хорошо, что ты такая, моя добрая сестра, – проговорила она. – Пусть мы родились далеко друг от друга. Но, клянусь, никогда и никто, кроме, быть может, моей доброй матушки, не был столь близок мне.

Чувствуя, что огромный камень свалился у нее с души, Шахразада улыбнулась.

– Ну что ж, сестричка, значит, пора начинать.

Герсими легко присела на самый краешек кресла.

– Обещаю, я буду усердной ученицей.

Шахразада лишь покачала головой.

– Должно быть, сестричка, будет лучше, если мы не станем играть в учителя и ученика. Да и быть суровым наставником мне вовсе не пристало.

– Но ведь тебе велено научить меня всем премудростям жизни во дворце…

– Думаю, мне велено превратить тебя из иноземки в истинную жительницу Кордовы, жену мудреца.

– Но для этого и всей жизни будет мало. Ибо в мире столь много знаний, сколь много людей, когда-либо обладавших ими.

– Ты мне льстишь, сестричка, если думаешь, что я овладела ими всеми. Но ты права в другом: я и в самом деле не знаю, с чего начать.

– Думаю, девочки, надо начать с самого простого.

Прямо из воздуха выступила невероятно красивая женщина, окутанная темно-зеленым туманом. Во всяком случае, именно так показалось Шахразаде.

– Добрая моя матушка! – Герсими бросилась к ней навстречу.

– Здравствуй, доченька, – отвечала та, нежно обняв девушку.

В следующее мгновение она обернулась к окаменевшей Шахразаде.

– Не бойся, отважная Шахразада. Я всего лишь мать твоей ученицы. Не смогла удержаться и пришла посмотреть, кому же повезло стать наставницей моей малышки.

Язык не слушался, и потому Шахразада лишь кивнула. Испуг, ужас, любопытство и ощущение причастности к огромной тайне клокотали в ее душе, начисто лишая возможности говорить.

– Сестричка, это моя матушка, Фрейя. Она богиня, по этому может иногда вот так прийти прямо по воздуху…

Шахразаде казалось, что она сходит с ума. Герсими произнесла слово «богиня» так, как другая девушка могла бы произнести «белошвейка» или «прачка».

Фрейя взглянула в глаза Шахразаде пристально, словно пыталась разглядеть самую душу девушки.

– Да и ты вовсе не проста, красавица. Должно быть, некогда магические силы даровали твоей семье умение, которое сейчас проснулось в тебе… Или, быть может, ты и должна была стать плодом их усилий, родившись именно здесь и именно сейчас. Удивительные способы, как я вижу, находит судьба для того, чтобы одарить человека или наказать его…

– Матушка, ты опять заговорила загадками, – укоризненно произнесла Герсими. – Сестричка и так испугана.

– Да, малышка, прости меня. Что же касается испуга, то твоя наставница больше меня не боится. Но впредь я буду осторожней. И стану предупреждать твоих гостей о своем появлении вот так…

В воздухе возник звук – о нет, не человеческий голос… Должно быть, так могла бы петь виола под чуткими пальцами музыканта. Он появился и растаял. И вместе с этим звуком исчез и страх, который сковывал Шахразаду.

– Вот так-то лучше, девочка, – нежно произнесла прекрасная Фрейя.

Богиня обернулась к дочери:

– Ну что ж, я спокойна, а потому могу оставить вас с легким сердцем. От сего дня и на долгие годы вы будете добрыми подругами. И эта дружба поистине переживет века.

Слова еще звучали в воздухе, а той, которая произнесла их, уже не было.

– Ох, матушка, – вновь проговорила Герсими, – еще одна загадка.

– Как удивителен мир, – прошептала Шахразада, – в котором я живу… Как удивительно все то, что я вижу перед собой, что я узнаю…

– Ну, сестричка, приди в себя, – начала тормошить ее Герсими.

– Все в порядке, подружка, – по-прежнему шепотом ответила Шахразада. – Мне не страшно, нет. Я просто изумлена, сколь велик и прекрасен мир, сколь много в нем чудес…

– О да, это так. Теперь ты знаешь мою тайну. Наверное, больше не захочешь учить меня всем премудростям.

И тут Шахразада ощутила, что вместо страха в ее душе поселилась удивительная радость. Аллах всесильный вновь показал ей, как огромен мир. И даровал возможность узнать то, что останется тайной для многих, если не для всех, под этим небом.

– О нет, Герсими, сестра моя! Теперь я более, чем раньше, рада этому… И прошу, нет, просто умоляю, чтобы ты в ответ также учила меня тому, что знаешь ты!

– Да будет так! Я буду тебя учить тому, что знаю и умею я, дочь своей великой и мудрой матушки!

Девушки обнялись, словно и в самом деле были сестрами, которые помирились после долгой ссоры.

 

Свиток пятый

В те дни, о которых повествует наша правдивая история, в большой чести у многих народов был морской разбой. Не брезговали им жители полуночных земель, уважали его жители земель полуденных, и усердно занимались им жители земель прибрежных. Ибо кому, как не владельцам флотилий, странствовать по морям, добывая пропитание, а чаще – сокровища и рабов.

Старые легенды гласили, что некогда моря и океаны были мирными, лишь ветры и штормы становились виновниками кораблекрушений. Увы, с тех пор прошло много времени, и моря превратились в столь же легкое поле для поиска добычи, как и любая проезжая сухопутная дорога, изъезженная и исхоженная вдоль и поперек.

Да, морской разбой был источником пропитания. Но, увы, лишь для малой части мореходов. Для большинства же это превратилось в рискованное удовольствие сродни состязаниям с чудовищами или гладиаторским боям. Говоря проще, для богатеев, владельцев кораблей, это превратилось в возможность пощекотать себе нервы.

Увы, таким любителем рискованных удовольствий был и Шахрияр, наследник трона блистательной Кордовы. Для него шум ветра, высокие волны и пение снастей были признаками настоящего мужского дела. Добычу же Шахрияр ценил любую, однако и день, когда он мог вернуться вовсе без добычи, не был для него потерян, ибо уже в преодолении себя, своего страха видел наследник престола главную цель жизни.

В те же мгновения, когда Герсими обрела наставницу и лучшую подругу, завидел Шахрияр на горизонте паруса. Не задумываясь о том, чей флот впереди – врага ли, друга ли, не задумываясь, сколь силен может быть отпор, Шахрияр бросился в погоню.

Попутный ветер помог быстро догнать неизвестный корабль. Команда, собранная принцем из отчаянных храбрецов (быть может, разумнее было бы назвать их настоящими сорвиголовами), в мгновение ока приготовилась к абордажу.

Зашипели фитили пушек, заскрежетали по обшивке незнакомого корабля абордажные крючья – и вот уже корабль принца закачался рядом.

С недоумением смотрела абордажная команда на своего командира: палуба была пуста.

– Ну, что вы встали, лентяи! Бегом!

– Принц, но здесь же пусто! Ни души!

– Да они все бросились от страха за борт!

– А может, это и есть тот самый корабль-мститель, который забирает души всех живых, кто видел его?

Матросы перекрикивались, но ступить на пустую палубу никто не решался. Тогда Шахрияр, встав на планширь своего «Рубаки», одним прыжком опустился на пустую палубу.

– Ну, смельчаки, теперь вы что скажете?

Увы, абордажная команда, готовая без промедления вздернуть на рее любого, сейчас колебалась. О да, немного чести догнать и взять на абордаж неуправляемый корабль. Его палуба пуста, но вовсе неизвестно, какие сюрпризы таятся в крюйт-камере или в кормовом трюме…

– А ну, гунявые, пошевелись! Не спать!

Голос боцмана заставил замешкавшихся моряков шевелиться. Сначала один, потом второй, потом уже и третий спрыгнули на палубу. Но говор над их головами все не стихал:

– С виду-то лоханка как лоханка…

– Это правда, братишка… Вроде и доски такие же, и паруса целые.

– Не-е, олух, ты ниже ватерлинии посмотри! Дно чистое, да сидит это корыто высоковато.

– Пустой, по всему видать…

– А второй-то сбежать успел, подставили умники нам пустышку…

Шахрияру надоели эти слова. Он перехватил поудобнее тяжелый боевой топор, рванул дверь, которая должна была вести в каюту капитана. Та распахнулась совсем легко, и принц почти рухнул внутрь.

Света, льющегося из двух окошек, хватило, чтобы разглядеть главное – пустоту, царящую кругом. Однако пустота была более чем странной: ни пыли, ни паутины по углам каюты. Пустой стол вытерт до блеска, рундук распахнут…

– Аллах всесильный, да как же они пустились в плавание, дурни…

Тишина была ответом Шахрияру.

Принц решил уже, что пора убираться прочь с этого странного корабля, но в этот момент краем глаза заметил странное движение в дальнем углу каюты. Принц сделал шаг вперед и от удивления присвистнул.

Там, в самом темном углу каюты, стояла огромная клетка. А в ней, будто птица, была заточена девушка. Она свернулась калачиком, спрятав голову в коленях.

– Аллах всесильный, что же это такое…

На голос Шахрияра девушка подняла голову. И в самую глубину души принца заглянули ярко-зеленые глаза пленницы. Губы ее едва шевельнулись, но принц отчетливо услышал:

– Спасена…

Девушка вновь опустила голову. И принц понял, что обязан вытащить незнакомку с этого странного и страшного корабля-пленителя во имя себя самого, ибо перед ним, воплощенная в плоть и кровь, была его мечта.

– Я спасу тебя, моя греза, – прошептал он.

Не прошло и минуты, как по палубе загрохотали тяжелые сапоги, четыре топора мгновенно разбили клетку, неведомым мастером созданную из тонких стволов дерева. Шахрияр поднял на руки тело пленницы, которая уже не подавала признаков жизни.

– Моя мечта, не покидай меня, – шептал принц, шагая по палубе. – Не бросай меня, – повторил он, осторожно перейдя на борт своего корабля.

Никому не доверяя драгоценную ношу, Шахрияр наконец добрался до своей каюты, привычно захламленной, но уютной, обжитой.

Бережно, боясь дышать, положил он девушку на дорогое меховое покрывало из барсовой шкуры и лишь тогда обернулся к команде, крикнув что было сил:

– Лекаря сюда, живо!

Спешно были обрублены все канаты, которые соединяли корабль принца и странное судно-пленитель. Вот уже между ними оказалось два локтя расстояния, потом пять, потом десять…

Вскоре реи зарябили от суетящихся матросов, с громкими хлопками развернулись паруса, ловя ветер. Оставив за кормой таинственный пустой корабль, «Рубака» уходил, вернее, убегал прочь. А потому никто не заметил, как странная дымка окутала сначала мачты оставленного корабля, потом стекла на палубу, сгущаясь в углах, поднялась по рулевому колесу, заструилась в распахнутую и теперь уже опустевшую каюту.

Вслед за дымкой раздалось странное шипение. Но вскоре оно затихло. Контуры необыкновенного корабля задрожали, и он растаял, как тает глыба льда на жарком солнце.

Лишь покачивалась на волнах шейная косынка Шахрияра, которой он отирал пот в тот миг, когда ступил на палубу корабля-призрака. Но вскоре, намокнув, опустилась на дно и она.

Теперь ничто не напоминало ни об абордаже, ни об удивительном корабле-пленителе, ни о сáмой большой ошибке, которую совершил принц Шахрияр.

 

Свиток шестой

– Мой принц, я больше ничего сделать не могу, – виновато прошептал лекарь. – Более того, я не понимаю, что произошло с твоей пленницей.

– Пленницей? Почему пленницей? Я же ее спас, вытащил из клетки, куда она была заточена, словно птица!

– А веревки на руках у нее были?

– Почему ты спрашиваешь, Ахмад?

– Раны, государь, раны на ее руках… Они столь свежи, что могли быть нанесены сегодня.

– Нет, я не помню веревок на ее руках. Помню лишь, что девушка лежала свернувшись и спрятав лицо в коленях. Должно быть, она пыталась укрыться от холода под этим ужасным серым рубищем…

Лекарь нахмурился:

– Никого не было вокруг, но она пряталась, словно младенец в чреве матери… Мне это очень не нравится, принц.

– Чего ты опасаешься, глупый лекарь? Ведь я же своими ушами слышал, как девушка прошептала, что она спасена.

– Эх, государь, что теперь говорить об этом…

Лекарь махнул рукой и похромал из каюты. Некогда и ему досталось абордажной саблей. Его умения хватило, чтобы остановить кровь и зашить рану. Но, увы, прежняя подвижность к ноге не вернулась. Ахмад любил говаривать, что он сам, как настоящий сапожник, ковыляет по палубе без сапог.

Шахрияр поспешил за лекарем, догнав его в два шага.

– Ответь мне, глупый лекарь, чего ты опасаешься.

– Уйдем отсюда, принц. Не стоит шептаться у постели больного человека.

Шахрияр молча повиновался, не услышав – увы! – странных нот в голосе лекаря.

Солнце опускалось в море. Стих ветер, что честно подгонял «Рубаку» к родным берегам, и на корабль пал вечерний жар. Такой, каким не может быть зной среди океана: казалось, что не морская гладь, а каменные стены окружают сейчас деревянную скорлупу «Рубаки». Зной, тишина и безветрие. Лекарь Ахмад никогда не был человеком робким, не пугали его ни россказни о джиннах – страшных духах огня, ни байки о Великом Морском Змее, какие можно услышать в любом портовом кабаке.

Но сейчас, на палубе «Рубаки», охваченной вечерним зноем, Ахмад испугался. Он уже пожалел, что начал расспрашивать принца. Ибо ответов на свои вопросы опасался больше, чем истины, которую эти ответы могли открыть.

– Так чего же ты опасаешься, глупец?

– Я отвечу тебе, принц Шахрияр, легендой, которую слышал лишь однажды. Тогда я был совсем молод и служил на корабле твоего достойного батюшки простым матросом.

– О Аллах всесильный! Речь идет о жизни и смерти человека, а он травит старые байки…

– Не торопись, принц. Моих знаний пусть и немного, но их вполне хватит, чтобы уверить тебя: девушка не очнется до рассвета. Такова уж природа…

Ахмад не произнес слова «человеческая». Сомнения и страх все сильнее тревожили его душу. Но как сказать об этих страхах принцу, он, Ахмад, не представлял. Потому и начал свой рассказ столь издали от дней нынешних.

Уверения лекаря чуть охладили Шахрияра.

– Ну что ж, раз ты говоришь, что она не очнется…

– Нет, силы покинули ее. Нужен лишь покой, и тогда…

И вновь у Ахмада не хватило решимости закончить фразу. Но принц вновь ничего тревожного не услышал.

– Рассказывай свою древнюю легенду. Иногда они бывают забавными.

Ничего не ответил на это лекарь Ахмад, лишь начал свой рассказ. В сгущающихся знойных сумерках его голос звучал печально и мог бы испугать того, кому хватило бы сил услышать не только слова, но и то, что скрывается за ними.

– Так знай же, принц, что в те далекие дни пристал наш корабль к берегам страны Офир, полной загадок и тайн. Быть может, мы были единственными, кто смог найти эту страну.

– Аллах великий… – простонал нетерпеливый Шахрияр.

– Некогда здесь плавили золото и строили дома и дороги, растили детей и вели прибыльную торговлю. А потом… Потом страна начала умирать… Ее последние дни и застали мы – те, кто вместе с твоим достойным отцом высадились тогда на разбитый волнами пирс.

– Лекарь, не серди меня! Если ты и дальше будешь тянуть кота за хвост, клянусь, твои безумные глаза более никогда не увидят утра!

– Боюсь, принц, что так оно и случится, причем совсем скоро. Но ты торопишься узнать правду… Что ж, это твое право. Тот вечер я помню так, словно это было вчера. Наступил такой же знойный закат, тишина окутала порт, который, по словам моих старших товарищей, всегда был шумным. Нигде не видно было ни души; даже тени, казалось, избегали появляться на улицах. Смеркалось быстро, но фонари еще не горели. Вскоре пала на город душная ночь. И лишь тогда наш боцман смог разглядеть вдали тусклый огонек. То было окно хижины у самого края пустыни, что охватывала всю полуденную часть порта.

Принц вновь шумно вздохнул, но лекарь не обратил на это ни малейшего внимания.

– То было жилище колдуна – местного знахаря, которого боялась вся округа, ибо черная магия была его вечной спутницей, а черные предсказания – единственными словами, которые слышали горожане. Колдун, похоже, тоже доживал последние дни – таким обессиленным и высохшим он выглядел. Сей знахарь отказался от нашей помощи, не захотел пригубить ни глотка воды, что мы пытались влить ему в рот.

Кто знает, слова Ахмада делали свое дело или сумерки мешали принцу трезво глядеть на мир… Но он вдруг почувствовал тяжкое удушье, какое, должно быть, терпел из последних сил колдун в рассказе лекаря.

– Когда же мы спросили умирающего, что произошло с прекрасной, некогда цветущей страной, он сказал, что виной всему глупое человеческое милосердие… Потерпи, принц, я близок к концу рассказа. Знахарь, да примет Аллах всесильный его неверную душу, сказал, что все началось с того дня, когда в порт вошел корабль ливийских купцов с живым грузом. Рабы и рабыни были тем грузом. Измученные до последней степени, они ступили на помост торговца живым товаром. В этот несчастный день в порту нашлись дела у наследника престола, такого же принца, как и ты. Торговля рабами не была для него в новинку. Он прошел бы мимо, если бы посреди помоста коварные купцы не водрузили огромную клетку из дерева, в которой, словно птица, томилась девушка, кутающаяся в ужасное рубище. Руки ее были покрыты ранами, лицо она прятала в коленях…

Принц поднял голову.

– Купцы не назначили за эту пленницу никакой цены, ибо нашли ее на пустом, покинутом корабле всего в нескольких лигах от порта. Девушка лежала, свернувшись калачиком, и едва дышала. Жадные, но трусливые ливийцы сочли эту находку знаком дурным и привезли в ближайший порт, дабы сбыть с рук как можно быстрее.

– Девушка свернулась калачиком и едва дышала… – повторил Шахрияр и вдруг почувствовал ледяное дуновение.

– Да, мой принц. Наследнику престола, когда он увидел несчастную пленницу, стало ее нестерпимо жалко. Он разбил клетку, вынес ее на руках и повелел лекарям следовать в самый дворец за ним, дабы излечили они несчастную.

Шахрияр вновь вспомнил едва слышное «спасена» и чуть заметное шевеление спекшихся губ.

– Колдун сказал, что все началось с этого глупого милосердия наследника. – Ахмад закончил свой рассказ. Оставалось сказать самое главное, и лекарю приходилось прилагать поистине невероятные усилия, чтобы не промолчать. – Ибо найденный купцами корабль на самом деле не принадлежал никому, как не был на самом деле и кораблем – то было наваждение, коварная игра черных сил. Корабль был колыбелью, вынашивающей смерть всего живого, скрытой от глаз обывателя. Тому, кто возьмет это порождение Зла на руки, грозит несчастье, более страшное, чем смерть в пылу схватки. Ибо он внесет на своих руках разрушение всего живого, всей жизни в тот мир, который любит.

Шахрияр рассмеялся. О, каким глупым оказался этот рассказ испуганного лекаря! А он, принц, уже было поверил!

– Глупец! И ты решил, что мы тоже встретили такую колыбель Зла?

– Да, мой господин. Ибо хорошо помню слова умирающего колдуна. Равно как и помню вой пустынного ветра в некогда шумных и веселых кварталах умершего города.

– Поистине, если бы не твое лекарское умение, незаменимое подчас в пылу схватки, ты бы уже опускался на дно, превращаясь в аппетитную добычу акул. Аллах всесильный, ну как же можно верить старым глупым байкам, когда мы живем в прекрасный, мудрый, просвещенный век?!

– Ты прав, мой принц, – лекарь покорно кивнул. – Я просто вспомнил старую сказку. Один Аллах всесильный знает, как мне хочется, чтобы мой рассказ и то давнее путешествие остались лишь сказкой для глупых стариков.

– Придет утро, лекарь, и развеет твои страхи. Поверь моему царскому слову.

Лекарь Ахмад вновь покорно кивнул. Однако черные предчувствия уже томили его душу тогда, когда он приложился к чаше с ромом и, оглушенный выпитым, погрузился в сон.

 

Свиток седьмой

Солнце клонилось к закату. Скрылись в густой тени Белой башни уставшие за день глицинии, поблекла листва на яблонях. Даже птицы, что весь день услаждали слух двух усердных учениц, замолкли.

Девушки же, погруженные в мир далекого прошлого, продолжали свои занятия. И лишь тогда, когда на сад пали сумерки, Герсими устало выпрямилась.

– Ох, сестричка, поздно уже… Ну почему мир устроен так несправедливо? Мы едва коснулись далеких дней, едва приоткрыли над ними завесу, а дня уже как не было.

– Полагаю, добрая моя подружка, что мало не просто одного дня. Быть может, не один год понадобится для того, чтобы во всей полноте познать историю мира и нашей прекрасной, как сон, страны.

– Ой, – Герсими в притворном испуге схватилась за щеки, – выходит, что я до смерти так и останусь невежественной?

Шахразада усмехнулась.

– Ой, сестричка, ты кривишь душой… Это я до смерти могу остаться невежественной дурочкой. А вот наступит ли для тебя день, когда Аллах великий подарит тебе первую морщинку, вовсе не ясно…

– Почему?

– Должно быть, потому что твоя матушка, сестра, а не моя – богиня любви и плодородия…

– Тсс… А вдруг нас подслушивают…

Герсими оглянулась по сторонам. Шахразада частенько не могла понять, когда ее ученица шутит, а когда совершенно серьезна. И потому она решила подыграть девушке.

– Конечно, слушают… Вон там, видишь, в траве у розового куста… Еще мгновение назад там колыхалась трава. Должно быть, то лазутчик древнего Маленького Народца пытался выведать тайны благородной семьи повелителей Кордовы. И еще во-он там… Видишь?

Шахразада посмотрела вверх. Герсими проследила за ее взглядом и увидела в ветвях силуэт совы.

– Вижу. А кто это?

– О-о-о, это тоже лазутчик. Вернее, соглядатай. Ибо эту мудрую птицу послали звери, дабы еженощно следила она за сыновьями и дочерьми Адама и могла криком оповестить все звериное племя в тот самый миг, когда сыновья и дочери человеческие решат извести весь звериный род…

«Ух, какая умная выискалась! И откуда ты все это знаешь?» – сердито фыркнула длиннохвостая неясыть, которая и впрямь много лет назад поселилась под самой крышей Белой башни именно для того, чтобы всю ночь следить за сыновьями и дочерьми Адама.

Герсими рассмеялась.

– Сестричка, выходит, ты и сказки знаешь?

– Ну конечно, как же их не знать. Мне не было и года, когда батюшка стал визирем при дворе великого Мехмета, мудрого нашего правителя. Тогда они с матушкой и решили, что девочке вовсе не место за высокими дворцовыми стенами. И меня отдали на воспитание к матушке моей матушки, доброй и мудрой Хакиме, жившей в крошечном селении в двух днях пути от блистательной Кордовы.

Герсими поерзала, пытаясь удобнее устроиться в плетеном кресле. Увы, это было почти невозможно, ибо такие кресла пригодны для занятий или чтения, а вовсе не для того, чтобы в них сидеть, поджав ноги. Герсими же вовсе не хотелось отвлекаться от интересного рассказа или отвлекать Шахразаду, успевшую сделать несколько шагов по сладкой дороге воспоминаний. И потому девушка соскользнула на пол террасы, устланный толстыми коврами.

– Когда же родилась моя сестра, малышка Дуньязада, матушка переселилась к бабушке. Те три года, когда мы жили все вместе, были самыми светлыми… Ведь матушка все свое время дарила нам, а когда ее силы истощались, бабушка, мудрая и веселая, забирала нас в свои покои и рассказывала сказку за сказкой. Так мы с сестрой узнали все сказки и притчи, баллады и сказания, какие знала сама Хакима…

– Как прекрасно… И ты помнишь их все?

Шахразада усмехнулась.

– Помню, конечно. Должно быть, я пошла в бабушку, ибо с тех дней помню все, что рассказывала нам матушка моей матушки.

– О, как бы хотела услышать их все!

– У нас в таких случаях говорят: «О Аллах всесильный, как бы хотела я услышать…» – наставительно произнесла Шахразада.

И Герсими послушно повторила:

– О Аллах всесильный и всевидящий, пусть расскажет мне хоть одну из сказок мудрая Шахразада!

– Ну что ж, старательная моя ученица. В награду за твое усердие расскажу я тебе сказку о вороне и коте. Садись поудобнее и слушай.

Шахразада тоже опустилась на ковер. Голос ее в сгустившихся сумерках зазвучал так таинственно, что перед глазами Герсими внезапно предстал совсем другой мир:

– Как-то раз, в давние времена, ворон и кот побратались. Сидели они под деревом и вдруг увидели пантеру, подходившую к ним. Заметили же страшную охотницу только тогда, когда она подошла совсем близко.

Ворон взлетел на верхушку дерева, а кот растерянно остался стоять. «О друг мой, – спросил он ворона, – знаешь ли ты какую-нибудь хитрость, чтобы спасти меня от когтей страшной пантеры?» И ворон отвечал: «Братья прибегают к братьям только тогда, когда нужна от них хитрость, если случится дурное дело. Вспомни, мой брат, слова поэта:

Тот верный друг, кто будет заодно с тобой И пользу принесет тебе во вред себе. И если поразил тебя судьбы удар, Чтоб быть с тобою, душу растерзает он». [5]

Близ дерева проходили пастухи с собаками. Ворон спустился на землю перед ними, стал бить крыльями, каркать и кричать; потом он подлетел к пастухам и ударил крылом по морде одну из собак, поднялся немного над землей, и собаки побежали за ним, преследуя его. Пастух поднял голову, увидел, что птица летит близко от земли и падает, и тоже последовал за нею. И ворон летел лишь столь высоко, чтобы не оказаться в пасти собак. А потом он поднялся чуть выше, полетел чуть быстрее, но собаки по-прежнему следовали за ним, пока он не прилетел к дереву, под которым притаилась пантера.

И собаки увидели пантеру, прыгнули на нее, а пантера бросилась бежать – теперь она уже не мечтала съесть кота, хотелось ей только спасти свою черную шкуру. Вот так кот спасся благодаря хитрости своего друга ворона…

– Эта сказка, усердная моя ученица, повествует о том, что любовь искренних друзей выручает из бед и спасает нас тогда, когда погибель кажется неизбежной.

Шахразада замолчала. Перед ее глазами плясал огонек масляной лампы, которым некогда бабушка освещала свое уютное жилище. На девушку вдруг дохнуло запахами шафрана и корицы, кунжута и теплого теста – теми ароматами, которые с первых дней ее жизни и по сию пору сопутствовали самым дорогим и добрым воспоминаниям.

Герсими же видела высокую пинию, на ветвях которой сидит полосатый котище, изо всех своих сил вцепившийся когтями в кору. Видела девушка и черную как смоль пантеру, притаившуюся под деревом и не сводящую горящих желтых глаз с полосатой добычи. Слышала она и громкое карканье ворона, и лай собак, и тяжелый топот пастухов…

На террасе повисло молчание. Кто знает, сколько длилось оно, пока чары не развеял голос Шахземана:

– А дальше, Шахразада? Что было дальше?

Рассказчица пришла в себя.

– Вот видишь, сестричка, оказывается, нас с тобой подслушивали не только соглядатаи сказочного народца, но и самые обыкновенные сыновья рода человеческого.

– Только один сын, мудрая сказочница, только один! Мне было так любопытно узнать, как же проходит ваш урок, что я решил подслушать.

– Хитрец… – Голос Герсими стал теплым и по-кошачьи бархатным. – Так тебе понравился наш урок?

– Знаешь, любимая, ведь я тоже когда-то слушал сказки, которые рассказывала Шахразада своим куклам, а заодно и нам с малышкой Дуньязадой. И до сих пор помню, какие чудесные картины вставали перед моим взором, когда узнавал я о проделках львенка и гусыни, о странствиях бесстрашного купца Синдбада или о мудрости джиннов – детей огня…

Герсими нежно улыбалась, глядя на мужа. Его лицо яснее всяких слов говорило о том, как прекрасны эти детские воспоминания. А в ушах Герсими раз за разом звучали слова: «…какие чудесные картины вставали перед моим взором!»

Что-то было в этих простых словах… Какой-то ключ… Но как ни пыталась Герсими прозреть едва заметную картину грядущего, образы не складывались.

«Быть может, время еще не пришло», – с досадой подумала девушка.

Шахразада вскочила.

– Аллах всесильный! Время! Герсими, мы совсем заболтались с тобой… Уже глубокая ночь! Матушка, должно быть, сходит с ума от беспокойства!

Поднялся и Шахземан.

– Малышка Шахразада, позволь мне проводить тебя до жилища визиря… Помнишь, как в те давние годы?

– Помню, конечно… Ты был моим самым верным стражем. И всегда носил с собой палку, чтобы оборонять от ужасных собак…

– Которых почему-то ни разу не видел по дороге.

Герсими рассмеялась:

– Мне думается, мой муж и повелитель, что двое провожатых для моей мудрой наставницы лучше, чем один, пусть даже и царских кровей. Проводим Шахразаду вместе.

– А вам не страшно будет без меня возвращаться домой? – лукаво спросила Шахразада.

– О нет, – усмехнулся Шахземан. – Мы же не одни – нас двое…

И подумал, что ему следует стократно благодарить судьбу за два неоценимо больших подарка. Во-первых, она даровала ему встречу с лучшей из женщин мира – прекрасной Герсими. А во-вторых, сделала его младшим сыном царского рода. Человеком, над которым не довлеют традиции. Который может, словно простой горожанин, идти по едва освещенным улицам и весело болтать о прошлом.

И при этом не замечать тяжелых шагов царской охраны, которая не может все-таки допустить, чтобы царский сын вел себя как простой человек, пренебрегая долгом и забыв об опасностях, таящихся в переулках столицы.

 

Свиток восьмой

Злой, но и озадаченный, Шахрияр вернулся в каюту к спасенной им красавице. Ее сон был так тих, что принц наклонился над ложем, почти касаясь щекой губ красавицы, чтобы понять, дышит ли она.

В этот миг девушка глубоко вздохнула.

«Слава Аллаху великому, – подумал Шахрияр, – она жива, просто спит…»

Еще один вздох заставил сердце Шахрияра забиться быстрее. Но нет, спасенная красавица не просыпалась, она лишь улеглась на жесткой корабельной койке чуть удобнее. Аромат, что источали ее губы, был так тонок и так сладок; голова принца закружилась.

– О луноликая, – прошептал Шахрияр, – как ты прекрасна, когда спишь! Сколь же удивительным будет миг твоего пробуждения…

«И сколь прекрасным миг наслаждения…» Но эти слова, промелькнувшие в глубинах разума Шахрияра, не успели коснуться его губ. Ибо красавица открыла свои прекрасные глаза.

– Кто здесь?

Шахрияр сделал шаг вперед, позволив лунному лучу осветить свое лицо.

– Это я… Тот, кто вырвал тебя из цепких объятий смерти.

– Как зовут тебя, мой спаситель?

Только сейчас Шахрияр заметил, как красив голос девушки – мягкий, как нежный шелк, бархатный, как прикосновение южной ночи, околдовывающий, привязывающий к себе, как самые крепкие корабельные канаты.

– Друзья называют меня Шахрияр-пират. Но для тебя, моя греза…

– Для меня, – девушка решительно перебила принца, – ты будешь моим повелителем. Ибо имя значит для человека столь мало, а благодарность – столь много.

Девушка сначала села на койке, а потом и встала. Она была высокой, хотя, конечно, не такой, как гигант Шахрияр. Она была столь грациозна, что принц удивился, что она родилась человеком, а не пантерой.

– Прекраснейшая, а как мне повелишь называть тебя?

– Я Белль – красавица. Странное имя иногда дают девочкам, верно?

Шахрияр молча качнул головой, ибо имя не просто шло к его гостье – оно казалось продолжением ее, последней точкой в безупречной картине, созданной самой природой.

Девушка, подняв голову, рассматривала принца с непривычной тому прямотой.

– А ты красив, мой повелитель… Любая женщина сочла бы за честь отблагодарить тебя достойно. Ведь ты же велишь отблагодарить тебя?

Шахрияр задохнулся от этого прямого вопроса. И еще от того, каким оценивающим взглядом оглядела его Белль.

– Да, отблагодарить такого – великая честь… Ведь ты же согласен с этим, повелитель?

Да, эта спасенная красавица вовсе не походила на женщин, какие обычно делили ложе с принцем. Ибо те всегда словно ждали команды, позволяющей вести себя так, как женщина должна вести себя наедине с мужчиной. Эта же времени даром не теряла. Ее уверенные пальчики прошлись по телу Шахрияра сверху вниз, скользнув от плеч к узкой талии. Движение это, едва ощутимое, мгновенно воспламенило жар в чреслах Шахрияра. Но не успел он и рта раскрыть, как почувствовал, что его штаны скользнули на пол – красавице удалось мгновенно справиться с пряжкой широкого пояса.

– Что ты делаешь, прекраснейшая?

– Молчи, дурачок… Я хочу щедро отблагодарить тебя за дар, которым ты меня наградил. Надеюсь, моя благодарность скажет тебе больше, чем могут сказать мои уста. Молчи и просто не мешай. Клянусь, ты не раскаешься…

Она приподнялась и поцеловала его там, где пульсировала жилка на шее.

Его сердце учащенно забилось, а огонь, родившийся в чреслах, растекся по всему телу. Раньше оно никогда столь мгновенно не отзывалось на ласки, хотя в его жизни было немало женщин.

Шахрияр закрыл глаза и отдался ее ласкам. Быть может, ему померещилось, но рубаха из прочного льна исчезла с его тела еще быстрее, чем просторные штаны.

– О да, – промурлыкала Белль. – Тебе приятна моя благодарность…

Принц опустил глаза и хрипло проговорил:

– Клянусь, ты видишь это куда лучше, чем я чувствую…

Белль усмехнулась. Никогда еще Шахрияр не видел такой улыбки: и оценивающей, и обещающей и – о Аллах всесильный! – разжигающей во всем его существе подлинный пожар.

Меж тем Белль не медлила – она подтолкнула принца, и тот буквально упал на узкое корабельное ложе. Его хватило лишь на то, чтобы попытаться перехватить руки девушки, дабы запечатлеть на них жаркие поцелуи. Но у Белль было на уме нечто совсем иное.

Она начала целовать тело принца от широких плеч до узких ступней. Шелк ее волос скользил по его телу, и эти прикосновения жгли так, как не могли жечь и тысячи поцелуев.

Когда дело доходило до страсти, Шахрияр предпочитал быть поработителем, командовать, отдавать приказы. Но сейчас превращение из рабовладельца в раба было столь сладостным, что он мечтал лишь о том, чтобы его «Рубака» никогда не нашел дороги в порт, а утро не наступало бы и ночь длилась вечно.

«Аллах всесильный! Да она пытается привязать меня… Моей же рубахой. Нет, этому не бывать…»

– Нет, мой друг, не вырывайся. Тебе приятны мои игры – вот и играй в них.

Уже не сытая кошка, а разъяренная пантера отдала свое приказание.

И принц подчинился, ощущая и унижение, и восторг от такой колдовской игры.

– Я сделаю так, что ты запомнишь эту ночь навсегда. Хотя в этот раз ты не будешь повелителем, ты будешь самым послушным подданным… Нет, лучше, если ты станешь рабом!

Услышав это слово, он едва не подскочил на месте.

– Лежи спокойно, раб… Иначе вместо ласки ты получишь дюжину плетей… Две дюжины….

И острые коготки скользнули по низу живота принца.

– О да, – с удовлетворением в голосе сказала девушка, – ты понял, за что ты можешь быть наказан. Молчи же и терпи – сейчас я твоя госпожа.

Его руки были свободны, но у него появилось ощущение, что это не продлится долго; он обнял ее груди, натягивая ткань платья. Белль едва слышно застонала, но не отстранилась.

– О коварнейшая… И тебе ведома страсть… – проговорил принц, касаясь вмиг затвердевших сосков.

– Ты своими прикосновениями, мой повелитель, умеешь распалять мгновенно.

Шахрияр не услышал в этих словах ни подвоха, ни лести. Однако он с удивлением увидел, как одеяние девушки почти мгновенно испарилось, исчезло, явив его взору изумительное тело, знающее все, что должна знать женщина, жадная до плотских удовольствий.

Белль позволила ему насладиться зрелищем, но потом отвела его руки.

– А теперь, мой покорный раб, позволь мне делать с тобой то, чего хочется мне. Клянусь, я не буду тебя наказывать без крайней нужды.

Она коснулась его губ сначала своей грудью, а потом животом; ему мучительно хотелось поцеловать ее соски, но она лишь дразнила, уворачиваясь от его рук. Затем она взяла руки принца своими и резким движением запрокинула их за голову.

– Вот так… Теперь правильно.

Вновь наклонившись, Белль заскользила горячими губами по его рукам – по внутренней поверхности предплечий, по крутым мышцам, вдоль подмышек…

Шахрияр не мог поверить, что это происходит наяву.

– Ты добиваешься моей смерти, прекрасная…

Девушка улыбнулась в ответ – движение ее губ он скорее угадал напрягшейся от возбуждения кожей.

– Может быть… Однако не каждому повезет умереть от ласк, – проговорила она, принимаясь за его левую руку. Шахрияр изогнулся в ответ на ее изощренные ласки. Когда же через несколько нестерпимо долгих мгновений она спустилась к средоточию его желания, он застонал от невыносимого наслаждения.

– Нет, – проронила Белль, вновь проведя острым ноготком теперь уже по внутренней поверхности его бедра. – Раб все же должен быть привязанным…

– Нет! – Шахрияр почти кричал. – Молю тебя, не делай этого! И не останавливайся…

– Тогда молчи, глупый раб. Не бойся, но я остановлюсь лишь тогда, когда захочу этого сама…

Белль неуловимым движением села ему на грудь. Ее запах сводил его с ума; казалось, еще миг – и страсть его взорвется огненным фонтаном.

– Да, мой раб, я вижу, ты готов…

Стон Шахрияра стал для нее лучшим ответом. Тогда Белль, вновь привстав, уже оседлала его, вобрав в себя и застонав. А потом склонилась к лицу Шахрияра и, захватив его губы, впилась в них жгучим поцелуем. Он забыл обо всем на свете, желая лишь одного: чтобы эта, доселе неведомая ему игра длилась вечно. Ее губы скользнули вниз, к его груди.

Уже приближаясь к пику наслаждения, она вдруг привстала, но лишь для того, чтобы вновь опуститься, теперь тянуще-медленно, давая принцу насладиться каждым мигом соития. Он ощутил, что оказался в самой горячей и желанной пещере, которую только мог себе представить. Она наклонилась и позволила ему лизнуть свои перси. Белль двигалась медленно и ритмично; уже через минуту он словно впал в забытье.

Он выкрикивал ее имя; все помутилось в его сознании. Для него в этот момент не существовало ничего, кроме ее волшебного лона, которое дарило ему незабываемые ощущения. До него доносился ее протяжный стон, но он не мог оторваться от ее груди, словно жаждущий материнского молока младенец. Он извергался горячей лавой, не заботясь ни о чем, не желая упустить хотя бы мгновение этой необыкновенной ее благодарности…

Но утро все же наступило. Вернее, был уже полдень, когда принц наконец очнулся.

Все его тело ныло, но сладость этой боли лишь напомнила ему, сколь пылкой и сколь откровенной может быть подлинная женщина. Сколь не стыдится она на ложе ничего, позволяя удовлетворять и удовлетворяться, отдавать силы и наслаждаться силами другого.

«О да, эта женщина создана для меня. Она на ложе отважна и пылка, требовательна и щедра. Никогда еще я не был столь опустошен и столь наполнен… Нет, только для меня создана эта страстная красавица».

Облачаясь в церемониальные одежды, он заметил, что Белль грустна.

– Отчего столь печален твой лик, моя греза? – спросил Шахрияр.

– Оттого, мой принц, что близок миг нашего расставания…

(О, конечно, Шахрияр не смог долго таить своего имени и высокого положения. Ему показалось ночью, что это на миг расстроило его возлюбленную. Но всего лишь на миг.)

Сейчас же девушка продолжала:

– Ты поместишь меня в свой гарем, мой принц и спаситель. И забудешь обо мне, как и обо всех прочих…

– О нет, я никогда о тебе не забуду.

– Ах, это мужское «никогда»… Как оно сладостно для девушки, как любит она его повторять, наслаждаясь им, как обещанием счастья… Так можно любоваться драгоценным камнем, который играет бесчисленными оттенками цвета под солнечными лучами. И как же мало значит это слово для мужчины…

– Для настоящего мужчины, моя греза, каждое слово драгоценно. Он не будет, словно прорицатель на шумном и вонючем базаре, плести словесные кружева, дабы выманить лишний фельс у доверчивого простака.

Белль улыбнулась. «Ах, болтун, а разве сейчас ты не вяжешь кружево слов, дабы заманить мое сердце в свои коварные сети?» – словно говорила ее улыбка.

Но Шахрияр продолжал, этой улыбки не замечая:

– О нет… Если я, принц и наследник великого Льва Кордовы, сказал, что никогда тебя не забуду, то так оно и будет. Ты не станешь очередной пленницей гарема, нет. Ты станешь жить в моих покоях, украшая их и оберегая. Я же, возвращаясь, буду видеть тебя – ожившую мечту свою и самую прекрасную из драгоценностей моей души.

– Ах, мой принц… Твои слова ласкают мою душу.

– Так значит, ты согласна?

– Конечно, прекрасный Шахрияр! Разве можно отказаться от любви лучшего из мужчин?

Голова Шахрияра, и без того слегка одурманенная страстью, закружилась по-настоящему. Перед его глазами поплыли сладостные картины ласк прекрасной Белль. Нежность ее рук, блеск атласной кожи, страстный свет глаз, стоны в тот миг, когда она уже не в силах сдерживаться…

Какому мужчине не захочется лицезреть это каждый день своей жизни?! Кому не жалко будет всех своих сил ради того, чтобы прикоснуться к нежной щеке, ощутить тепло желанного тела, почувствовать, как душа соприкасается с любящей душой?

Шахрияр приник к губам Белль в долгом и страстном поцелуе. Он и впрямь ощутил, как сливается его душа с душой прекрасной девушки, как его силы перетекают в нее, соединяя и оберегая их союз.

 

Свиток девятый

– Итак, моя строгая наставница, о чем сегодня будем беседовать?

– Помнится, моя усердная ученица, мы некогда договорились, что будем учиться друг у друга…

– Да, – Герсими склонила светловолосую голову. – Я тоже помню такой разговор…

– А значит, наступила твоя очередь, прекраснейшая, рассказать какую-нибудь из давних историй. Или, быть может, легенд твоей родины.

Утро было удивительно свежим и прохладным. Для Герсими, разумеется. Шахразаде же оно казалось холодным настолько, что она с удовольствием закуталась в меховую накидку, выставив наружу только порозовевший носик.

Птицы, радуясь свежести, громко пели; даже стены старой Белой башни, казалось, помолодели в этот день.

Герсими молчала. Она очень хотела порадовать свою подругу какой-нибудь необыкновенной историей; на ум приходила только одна. И тогда девушка, поняв, что не следует спорить с самой Судьбой, заговорила:

– Знаешь, сестричка, я думаю, что история, которую я сейчас расскажу тебе, столь давняя, что уже превратилась в легенду. И, думаю, легенде этой дано будет пережить века и предстать перед людьми, быть может, даже через полтыщи лет не менее загадочной, чем сегодня… А быть может, и более загадочной…

– Ого! – Такое начало удивило Шахразаду. Настолько удивило, что на миг она забыла об утренней прохладе: над меховым воротником теперь было видно все ее лицо.

– О да. История эта, как рассказывала мне кормилица моей матушки, уходит своими корнями в те дни, когда на далеких полуночных островах еще человек не появился. То были прекрасные дни расцвета мира Маленького Народца, расцвета столь же прекрасного, сколь и непонятного для тех, кто пришел на острова позже.

Шахразада уселась на ковре поудобнее. Она не замечала холода – он будто отступил под натиском картин непостижимо прекрасного и давным-давно исчезнувшего мира.

– Маленький Народец в те дни был не только племенем знахарей и колдунов, но и целым народом с правителями и рабами, крестьянами и учеными… То был настоящий народ, подобный нам, людям. Однако магия их, в те дни уже более чем могучая, была смыслом их жизни, доблестью любого из мужчин их рода и главным секретом их существования. Маленький Народец жил токами всего живого – деревьев и трав, воды и грома. Даже страшные силы, живущие под землей, смог поставить он на службу себе: те дни, когда подземные боги выходили на поверхность земли в огненных облаках, сопровождаемые длинными языками изливавшейся лавы, жители полуночных островов встречали как самый большой праздник. Ибо лава, которая сжигала на своем пути все живое, знали они, подарит земле необыкновенное плодородие и наградит их самих новыми годами счастливой жизни…

– О Аллах всесильный и всевидящий, – прошептала Шахразада. – Как, должно быть, были обширны и непонятны их знания, если даже самую страшную из стихий – огонь – считали они источником своей силы…

Перед глазами Шахразады встала картина, необыкновенно яркая и столь же пугающая: высокая коническая гора, вершина которой теряется в серых клубах пепла. По склонам горы ползут вниз языки пламени, и нет от них никакого спасения ни зверю, ни птице, ни человеку…

– О да, ты права, сестричка. Однако Маленький Народец так уверовал в свои поистине огромные и непостижимые силы, что перестал знания свои пополнять, превращаясь из народа магов в народ лентяев. К сожалению, так бывает и сейчас, не только в те далекие годы. Да и грядущее, я боюсь, будет весьма похожим: те, кто уверует в собственную непогрешимость и всесилие, непременно превратятся в надменных лентяев, которым грозит вымирание, а не расцвет.

– Жестокие слова, – отвечала Шахразада. Беседа столь захватила ее, что она отбросила меховую накидку и порывисто встала с мягких подушек. На месте девушке усидеть было уже затруднительно.

– Увы, жестокие, но справедливые, – согласно кивнула Герсими. – Однако мы отвлеклись. Итак, Маленький Народец столь уверовал в свое всесилие, что перестал быть народом-магом. А потому нет ничего удивительного в том, что на полуночные острова в тот же миг хлынули волны нового племени – на островах появились люди. Да, они были слабы, зачастую вооружены лишь каменными орудиями. Но сила их заключалась в том, что они знали о своей слабости и старались весь мир заставить защищать себя: шкуры животных стали дарить им тепло…

– Как мне сегодня, – улыбнулась Шахразада.

– Да, сестричка, как тебе сегодня… Пещеры стали их укрытием. Звери из хищников превратились в помощников, даже деревья стали рабами человека…

Шахразада понимала, что Герсими повествует о днях седой древности. Ее живое воображение рисовало картины столь яркие, сколь и необыкновенные: девушка словно видела сама, как человек, чья нагота прикрыта пятнистой шкурой, карабкается на дерево, дабы разглядеть, что скрывается за далеким горизонтом.

– И в этот миг предводители Маленького Народца поняли, в какую беду попали: угроза полного вымирания стала столь явной, что уже не о спасении народа, а о спасении знаний шла речь.

– О Аллах всесильный…

– Да, сестричка. Это было страшно. Гибель неизбежна, это понимали все. Раньше или позже истлеют во тьме подземных пещер кости самого последнего из детей Маленького Народца. Но тут пришло спасение, вернее, спасительная идея.

– Должно быть, разум все же возобладал…

– Возобладало желание во что бы то ни стало сохранить знания, и не просто сохранить, а сохранить их живыми, заставить тех, кто будет ими обладать, учиться далее, постигая все новые…

– Мудро. Но где же найти тех, кто воспользуется столь щедрым даром? Ты же говорила, что Народец стал вымирать.

– О да. Но они врагов превратили в союзников. Увидев, сколь предприимчиво и любопытно людское племя, маги Маленького Народца стали на камнях, ветвях деревьев изображать знаки, несущие магическую силу. Люди, которые видели эти знаки, старались понять, что они означают, для чего предназначены и кем начертаны. Эти усилия разума и стали мостиком, по которому самым способным можно было передать древние знания.

– Как странно… То есть люди учили сами себя.

– Не совсем. Самые способные усваивали знания, с ними приходило желание знать все больше. Они искали новых знаков, а значит, и новых знаний, превращаясь в магов своего народа.

– И знание древнего Народца не пропало?

– Должно быть, жив еще и сам Маленький Народец: легенды повествуют о нем столь же упорно, сколь и долго. Но знания народа-мага действительно перестали быть его сокровищем и тщательно охраняемой тайной. Они распространились среди людей, став орудием тех, кого мы зовем магами и пророками, предсказателями и оракулами. Живы и сами знаки, которые некогда разбудили человеческое любопытство. У них много имен: на полуночных островах их называют «огам», а там, где сейчас привольно живется народам, предводительствуемым суровыми конунгами, знаки эти называют «рунами», то есть знаками тайны.

– Аллах всесильный! Так ты можешь показать мне эти знаки? – Шахразада, присевшая было, вновь вскочила.

– Конечно могу.

– И я тоже смогу постичь древнюю тайну?

Герсими рассмеялась.

– Сестричка, ты так нетерпелива. Ведь это же только половина истории. Я рассказала тебе, как появились руны – знаки тайны. Они и теперь живы, но служат людям уже как совсем другое орудие, ибо будят не желание узнать, как появились они сами на камне или древесном стволе, а что означают и предсказывают.

– Они стали просто орудием шарлатанов…

В голосе Шахразады зазвучало горькое разочарование: досадно, когда великое знание, пережившее тысячелетия, превращается в простой инструмент для того, чтобы дурачить простаков.

– Ну что ж, ты в чем-то права, – вынуждена была согласиться Герсими. – Среди истинных предсказателей, которые советуются с огамом или рунами, действительно, есть и шарлатаны. Но разве мало шарлатанов среди лекарей? Или тех, кто называет себя великими путешественниками? Разве нас не лечат те, кто понятия не имеет о врачевании? Разве нам рассказывают о дальних странах только правду, не приукрашивая ничего из увиденного?

Увы, Герсими была права. Таково уж свойство человека – не только хранить и развивать великое, но и использовать это великое во имя личной славы и обогащения, тем самым унижая, низлагая самые возвышенные знания и умения.

– А потому, сестричка, вернемся к великой силе рун. Ибо в них действительно сокрыто древнее знание и магическое умение, более старое, чем сам человеческий род.

Шахразада вновь опустилась на подушки. Она чувствовала и правоту своей подруги, и свое разочарование, которое едва не умалило уважение к давней тайне. «Это же просто древняя легенда, – подумала девушка, и от одной этой мысли, такой простой, на душе у нее стало куда спокойнее. – Сестричка рассказывает мне такую же сказку, как я вчера ей…»

Герсими мимолетно улыбнулась:

– Ты и права, и неправа, Шахразада. Да, история очень древняя и действительно походит на сказку.

Шахразада вздрогнула – вновь она почувствовала, что ее подруга умеет не просто чувствовать собеседника, но и с легкостью читает его мысли.

– Но не только на сказку походит история. Она и о том, что человек, ищущий знаний, обязательно их находит.

– Ты права, сестричка, – Шахразада покорно кивнула. – Я позволила себе быть надменной и свысока судить о том, о чем не имею ни малейшего понятия.

– Тогда слушай, Шахразада, продолжение этой истории. Ибо она продолжается, как продолжается и жизнь человеческая.

В руках у Герсими появилась горсть камней, хотя Шахразада могла поклясться, что еще мгновение назад руки девушки были пусты.

– Смотри, вот таковы эти древние знаки. У каждого из них есть имя, каждый из них в силах напугать человека или успокоить его, отвести черные чары или призвать силы, которым не место под светлым небом…

– Так что, знаки эти используют и сейчас?

– Ну конечно! Ведь можно одурачить простака и заработать медный фельс. Но можно и начертать знак над дверью или на самой двери и защитить дом от нечисти, от какой не спасет даже молитва вашему доброму и сильному Аллаху…

– О Аллах всемогущий… – непроизвольно вырвалось у Шахразады.

– О да, умнейшая. Ибо чары появились столь давно, что даже истинное имя их стерлось из памяти Маленького Народца еще в те дни, когда он был силен и не помышлял о том, чтобы сохранить и передать врагам свою самую заветную тайну.

В глазах Шахразады зажегся огонек любопытства.

– Сестричка, а скажи, есть ли среди этих удивительных знаков такие, которые могут приворожить мужчину? Ой, Аллах всесильный, что я говорю…

Герсими рассмеялась.

– Шахразада, неужели нашелся тот, кого ты хочешь видеть спутником своих дней?

Шахразада смутилась. К сожалению, она не видела вокруг никого достойного подобных грез. Но разве не полезно иметь в запасе оружие просто так, на всякий случай?

– Нет, сестричка, никакое магическое оружие не полезно просто так, на всякий случай, ибо у каждого действия есть его противоположность, как два конца у обычного посоха. Следует знать, что, призывая магию, мы привлекаем к себе не только светлые, но и темные стороны ее: как нельзя воспользоваться только верхней частью посоха, так нельзя только обольстить мужчину или сделаться богатым. Когда-нибудь потом тебя может разочаровать эта искусственно призванная любовь или богатство твое принесет тебе смерть вместо покоя и радости.

Однако не только Герсими умела читать в душах собеседников. Шахразада тоже иногда чувствовала недоговоренность или откровенную ложь, желание собеседника ускользнуть от неприятных подробностей.

– Сестричка, – Шахразада лукаво взглянула в лицо Герсими. – Но разве такое предупреждение уже не спасает от неумелого обращения к древней магии?

Герсими улыбнулась подруге.

– Конечно спасает. И теперь я могу раскрыть тайну знаков, ведь ты уже знаешь, что применять их нужно весьма осторожно, а все, что творится вокруг тебя, следует рассматривать с разных точек зрения: не обернется ли вредом польза от забытого волшебства.

Шахразада улыбнулась в ответ.

– А раз так, то ты можешь смело показать мне один-два древних знака.

– Ну что ж, лисичка, смотри. Вот это древняя руна Феу…

На раскрытой ладони Герсими покоился полукруглый камешек с несколькими черточками – так малыши рисуют веточки на дереве. Только веточек было две, обе смотрели вверх и были нарисованы с одной стороны от палочки-ствола.

– Феу – руна защиты. Она убережет от промахов при покупке дома, поможет избежать ошибок при переговорах торговцев. Считается, что она помогает и привлечь, приворожить мужчину или женщину. Однако следует помнить, что Феу – руна приземленного мира. И внимание, чувство, которое она поможет вызвать, будет не высоким, а приземленным, как она сама, телесным. Не столько долгая любовь, сколько пылкая страсть, даже грубая похоть появится в душе того, чьего внимания ты будешь добиваться с помощью древней Феу.

Шахразада взяла камешек в руки. Ей он показался неожиданно теплым, почти горячим. Но то был жар согревающий. Девушка поймала себя на том, что камешек этот ей не хочется отдавать подруге и вообще не хочется выпускать из рук. Более того, ей показалось, что и камешку не хочется покидать ее ладонь.

– Пусть руна пока побудет у тебя, – проговорила Герсими, заметив ее колебания. – Думаю, в богатой библиотеке моего уважаемого свекра найдется не одно наставление по правильному прочтению этих древних колдовских знаков.

На раскрытую ладонь Шахразады лег второй камешек. На нем был вырезан знак, более всего напоминающий рыболовный крючок.

– Это руна Уруз. Она покровительница силы. Женщине она дарует женственность, мужчине – мужественность. Бессильный человек не способен ни любить, ни быть настоящим другом. Поэтому руна Уруз может помочь укреплению дружбы, зарождению любви. Иногда она дарует истинный супружеский союз – такой, что основан на высоком подлинном чувстве.

Шахразада с неким душевным трепетом смотрела на невзрачный камешек. Сейчас она услышала, почувствовала, сколь стара и сильна эта магия. Более того, Шахразаде на секунду показалось, что в ее руках не два невзрачных серых камешка, а тяжеленные меч и щит…

– А вот смотри, сестричка. Это – первая из рун, которая появилась перед глазами человека. Именно она некогда заставила пытливый ум доискиваться тайного смысла знаков на камнях; именно она научила человека использовать для получения знаний не только разум, но и душу; это она подарила человечеству высокое, поистине мистическое понятие вдохновения. Это руна Ансуз.

И вновь перед глазами Шахразады был рисунок почти детский. Половинка деревца, только теперь две веточки справа от палочки смотрели не вверх, а вниз.

– Какие удивительно простые узоры.

– О да, сестричка. И их можно изобразить на любом материале. На камне их можно вырезать, на дереве выжечь, на стене нарисовать углем. Если пожелаешь, можно даже расшить рунами подол платья. Если ты студиозус и тебе предстоит тяжелый экзамен, то руна Ансуз поможет тебе его сдать.

Шахразада рассмеялась:

– Должно быть, сестричка, если тебя не остановить, ты можешь говорить об этих самых рунах часами.

– О да, могу. Но я же обещала тебе древнюю историю и древнюю легенду.

– И сдержала свое обещание, – кивнула Шахразада своей ученице-подруге.

О, сколь удивительным бывает мир! Иногда древняя магия способна защитить твою жизнь, сделать ее проще и спокойнее. Знать бы еще, когда наступит тот самый миг, когда следует прибегнуть к этой магии…

 

Свиток десятый

Глубокой ночью корабль принца Шахрияра вошел в порт. Белль лениво выглянула в иллюминатор:

– Какая темнота… Как страшно… Мой принц, быть может, нам лучше будет остаться здесь до рассвета? Поверь, я могу сделать так, что время для тебя пролетит незаметно.

Томная нега в голосе девушки заставила сердце Шахрияра биться сильнее. «Вот так, глупый лекаришка, – подумал принц. – Если бы Белль, моя мечта, была тем самым средоточием зла, разве не спешила бы она на берег? Разве не уговаривала бы меня спустить шлюпки и отправиться во дворец, едва лишь огни столицы показались бы на горизонте?»

– Увы, моя прекрасная греза, такого я себе позволить не могу. Хотя мысль остаться с тобой вдвоем здесь, вдали от всех, мне кажется весьма заманчивой.

– Подумай, мой повелитель, и не торопись отдавать приказ…

– Нет, Белль, – в голосе Шахрияра зазвенел металл. – Приказ уже отдан, сходни спущены. Собирайся, нам пора.

Превращение изнеженного любовника в жесткого повелителя было поистине мгновенным. И Белль ничего не оставалось, как подчиниться. Ее сборы были бы весьма долгими, ибо за несколько дней пути Шахрияр положил к ее ногам много щедрых даров: платья и украшения, лакомства и – о Аллах великий, это-то зачем? – книги в переплетах из толстой телячьей кожи… Но отданный приказ касался не только поклажи принца, и поэтому девушке оставалось лишь надеть темно-лазурное бархатное платье, сшитое по ромейской моде (и найденное, конечно, в сундуках ромейского купеческого судна).

Горячие кони, запряженные цугом, всхрапывали от нетерпения. И вскоре кавалькада уже неслась по улицам вверх от порта.

Несколько мгновений – и показались огни: дворец халифа готовился встретить старшего принца. Слуги, прекрасно осведомленные о суровом нраве наследника, двигались быстро и бесшумно. Поэтому Белль показалось, что из тесной каютки в роскошную опочивальню ее перенесли джинны.

– Аллах всесильный, – простонал Шахрияр, сбрасывая с себя перевязь с мечами. – Как же я устал…

– Устал? – Девушка подняла на принца удивленные глаза. – От чего, мой повелитель? Мы же не пробыли в дороге и часа. Я подумала, признаюсь, что тебе служат сами духи огня – столь быстро мы добрались до покоев.

– Глупышка… – Голос Шахрияра смягчился на мгновение. – Лошади шли почти шагом. Они просто спали на ходу. А мне сегодня еще предстоит разговор с братом. Не могу же я вырывать своего любимого младшего брата надолго из объятий любимой женушки.

– Не злись, свет моей жизни, – промурлыкала Белль, надевая тяжелый ромейский бархат. – Твои повеления исполняются мгновенно. Так повели же что-нибудь мне…

Глаза Шахрияра вспыхнули в предвкушении.

– Я тебе велю, – проговорил он вмиг севшим голосом, – всегда оставаться такой как сейчас. И ни на минуту не забывай, что я жажду тебя всегда…

– Слушаю и повинуюсь, – прошептала Белль, легко опускаясь на колени. – Я буду твоей каждый раз, когда ты этого пожелаешь.

– Однако, моя греза, придет еще твое время. А сейчас я покину тебя. Но когда вернусь…

И вновь Белль повторила:

– Я буду твоей каждый раз, когда ты этого пожелаешь.

«Аллах всесильный, – пронеслось в голове Шахземана. – Ну почему церемониймейстер всегда выглядит так, будто он и есть халиф? Должно быть, повелитель всех правоверных, ты что-то напутал и нашему Рахману суждена была совсем иная доля».

Рахман, церемониймейстер, тем временем набрал полную грудь воздуха и громко провозгласил:

– Его светлейшее высочество, наследник престола, Шахрияр Карим, сын великого халифа Мехмета, Льва Кордовы!

Голос почтенного Рахмана достиг, должно быть, самого дальнего из поворотов коридора. Но тишина, окутавшая в этот поздний (или, быть может, уже ранний) час сонный дворец, не рассеялась. Более того, еще яснее стало, сколь мало пристало так кричать в тиши уснувших опочивален.

– Угомонись, почтенный Рахман, – совсем по-домашнему прозвучал голос Шахрияра. – Отправляйся спать, мы с братом можем побеседовать и без твоей недремлющей охраны.

– Повинуюсь, – величественно склонил голову церемониймейстер.

Его шаги, неторопливые и достойные, еще звучали в тиши коридора, когда Шахрияр поднял на брата слезящиеся глаза.

– Шахземан, мне хотелось бы обсудить с тобой весьма важное, но пренеприятное известие, которое принес гонец сегодня на рассвете…

«Надеюсь, к нам сегодня никто не приедет…» – подумал Шахземан, но в ответ лишь поднял на брата вопросительный взгляд.

И, не удержавшись, присвистнул. Ибо сейчас, при ярком свете светильников, сидящий рядом Шахрияр, который был старше Шахземана на каких-то четыре года, выглядел старше их отца, шестидесятилетнего Мехмета.

– Аллах всесильный! Брат, что с тобой?!

Теперь пришел черед Шахрияра недоуменно смотреть в изменившееся лицо брата.

– Ты захворал? Какой недуг довел тебя до столь печального вида?

– Ты, должно быть, брат, совсем с ума сошел… Я здоров как бык.

– Прости мне мой вопрос, наследник, – в голосе Шахземана зазвучала издевка. – Но если перед собой я вижу не пышущего здоровьем мужчину, а изъеденного годами старца, то, конечно, спрошу, чем страдает тот, кто называет себя «здоровым как бык». Быть может, разум мне и изменяет, но тебе же не может изменить твое отражение в зеркале…

– Аллах великий, ты стал разговаривать, как ненормальная баба, а не как будущий мудрец! Давай уже закончим этот разговор безумцев и перейдем к делу.

– Нет уж, брат. Ни к какому делу мы не перейдем, пока ты не взглянешь на себя в зеркало, дабы увериться, что мой разум светел и я, будущий мудрец, не обманываю тебя.

Шахрияр пробурчал что-то себе под нос и потянулся за драгоценным венецианским даром, обрамленным в золотую раму. Еще вчера подобное движение не доставило бы ему ни малейшего труда, но сейчас Шахрияр вдруг ощутил, как тяжела золотая оправа, сколь слабы его руки и как страшно болят все суставы, стоит ему лишь шевельнуться на мягких подушках.

– Проклятый ветер, – пробурчал принц. – Должно быть, я застудил руки, когда мы наткнулись на тот странный корабль.

– Ты боишься взглянуть в глаза правде, брат мой. Ведь ты даже не поднял взора, чтобы увидеть собственное отражение.

– Запомни, ничтожный, – хотел прорычать Шахрияр. – Я ничего не боюсь…

Он пытался быть суровым, но вместо этого был жалким, так бессильно звучал его голос. «Должно быть, лекаришка чего-то недоглядел. И кораблик-то полон был более чем неприятных сюрпризов… Вздернуть бы его на рее – и вся недолга…»

Но все же Шахрияр заставил себя посмотреть в зеркало. О да, его брат был воистину прав! Ибо на Шахрияра, черноволосого и чернобрового великана, смотрел из зеркала седой и наполовину лысый старик.

– Аллах всесильный… – прошелестел Шахрияр. Ему показалось, что он стал чувствовать себя еще хуже, чем несколько минут назад, когда только вошел в малый зал для церемоний.

– Так-то, брат, – устало отвечал Шахземан. – Поэтому мы сейчас не будем с тобой беседовать о серьезных делах, но призовем лекаря, дабы указал он, что нужно сделать для излечения моего старшего брата.

– Старого брата, – нашел в себе силы криво усмехнуться Шахрияр.

– Захворавшего брата, – вновь проговорил Шахземан.

Он легко поднялся с подушек и, распахнув тяжелые кованые двери, закричал в глубину коридора:

– Лекаря Анвара сюда!

Зазвучали торопливые шаги – охрана бросилась исполнять повеление. Вслед зазвучал еще один приказ Шахземана:

– И призовите госпожу Герсими!

– Брат, – тихо и устало проговорил Шахрияр. – Мне кажется, что ты слишком перепугался. Сейчас мы расстанемся, я отдохну, а утром все спокойно обговорим…

– Брат мой, – взгляд Шахземана был серьезен. – Я испугался, ты прав. Честно говоря, я не просто испуган – я в отчаянии. Но прежде чем появится Анвар, мудрый лекарь нашего батюшки, расскажи мне, что произошло с тобой в этом плавании.

– В плавании? При чем тут плавание, глупый?

– Но еще десять дней назад я провожал на пирсе тебя, брат мой… И был ты силен, как слон, черноволос и легок в движениях. Сейчас же я вижу перед собой…

Шахрияр поднял на брата глаза.

– Да ты и сам это видишь: больной лысый старец, едва переставляющий ноги. Должно быть, пустынная лихорадка, что живет в песках Либии, обожгла тебя огненным вихрем.

Шахрияр покачал головой.

– Мы не опускались к пескам Либии, брат. Мы вышли в океан мимо столпов Джебель и отправились на полудень… Вскоре нам встретился удивительный корабль…

И Шахрияр рассказал брату о том, как он ступил на палубу корабля-пленителя, о том, как спас девушку необыкновенной красоты, что почему-то сильно испугало корабельного лекаря. И о том, как великолепна оказалась пленница этого корабля, ведь не зря же ее имя Белль – прекраснейшая.

– Должно быть, брат, она и в самом деле великолепна. Если уж ты так превозносишь ее красу и ласки.

– Она лучшая из женщин, брат, поверь мне. Я дал ей обещание, что она станет моей спутницей, никогда не переступит порога гарема.

– О Аллах всесильный…

Многое хотел сказать Шахземан своему старшему брату, но не успел – распахнулись двери и Герсими легкой тенью вбежала в малый зал церемоний.

– Ты звал меня, мой муж и повелитель?

– О да, Герсими. Как ты заговорила…

– Меня учит лучшая из наставниц… Хотя, полагаю, я здесь не для того, чтобы сдавать экзамен.

– О да, моя душа. Шахрияр заболел: он нашел где-то в море странный корабль и, насколько я понимаю, подхватил какую-то неведомую хворь…

– Ах, как нехорошо, – покачала головой Герсими и присела рядом с дремлющим Шахрияром.

Ее тоже поразила внезапная старость принца, но сейчас было не время причитать.

– Муж мой, – прошептала Герсими, осторожно касаясь тонкими пальцами висков Шахрияра. – Я чувствую, что некая сила, быть может, некое существо, высасывает из твоего брата саму его жизнь. Сейчас он лишь сосуд, наполненный кормом для кого-то… кого-то страшного… Мне кажется, что это существо… Что оно подобно гусенице, которая торопливо насыщается, дабы потом, переждав какое-то время, расправить крылья…

– Глупости говоришь, малышка, – проскрипел, не открывая глаз, Шахрияр. – Просто скверный полуночный ветер… Я простудился, и все, что мне нужно – хорошенько выспаться.

Герсими подняла на мужа глаза. Что-то в лице Шахземана удержало ее от лишних слов. Она лишь ласково провела пальцами по лбу и щекам принца.

– Отдыхай, повелитель. Должно быть, ты прав. Сейчас лекарь составит снадобье, которое вернет тебе силы…

Герсими встала и сделала несколько шагов к окну. Ночь была тиха и черна. И девушка увидела, что так же черно беспокойство ее мужа.

– О чем ты задумался, Шахземан?

И во второй раз стены малого зала услышали историю странного корабля-пленителя, рассказ о прекрасной пленнице и том, сколь желанна она оказалась для принца Шахрияра.

– И кажется мне, жена моя, что не Анвара-лекаря следует нам звать, – закончил свой рассказ Шахземан. – А призвать отряд охраны и привести сюда эту «желанную женщину», которой обещана жизнь жены принца.

В глазах Герсими заплескался страх.

– Должно быть, это вовсе не женщина, муж мой. Мне тоже ведомы истории о семенах Зла, которые таким образом входят в наш мир. Боюсь лишь, что одних моих сил не хватит для того, чтобы уничтожить эту страшную силу.

– Ты не одна, малышка, – нежно прошептал Шахземан. – Рядом я, где-то, надеюсь, всегда присутствует, пусть и незримо, твоя поистине великая матушка. Но есть еще и заговоренное холодное железо – страшная клетка, которая некогда смогла удержать джиннию-злодейку…

Герсими вспомнила, как несколько дней назад Шахразада поведала ей о том, как джинния эта забрала силы и молодость у красавца принца, превратив его в горбуна.

Шахземан тем временем уже отдавал распоряжения. Герсими заметила, что муж все чаще поглядывает на задремавшего брата и старается говорить как можно тише.

– Должно быть, мой муж и повелитель боится потревожить сон брата, – прошептала Герсими. Сейчас у нее не хватило сил улыбнуться тому, что уроки Шахразады все же не прошли даром.

Она стояла у распахнутого в сад окна. Ночь была бархатно-теплой, но девушке казалось, что вокруг – ее зимняя родина и холодный ветер выдувает остатки самой жизни из ее слабеющей души.

 

Свиток одиннадцатый

Грохот, раздавшийся вскоре, возвестил, что Шахземан возвращается. О, конечно, грохотали не его, юного принца, башмаки, а состоящая из нескольких частей кованая клетка, похожая на птичью. Хотя вряд ли кому-то из любителей птичьего пения придет в голову сажать соловья за прутья, утыканные толстыми шипами, к тому же направленными внутрь.

– О Аллах великий и всемилостивый, ну что за шум… – едва слышно простонал Шахрияр, с трудом раскрывая глаза. – Я только что уснул… Как смеете вы, ничтожные, тревожить покой наследника?

Последние слова были едва различимы.

– Должно быть, силы покидают его быстрее, чем я смел опасаться, – прошептал Шахземан прямо над ухом Герсими. От неожиданности девушка вздрогнула.

– Ты напугал меня, супруг мой, свет жизни моей.

– Ого, оказывается, Шахразада отличная наставница, – улыбнулся жене Шахземан. – Как я раньше не догадался нанять ее – учила бы меня хорошим манерам, достойным царедворца… Быть может, я бы тогда не поспешил жениться…

Герсими улыбнулась. О, она прекрасно видела, что Шахземан пытается за неуклюжей шуткой спрятать свою озабоченность.

– Любимый, я бы все равно нашла тебя.

Юноша улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой. От этой странной, такой непривычной для ее мужа улыбки мысли Герсими приняли совсем иное направление.

– Что принесли сюда слуги? Что это за страшные шипы?

– О, это долгая история, моя греза. Некогда из этих страшных прутьев была сложена клетка, которая смогла пленить джиннию, посмевшую наложить проклятье на наследника древнего рода. Сказку эту я расскажу тебе не сегодня. Мне вполне достаточно знать, что это заговоренное железо по-прежнему хранит магические силы – не зря же властитель далекой страны отдал клетку в нашу Магическую Палату.

Герсими подошла ближе. Потоки холода стали ощутимее – так дует из неплотно прикрытой двери, когда там, вне дома, студеная зимняя ночь и буран только начинает набирать силу.

Девушка не решилась прикоснуться к длинным шипам: ей отлично было видно, что они ничем не смазаны и время от времени вокруг их кончиков пляшут черные сияющие искры.

– Аллах великий, – прошептала девушка, – что это?

И вновь Шахразады не оказалось рядом, чтобы порадоваться успехам своей ученицы.

«Твой муж прав, дочь моя, – услышала Герсими шепот прекрасной Фрейи. – Это ловушка для черных чар. Однако, боюсь, ей не справиться с тем злом, от которого пытается избавиться смелый Шахземан. Даже моих сил, думаю, не хватит для этого…»

«Но тогда принц Шахрияр умрет… – Герсими так привыкла к неожиданным появлениям своей матери, что вовсе не удивилась тому, что слышит ее голос. – Как же быть?»

«Принц Шахрияр все равно умрет, как умрут почти все, кто стоит сейчас на коврах в этой комнате. Так стоит ли оттягивать неизбежное?»

«Ах, матушка, как я иногда боюсь тебя! И твоего всеведения боюсь…»

«Нет, малышка, я вовсе не всеведуща. Просто это свойственно смертным – умирать. И так удивительно, что они, зная об этом, все же отчаянно хватаются за тоненький стебелек жизни».

«Ма-атушка…»

«Я помогу твоему мужу, девочка. Но и ты должна будешь помочь мне. Думаю, что магические силы, которые некогда даровала тебе моя матушка, сегодня понадобятся как никогда».

– А потому, дочь моя, – договорила Фрейя, выступая из полумрака, – соберись с духом.

– Дорогая матушка! – воскликнул Шахземан. – Я знал, что в трудную минуту ты обязательно появишься!

– Льстец, – ласково улыбнулась Фрейя. – Ну разве я могу оставить вас в беде, дети мои? К тому же беда сия столь велика, что в одиночку вы не справитесь. Сил одной только магической клетки не хватит, чтобы спрятать то зло, которое внес по недомыслию в этот мир твой старший брат, сын мой.

В голосе Фрейи прозвучало равнодушное всезнание, сильно напугавшее теперь уже и Шахземана. Но и мужества юноше было не занимать.

– Но я сделаю все, чтобы избавиться от этого зла.

– Ах, люди, как же я удивляюсь всегда этому! И как вас люблю за это, – снисходительно улыбнулась Фрейя. – Да будет так! Все силы, что есть у нас, соберем мы во имя этой цели.

«Сколь бы смешна она ни казалась…» К счастью, эти слова смогла услышать только Герсими.

– А теперь призовем зло сюда!

Шахземан, должно быть, думал, что сейчас посреди комнаты появятся страшные черные тучи, откуда выступит… Но что должно было выступить из туч, принц не знал. А потому несказанно удивился, когда Фрейя просто распахнула плотно закрытые двери и негромко произнесла в черноту коридора:

– Змея-краса, любовь-забава… Приди на мой зов та, что родилась от черных звезд и алых небес, та, чья жизнь есть всеобщая смерть… Та, которая никогда не умрет, ибо никогда не жила…

Нет, не раздался гром, не вспыхнула молния. Даже звука змеиного шипения не услышали стены дворца. Просто на пороге малого зала появилась девушка яркой красоты в весьма скудном одеянии. Она недоуменно оглядывалась, должно быть, не понимая, какая сила призвала ее сюда. Наконец ее взору предстало нечто знакомое.

– Шахрияр… Мой принц, – прошептала она, опускаясь на колени перед дремлющим стариком, в которого с необыкновенной быстротой превращался Шахрияр.

– Нет, не смей! Дочь моя, не дай ей коснуться его руки!

О, то был не голос красавицы богини, то был щелчок бича, ожог души, который взорвал молчание, царившее в малом зале для церемоний.

– Кто ты такая, чтобы командовать здесь? – взвилась Белль, занося над головой Фрейи руку с невесть откуда взявшимся коротким кинжалом.

– Змея! – закричала Герсими. – Мрак, прочь от живых!

Шахземан испугался вида своей горячо любимой жены. Ибо перед ним стояла во всем блеске обретенной силы сама валькирия-воительница, равная любому из мужчин и покоряющая силы, с которыми не справится простой смертный.

«Аллах великий и всевидящий! Ну зачем я увидел это? Клянусь всем, что мне дорого, я постараюсь забыть о том, что моя жена – дочь богини… Иначе я больше никогда не посмею пальцем к ней прикоснуться!»

Меж тем красавицу Белль, в занесенной руке которой все так же поблескивал короткий кинжал джабия, опутали светящиеся веревки – Шахземану показалось, что то были молнии, какой-то неведомой силой собранные вокруг тела девушки.

– Успокойся, – почти ласково проговорила Фрейя. – Тебе ли, глупое порождение Мрака, не знать меня…

Веревки охватывали тело Белль все туже – конечно, если можно так говорить о веревках, сплетенных из огня и извивающихся, словно клубок рассерженных змей. Лицо девушки исказилось, но не от боли. Казалось, за считанные мгновения оно из привлекательного личика молоденькой девушки превращается сначала в холодный лик злой и сильной женщины, а потом в отвратительное обличье мстительной злобной старухи.

Шахземан не мог отвести глаз от этого зрелища, столь гипнотическим было превращение красавицы в саму смерть.

– Сегодня ты победила меня, Мать Мщения, – прошептала, нет, прошипела Белль. – Но так будет не всегда. Когда-нибудь я доберусь и до этого червя, ничтожного Шахрияра, и до тебя, слышишь, убогая девчонка…

– Не груби старшим, – покачала головой Фрейя.

Лишь Герсими понимала, сколько сил отнимает у матери этот незримый поединок Света и Тьмы. И лишь Герсими чувствовала, сколь сильно помогает она ей в сражении, в котором еще вчера и не мыслила участвовать.

Шахрияр внезапно открыл глаза. О, теперь на подушках уже не полулежал иссохший старик, а полусидел высокий, вновь черноволосый, сильный как бык мужчина, возвращающийся к реальности из долгой и тяжкой болезни.

– Что здесь происходит? Кто вы все? Что ты здесь делаешь, Белль? Разве не велел я тебе остаться в моих покоях?

– Ты?! Мне? Разве ты, червь, можешь что-то повелеть?! Да и кому? Мне, чье имя – Дитя Смерти!

Ничего не понимающий Шахрияр молчал, должно быть, только сейчас он увидел, что Белль оказалась здесь явно не по своей воле и все тело ее охватывают странные святящиеся, о нет, горящие путы.

– Тебя, кто вынес меня к свету, но не смог защитить, я проклинаю! Ты, сегодня отказавшийся от меня, завтра откажешься от другой женщины. И будет так каждое утро: та, которую ты пожелаешь вечером, утром будет тебе отвратительна. Лишь одного ты будешь хотеть: немедленной смерти этой мерзкой, как древняя змея, твари… И никогда не станешь ты ей защитой, как не смог стать защитой мне!

Кинжал выпал из пальцев девушки, сама она в этот миг лишилась тела человека, превратившись в колышущийся черный, словно дым, столб. Но черный дым этот не рассеивался – наоборот, столб становился все тоньше и чернее, стягиваемый живыми полосами огня.

– Зять мой, не медли – распахни клетку!

Под сильными пальцами Шахземана клетка раскрылась, как орех. И… в следующий миг захлопнулась, спрятав в своем железном чреве черный дымный столб, по-прежнему окутанный веревками из живого огня.

– Нет, такой темницы будет мало для тебя, душа Зла. Что ж, придется мне отправить тебя туда, где еще много лет не смогут зреть зерна Тьмы…

Клетку затянуло облако странного сиреневато-сизого цвета. А когда оно рассеялось, на драгоценном палисандровом полу остался лишь черный выжженный круг. Исчезла и Фрейя.

– Аллах великий, что это было? – первым пришел в себя Шахрияр.

– Это было чудо – тебя, глупца, спасли от неминуемой смерти силы, о которых нам с тобой, братец, лучше не знать.

Герсими озабоченно покачала головой: обычай молчать, когда разговаривают мужчины, по-прежнему казался ей глупостью и дикостью.

– Ох, муж мой, боюсь, что силы, спасшие великого принца от смерти, не смогли защитить его от проклятия, и теперь слова этого монстра обретут силу в тот миг, когда принц Шахрияр возжелает женщину…

Шахземан и его брат молча смотрели в озабоченное лицо Герсими. Увы, она чувствовала, что права, но не знала еще, что ей самой придется придумывать, как избежать шага в ту пропасть, которая разверзлась перед ней в эту тягостную минуту.

 

Свиток двенадцатый

– Отчего ты так печальна, сестричка? – озабоченно спросила Шахразада.

– Нет, Шахразада, я не печальна. Скорее, я озадачена. Быть может, и огорчена к тому же. Однако, думаю, моя озабоченность не должна мешать нашим занятиям.

– Полагаю, не должна. Но наши занятия можно и отложить на день-другой.

Герсими улыбнулась наставнице.

– К сожалению, подружка, один-два дня ничего не изменят. Возможно, это только мои глупые предчувствия. И я молю Аллаха всесильного и всемилостивого, чтобы это так и осталось пустым предчувствием.

Шахразада не смогла сдержать довольной улыбки. У нее получилось! Воистину, силы повелителя всех правоверных бесконечно велики. Ведь удалось же ей, простой девушке, дочери визиря, научить эту красавицу из далекой полуночной страны изъясняться так, как это принято в блистательной Кордове, как подобает жене принца и мудреца!

– Чему ты улыбаешься, Шахразада?

– Твоим словам, сестричка…

Герсими пожала плечами: увы, сейчас ее мысли были слишком далеки от занятий. Она вновь и вновь переживала события вчерашнего вечера. Раз за разом перед ней вставал тот миг, когда прекрасная юная дева сбрасывает человеческий облик и предстает в своем истинном обличье – черной носительницы Зла, коварного порождения Мрака.

Должно быть, стоило объяснить Шахразаде свое состояние, рассказать о событиях сегодняшней страшной ночи. Но, Герсими это прекрасно понимала, то было настоящей дворцовой тайной. И кто знает, чем могут обернуться для Шахразады, да и для всей Кордовы сегодняшние откровения.

К счастью, дочь визиря не просто знала очень много, но и была по-настоящему умна и тактична. Она прекрасно понимала, что Герсими все-таки жена принца, царственная особа, и, как бы сладко ни звучало слово «сестричка», на самом деле разделяет их не только разная кровь, но и многое из того, чему обучает она, Шахразада, светлоглазую жену Шахземана.

А потому девушка лишь порадовалась, что ее усилия не были потрачены впустую.

– Я вижу, подружка, сегодня ты менее всего думаешь о серьезных уроках.

– О да, Шахразада, это так. – Герсими кивнула.

– Ну что ж, так бывает. А потому, должно быть, пришла моя очередь рассказать древнюю легенду… Слушай же.

Герсими поудобнее умостилась на подушках и прикрыла тонкой шалью плечи – весна выдалась капризной, хмурое утро грозило перерасти в холодный и дождливый день.

– В далекие времена жил в городе Басре мудрец, именуемый Хакимом-странником. Цыгане, стоявшие табором неподалеку от селения его родителей, выкрали новорожденного, дабы продать его богатой бездетной семье в далекий город. Быть может, если бы сему намерению удалось сбыться, мальчика назвали бы Фархадом или Нарифом. Однако судьбе угодно было распорядиться иначе.

Шахразада сделала паузу и подняла глаза на подругу. Та, похоже, забыла о своих бедах – лицо ее светилось интересом.

«Воистину, нет для разума лучшего лекарства, чем любопытство!» – подумала дочь визиря.

– Неподалеку от селения родителей малютки, в огромной пещере, жил маг и предсказатель по имени ШаррКан. Рассказывают, что он, как бы ни был умен сам, служил всего лишь толмачом у Нага-повелителя, мудрого, как мир, огромного змея.

– У нас его зовут Йормундгадом, – прошептала Герсими.

– Может быть… Так вот, в тот день, когда цыгане выкрали малыша, случилось преудивительнейшее событие: отшельник и мудрец ШаррКан спустился в селение. Он, узнав об исчезновении новорожденного, смог успокоить родителей – сказал, что непременно отыщет кроху. Однако матери его не вернет, ибо мальчику предначертана совсем иная судьба: ему надлежит стать сначала учеником самого ШаррКана и его друга Нага-повелителя. А затем, когда достигнет он зрелых лет и станет уже сам наставником наследников правителя далекой страны Ал-Лат, то совершит удивительное странствие и тем прославит и крошечное селение, приютившееся у подножия крутых гор, и весь свой род до седьмого колена.

– Бедный малыш, – прошептала Герсими. – Несчастная мать…

– О да, мать малыша очень горевала. Но отец его, пусть он был простым сапожником, успокоил жену словами, что малыш не станет ни рабом, ни солдатом, ни игрушкой в чьих-то недобрых руках.

– Мне почему-то кажется, что это было слабым утешением…

– О нет, сестричка. Ибо в те времена, о которых повествует легенда, ни одна из матерей не могла быть спокойна за судьбу своего малыша: набеги разбойников, тяжелые болезни, ужасные катастрофы сотрясали весь обитаемый мир. А потому мать малютки, если и не утешилась, то успокоилась: слова ШаррКана были пророческими всегда. А потому, получив золотой – огромную по тем временам сумму, – родители крохи благословили судьбу своего ребенка и возблагодарили Аллаха всесильного и всевидящего.

Ветерок, который шелестел в кронах пальм, становился все сильнее. От холода поежилась и Шахразада. А перед Герсими уже вставала целая картина: глинобитные лачуги у подножия высоких гор; суровый гигант, чей возраст определить невозможно и чья фигура – это фигура сильного человека, который привык добывать тяжелым трудом хлеб насущный; лицо избороздили морщины, словно время старалось оставить отпечаток всех прожитых лет… Он беседует с заплаканными мужчиной и женщиной… Шкура огромного невиданного зверя укрывает плечи неизвестного, а тяжелый посох в руке выглядит так, словно для его создания вырвали с корнем целое дерево.

– В тот же день ШаррКан вошел в цыганский шатер и забрал новорожденного малыша. Говорят, что цыгане, не медля ни секунды, снялись с места. А их барон поклялся, что никогда более не приведет свой род к горам, даже если они будут сложены из чистого золота.

– Похоже, чем-то напугал цыган твой мудрец…

– Об этом история умалчивает. Известно лишь, что мальчик вырос привлекательным юношей, который, однако, более ценил время в окружении свитков и книг, чем в обществе людей, пусть уже жил к этому времени не у мага и прорицателя, а при дворе правителя далекой страны Ал-Лат. Сам правитель, зная о беспредельной любви к знаниям, что вела по жизни молодого мудреца Хакима, старался брать его с собой во всякое странствие, ибо любой совет его оказывался простым и верным, а любое деяние, совершенное по этому совету – благородным и справедливым. Пять десятков лет прожил в стране Ал-Лат Хаким, превратившись из мудрого юноши в красивого мужа, полного сил и знаний. Время, казалось, было не властно над ним: как и его наставник, ШаррКан, был Хаким человеком, которому с равной вероятностью можно было дать и двадцать пять лет, и сто двадцать пять.

Герсими мысленно улыбнулась – для нее это было вполне привычно: матушка ведь тоже не знала, сколько ей лет, как и не знала, сколько лет любимому, отцу ее дочерей. «Но ведь Хаким-мудрец не был богом… – одернула себя Герсими. – Как же ему удавалось обманывать вездесущее время?»

Увы, девушка вновь не обратила внимания на то, что перед ней оживает целая картина: высокий привлекательный мужчина средних лет с мудрыми и насмешливыми глазами перелистывает толстые страницы книги в переплете из телячьей кожи с широкими медными полосами по углам.

– Прошло пять десятков лет, и решил Хаким, что пора ему совершить странствие к самым восточным пределам мира, туда, где Великий океан омывает крутые берега и откуда в ясную пору видна страна Канагава. И совершил он это странствие, вновь встретившись со своим наставником ШаррКаном и Нагом-прорицателем. Рассказывают, что знания Хакима к тому дню, когда увидел он за дымкой прибоя берега страны Канагавы, были столь обширны, что даже его наставник уже не осмелился бы соревноваться с ним.

– Бедняга… Как же, должно быть, болела временами у него голова…

– И об этом умалчивает история, – улыбнулась в ответ Шахразада. – Однако известно, что с тех пор всех врачевателей стали звать «хакимами», ибо знания о человеке должны быть более чем обширными. Иначе как излечить его от хвори?

– Превратить в камень, к примеру… А потом обратно в человека…

– Сестричка, увы, этот совет не подходит для того, кто рожден обычными мужчиной и женщиной.

Герсими, в который уже раз поежившись, кивнула.

– Итак, всезнающий Хаким, предприняв столь долгое путешествие, вернулся в страны, что нежатся под рукой повелителя всех правоверных Аллаха всесильного и всемилостивого. По долгом размышлении поселился он в городе Басре и решил скрыть от людей, сколь большими знаниями обладает. Ибо знал, что жизнь его превратится в ад, едва только узнают об этом глупцы, охочие до легкого знания.

– Полагаю, – пробормотала Герсими, – они бы просто снесли жилище мудреца.

– Должно быть, так рассуждал и сам Хаким. Ибо он отрекся от своего имени Хакима-мудреца и стал Наби-предсказателем.

– М-да… Должно быть, это мало что изменило в его жизни: люди, которые хотят получить в руки готовое решение, не менее назойливы, чем те, кто ищет легких знаний.

– О да, сестричка, это правда. Однако предсказатели, как известно, противны всякому, кто пребывает под рукой Аллаха всесильного. Равно как и те люди, которые приходят за советом к прорицателю. Как известно, пророк Мухаммад, да благословит его Аллах, сказал: «У того, кто пришел к предсказателю, спросил его о чем-либо, поверил в то, что он поведал, Аллах не примет молитвы в течение сорока дней». Поэтому не стоит удивляться тому, что поток искателей легких путей почти полностью иссяк.

– Мудро… Однако неужели никто не беспокоил Хакима?

– Наби-предсказателя, ты хотела сказать. К сожалению, беспокоили. И было таких людей много, куда больше, чем можно себе представить: вскоре понял Наби-Хаким, что иноверцы согласны отдать за готовые знания много золотых монет, да и приверженцы Аллаха всесильного порой пренебрегают мудростью пророка и открывают дверь в жилище предсказателей.

– Должно быть, Наби был не самым бедным человеком?

– Да, это так. Когда почувствовал Наби-Хаким, что никакими силами не отвратить его сограждан от охоты за знанием будущего, придумал он огромные предсказательные таблицы, которые якобы давали ответы любому из вопрошающих. В каждой клеточке такой таблицы была начертана буква. Гадающий должен был бросать кость, для того чтобы найти все буквы ответа.

– Но это же так просто… – разочарованно проговорила Герсими. – Знай себе придумывай вопросы, а потом бросай кости, пока не получишь ответ.

– Просто, да не просто. Ибо таблицы эти были более чем велики – сто на сто клеток или двести на двести. А буквы, вписанные в них, были буквами всех алфавитов, когда-либо существовавших в мире: и древними литерами твоего народа, сестричка, и буквами, дарованными правоверным, процветающим под рукой Аллаха всемилостивого, и значками древнего народа Кемер, и далекой страны Канагава…

– Забавно… Выходит, что вместо предсказания человек получал бессмыслицу?

– Самое забавное, подружка, что находились умники, отлично «понимающие», что же предрек им Квадрат Знания (ибо именно так назвал Хаким свое изобретение).

Герсими удивленно посмотрела на Шахразаду.

– Ну чему ты удивляешься? Ведь есть же люди, понимающие, что пророчит им движение звезд и недовольство стихий. Есть те, кто получает ответ, взглянув на дно простой чашки с кофе. Поэтому и бессмысленный набор знаков, который появлялся после предсказания по Квадрату Знаний, научились растолковывать.

– Ага, так, как это угодно вопрошающему…

– Ну конечно… Шарлатанов в этом прекраснейшем из миров не может извести никто – ни мудрец из мудрецов, ни самый грозный воитель, ни даже Аллах всесильный.

– Должно быть, твой Наби-Хаким немало потешался над ними…

– Должно быть, да. Однако и об этом умалчивает история. Как не говорит она ни слова о том, что стало в грядущем с этим удивительным мудрецом.

Герсими подняла на подругу разочарованный взгляд.

– И это вся история?

– Увы, сестричка, это вся история. И повествует она не о судьбе человека, пусть и самого умного, а о его хитрой придумке, которая позволяла ему облапошивать легковерных глупцов, жадных до легкого знания, равно как и изобличать шарлатанов.

– Печальная история, – Герсими плотно укуталась в шаль. – Надо будет спросить у матушки, что стало с этим удивительным человеком.

А Шахразада подумала, что не каждый может вот так просто узнать будущее. И, должно быть, это есть великое благо, дарованное человеку.

 

Еще один двенадцатый свиток

Увы, Герсими в тот страшный вечер оказалась права. Собственно, предсказания дочери богини редко (чтобы не сказать никогда) оказывались пустыми.

В самом деле, от смерти принца Шахрияра спасти удалось. Более того, удалось избежать и гибели прекрасной Кордовы в результате многих смертей ее жителей. Но проклятие действительно обрело силу в тот миг, когда Белль исчезла из жизни наследника престола.

Шахрияр теперь был словно одержимым, его разум раздвоился. Весь день он вел себя как обычно: охотился, присутствовал в диване, беседовал с мудрецами. Но едва только опускалась ночь, он приказывал «найти Белль».

Шахземан как-то раз попробовал указать брату, что Белль была порождением Мрака, на что Шахрияр ответил:

– Ну так найди мне ту, что лучше Белль!

Каждый вечер перед Шахрияром представала новая наложница, каждый вечер он говорил:

– О Аллах всесильный и всемилостивый, наконец ты мне послал ту, что излечит меня от проклятия!

Но приходило утро, и Шахрияр от одного взгляда на красавицу приходил в неистовство:

– Подлые лжецы! И вновь вы обманули мои ожидания! Это создание столь же неумело, сколь и уродливо. Это не женщина, а подлинное средоточие всего самого мерзкого, что может быть в человеке. На плаху ее!

И несчастную казнили, ибо никто не может перечить наследнику престола, сколь бы безумными ни были его приказания.

Обезлюдел гарем наследника: девушки предпочитали сбегать или бросаться на камни двора из окон Черной башни гарема. Находились и такие, кто подкупал евнухов, и те «забывали» о Наиле или Зухре, Бесиме или Ясмине.

Но безумие продолжалось. Более того, жажда познания все новых и новых женщин теперь не отпускала Шахрияра целый день. И он «выходил на охоту»: спрятавшись у городской стены, выискивал глазами самую красивую из горожанок и, увидев такую, приказывал своим нукерам хватать ее, словно дичь. Наступал вечер, и Шахрияр вновь повторял, что наконец нашел ту, что излечит его от проклятия.

Но утро вновь возвращало ненависть принца, которую не могли смягчить ни слезы, ни крики о помощи.

Увы, подобное утаить невозможно. Страх объял жителей прекрасной Кордовы. Они прятали своих дочерей, племянниц и внучек, нанимали корабли и караваны, чтобы увезти любимых как можно дальше от кровожадного чудовища, в которое превратился Шахрияр.

Ни Мехмет, Лев Кордовы, ни орды лекарей ничего не могли поделать с принцем. Не помогали ни снотворные снадобья, которые, казалось, могли сбить с ног и слона, ни крепкие стены темницы. Вновь и вновь Шахрияр вырывался из зиндана и выходил на охоту, дабы найти себе прекраснейшую, которую утром назовет ужаснейшей.

Ничего не могли поделать и Шахземан с Герсими.

– Увы, мой повелитель, – отрицательно качала головой девушка, – не в силах моей матери, не в силах даже всех ее соплеменников справиться с этим проклятием. Боюсь, я не могу найти даже лазейки… Пытаюсь, но не могу придумать, что же может заставить принца пожелать увидеть женщину еще раз.

– Должно быть, одного любовного искусства здесь мало.

– Кажется, любовное искусство – это вовсе не то, чем можно увлечь избалованного ласками принца. Думаю, мой повелитель, тебе следует вспомнить о своем брате нечто такое, чего не знает никто. Быть может, он более, чем страсть, любит, к примеру, военные состязания. Или долгие морские странствия, или…

– Ох, звезда моя, одного морского странствия нам уже никогда не забыть… Но я попытаюсь вспомнить, клянусь тебе.

В таких беседах проходили вечера. Но дни Герсими были по-прежнему посвящены занятиям с Шахразадой. Вернее сказать, Герсими делала вид, что слушает истории Шахразады и учится тому, что должна знать и уметь жена принца.

Мудрая же дочь визиря не только делала вид, что не замечает этого, но и пыталась понять, что происходит с Герсими и как ей помочь. Однако оказалось, что не Герсими нужна помощь…

Ибо увидев, что «охота» для него, Шахрияра, теперь всегда заканчивается ничем, он приказал, чтобы любая девушка, которая пройдет по улице, была изловлена и водворена в гарем. Увы, проклятие только усилило скверный характер принца, а страсть, ежеминутно пылающая в его разуме и чреслах, и вовсе сделала его более похожим на безумца, чем на наследника престола великой страны.

– Аллах всесильный, – прошептала Герсими в тот вечер, когда обеспокоенный Шахземан рассказал ей об этом. – Выходит, теперь по городу придется ходить в окружении дюжины стражников.

Шахземан протяжно вздохнул.

– Любовь моя, полагаю, что некоторое время тебе лучше вовсе не покидать нашего сада и Белой башни.

– Но как же мои уроки? Не могу же я ослушаться твоего доброго батюшки и перестать изучать быт и нравы великой Кордовы, да хранит ее Аллах во все дни и все ночи бытия!

– Милая, ты и так уже знаешь больше, должно быть, чем знаю о своей стране я сам.

Шахземан не договорил, так испугало его выражение лица жены.

– Шахразада… – прошептала девушка. – Она же ничего не знает! Надо немедленно спрятать ее!

– Повинуюсь, моя греза, – Шахземан кивнул.

Да, во власти принца, пусть и не наследника, сделать жизнь своих друзей чуть легче и проще. А потому уже через несколько минут быстроногий гонец отправился к дому визиря с распоряжением (о да, именно распоряжением) укрыть наставницу царской невестки от любых невзгод.

– Благодарю тебя, – нежно прошептала Герсими. – Однако, боюсь, это не выход. Как бы ни укрывали мы Шахразаду, рано или поздно она все-таки пройдет по улице… Не до седых же волос ей скрываться от посторонних глаз за толстыми стенами.

– Это верно. Но, быть может, безумное желание все же покинет Шахрияра. Быть может, взойдя на трон, он перестанет охотиться за прекрасными девами как голодный тигр.

– Ты так и не понял, любимый мой супруг. Это выше Шахрияра, выше любого смертного: над наследником тяготеет проклятие… Чары, каких не преодолеть простому человеку, будь он трижды наследник престола и самый сильный из силачей мира.

– Но тогда, выходит, Шахразаде надо будет прятаться воистину до седых волос…

– И всем остальным девушкам этого города и всех других селений тоже.

Супруги замолчали. Ибо правы были оба: Герсими понимала, что магия взяла верх над личностью Шахрияра, Шахземан же понимал, что вереница смертей бесконечна.

Молчание затягивалось. Мгновения будто уснули – не спешили сменить друг друга.

– Аллах великий, теперь евнухи и нукеры будут, словно ищейки, рыскать по городу и…

– Увы, это так. Думается мне, что Шахрияр, как ни старались вы с матушкой обезопасить наш прекрасный город, все же навлек на каждого из жителей великой Кордовы неслыханную беду.

– О да, обличий зла бесконечно много, и не в силах даже богине извести их все и навсегда. Магия, особенно черная, сродни хорошему судейскому или изворотливому имаму: всегда найдет лазейку, придумает, как избежать ловушки, ускользнет там, где все будут видеть глухое препятствие.

– Получается, выхода нет?

Ответом на эти слова были глухие рыдания, которые послышались у открытой двери в Белую башню.

Выскочивший Шахземан увидел визиря Ахмета, отца Шахразады. Вчера еще полный сил пятидесятилетний мужчина сегодня выглядел древним старцем. По его запавшим щекам катились крупные слезы.

– Принц Шахземан, – проговорил Ахмет, увидев Герсими и ее мужа. – И ты, далекая красавица. Моя старшая дочь, Шахразада, попала в беду. И виной всему я, старый осел…

– Что случилось, уважаемый Ахмет? – заботливо спросил Шахземан.

– Я велел своей мудрой и послушной дочери сегодня за час до заката прийти к дивану, дабы встретить меня. И там…

Слезы мешали визирю говорить.

– …и там ее увидели слуги нашего наследника, принца Шахрияра…

– О Аллах великий!

– Да, красавица. – Визирь обернулся к Герсими. – Я, глупый осел, не послушал разговоров, какие уже не один день ходят по городу. Я, неумный старик, не послушал и твоего вестника, умолявшего, приказывавшего мне беречь моих дочерей от глаз нукеров Шахрияра… И теперь…

– Да что случилось, почтенный? – вне себя воскликнул Шахземан.

– Сейфуллах Безухий, ближайший друг наследника престола, передал мне приказ Шахрияра: завтра на закате я должен привести свою дочь в покои принца. Сейфуллах трижды повторил, что мне и моей дочери оказана величайшая честь, ибо не каждую девушку принц хочет видеть в час своего отдохновения.

Герсими озабоченно покачала головой. Она знала куда больше, чем могла рассказать визирю Ахмету.

– Ослушаться приказа принца я не могу. А выполнить его приказ не в силах, ибо я потеряю дочь, если она появится в покоях Шахрияра, или собственную голову, если в указанный час моя крошка не появится на пороге царских покоев. И всему виной моя глупость… Ах, вареный я кушак…

Герсими было безумно жаль уважаемого и честного визиря. Но утешить его она не торопилась, ибо решения этой задачи еще не знала. Хотя чувствовала, что в одном шаге от прозрения…

– Почтенный Ахмет, не лей слезы. Аллах всесилен, он не позволит, чтобы случилось черное дело. Я полагаю, что твоей дочери и в самом деле оказана великая честь…

– О да, – горько усмехнулся визирь. – Ей оказана великая честь: умереть на рассвете от рук царского палача.

– Не говори так, глупый человек, не гневи судьбу. У тебя есть еще день, чтобы порадоваться тому, что твои дочери с тобой. А в тот час, когда тебе придется выполнить приказ, надеюсь, Аллах всесильный прояснит разум принца Шахрияра.

– Ах, услышал бы повелитель всех правоверных твои слова, уважаемый Шахземан! Поверить им так сладко. Но разум желает быть судьей… И судья этот безжалостен: на рассвете третьего дня я останусь без дочери, моей мудрой и веселой Шахразады.

Шахземан лишь молча покачал головой. У него не было слов ни чтобы утешить визиря, ни чтобы обнадежить его.

Ахмет, не простившись, ушел. Лицо его все так же заливали горькие слезы расставания навеки.

Внезапно Герсими воскликнула:

– Шахземан, мой муж и господин! Кажется, я знаю, как помочь моей сестренке, любимой наставнице! Я немедленно отправляюсь к ней!

– Ах, глупая женщина! Ты отправляешься… Мы посетим дом визиря вместе. Я никуда тебя одну не отпущу. Пусть нас будет сопровождать целая сотня отборных янычар!

– Да будь их хоть три сотни! Я согласна! Только медлить нельзя! Собирайся же поскорее!

Лихорадочный румянец окрасил всегда бледные щеки Герсими. Решение казалось ей таким простым, а загадка – такой легкой, что она почти приплясывала на месте. Шахземан, видя нетерпение, которое снедало жену, не стал медлить ни минуты.

Не успело солнце скрыться за горизонтом, как портшез, за занавесями которого скрывались Герсими и Шахземан, уже проплыл через главные дворцовые ворота. Глашатаи не кричали: «Дорогу царскому чиновнику!», но любому, кто вышел бы в этот миг на городские улицы, стало бы ясно, что так может передвигаться лишь сановник по чрезвычайно важным и срочным делам.

И был бы прав, ибо есть ли дело, более важное и срочное, чем спасение друга?

 

Свиток четырнадцатый

В доме визиря царила печаль. Нет, никто не лил слез, не причитал, вырывая пучки волос: «На кого ты нас покидаешь!», и не стенал. Но тишина, что поселилась в некогда веселых и шумных комнатах женской половины, где царили умные дочери визиря Шахразада и Дуньязада, угнетала куда сильнее, чем водопады слез.

– Аллах всесильный, – прошептал Шахземан. – Да они уже похоронили свою дочь! Они уже простились с Шахразадой, жена моя!

– Тем больше обрадует их известие, что она будет жить! Не медли же, муж мой. Ночь коротка, да и день не длиннее…

– Как скажешь, моя греза!

Шаги визиря Ахмета раздались в тишине дома подобно грому.

– Да будет мир над вами, мои гости! От всего сердца рад был бы вас приветствовать в этом доме, однако сегодня, боюсь, Шахразаде не до гостей.

– Почтенный визирь, уважаемый Ахмет! Не в гости мы пришли и не яствами надеемся насладиться. Прошу тебя, проводи мою жену и меня в покои твоей мудрой дочери. Герсими, да хранит ее Аллах всесильный, придумала, как превратить последний день ее жизни в тысячи и тысячи дней…

– Увы, – визирь покачал головой. – Мой дом сейчас не место для шуток. И сколь бы я ни уважал тебя, принц Шахземан, но этой просьбы выполнить не могу. Дай моей дочери проститься с миром, домом, матерью и сестрой. Не прельщай ее пустыми надеждами!

– Аллах великий! Как иногда упрямы могут быть старики! – воскликнула в гневе Герсими. – Тебе, глупец, говорят, что угроза смерти не так велика, что есть возможность отвести ее вовсе! А ты не веришь и не даешь нам это сделать…

– Девочка моя, – визирь взглянул в лицо Герсими глазами, полными слез. – Я рад, что у моей Шахразады такие друзья. Рад, что мне будет с кем оплакать мою умницу. Однако не пущу вас в ее покои – не смущайте душу дочери…

Герсими в отчаянии посмотрела на мужа. Тот едва заметно пожал плечами, не зная, какие слова найти, чтобы убедить визиря.

– Отец, – раздался от дальней двери голос Шахразады. – Впусти моих друзей да вели подать сладостей в восточную комнату. Пусть их попытка будет тщетной, но они хотя бы попытаются. Да пребудет над вами благодать Аллаха всесильного, друзья мои!

Глаза Шахразады были сухи, а в голосе звучало такое отчаяние, какого не выказали бы и сотни плакальщиц.

Герсими с любопытством оглядывалась по сторонам: как бы ни был прекрасен дворец, как бы ни была уютна Белая башня, сейчас ее глазам открывался совсем иной, настоящий мир. Мир обычных людей, пусть и близких ко двору, но мир простой семьи, в которой дети любят родителей, а те души не чают в детях.

Восточная комната сейчас была погружена в полумрак: солнце из нее давно ушло, а тусклой свечи было недостаточно, чтобы рассеять тьму, затаившуюся в углах.

– Аллах всесильный, Шахразада, что это такое?

Рука Шахземана указала во тьму.

– Где именно? Я ничего не вижу…

– Вот и я ничего не вижу! Почему к приходу друзей не накрыт пышный стол? Почему в комнате пусто, даже мухи покинули ее в печали? Где музыканты? Почему печальна ты сама?

– Ах, друг мой, – едва заметно улыбнулась Шахразада. – Ты хочешь развеселить меня, отвлечь от печальных мыслей. Благодарю, это льстит мне. Но, увы, нет у меня сил слушать пение, как нет сил угощаться сладкими финиками. Ибо завтрашний закат будет закатом моей юности. И как мне не увидеть более рассветов, так и моей семье более не увидеть меня…

– И это моя мудрая наставница, – укоризненно покачала головой Герсими. – Это та, каждое слово которой призвано учить меня!

– Я честно исполнила свой долг, сестра, – ответила Шахразада. – Ты теперь настоящая жительница прекрасной Кордовы, достойная жена своего мужа. А я…

– А ты глупая девчонка, которая отказывается от сладкого и готова умереть от голода в шаге от стола, полного яств!

– Ты о чем, Герсими?

Сердце девушки забилось от радости, ибо в голосе ее наставницы зазвучали нотки обиды.

– Я о том, почтенная моя учительница, любимая сестра, что знаю, как тебе уберечь свою жизнь. Знаю, как прожить дольше, чем до послезавтрашнего восхода!

– Я не буду прятаться, – гордо выпрямилась Шахразада. – Не сбегу, чтобы не призвать гнева владыки Кордовы и его наследника на голову моего отца!

– О Аллах, – почти простонала Герсими. – Но тебя же никто не заставляет прятаться!

– Но иначе, увы, мне не выжить…

– Ну почему?!

Шахземан не выдержал, ибо зрелище Шахразады, ведущей себя будто гордая горянка над пропастью, было столь же непривычным для него, как зрелище солнца, встающего на полуночи.

– Почему, упрямая дочь ишака, ты не хочешь выслушать нас? Раз уж ты впустила нас в дом, помолчи и дай нам сказать. Клянусь Аллахом всесильным, сединами моего отца и мудростью жены, что мы бы не пришли сюда лишь из пустого сочувствия.

– Да будет так, друзья мои. Рассказывайте.

Шахразада опустилась на подушки. Герсими и Шахземан, перебивая друг друга, поведали девушке и о корабле-пленителе, и о том, как Шахрияр на руках внес красавицу-пленницу в свою каюту. Как испугался спасенной девушки корабельный лекарь; как Белль, порождение Мрака, попыталась свести в могилу Шахрияра, дабы стал он первым в цепочке смертей, вошедшей в Кордову вместе с кораблем принца. Как могучей Фрейе удалось пленить Белль и заточить посланницу Зла в клетку, в какой некогда содержалась злая джинния.

И наконец поведали они Шахразаде и о проклятии, которое слабеющая Белль выкрикнула в лицо Шахрияру.

– Вот поэтому, сестричка, принц Шахрияр и ведет себя подобно древнему сатрапу, уничтожая всех тех, кто пытался скрасить его ночи и утолить его голод. Ибо ни одна из них, столь желанная на закате, не оставалась желанной на рассвете.

– Но зачем вы мне рассказали все это? Чтобы я заранее знала, на что иду? Знала, почему меня утром будет ждать плаха, как бы сладка ни была страсть принца?

– Муж мой, – простонала Герсими, – она опять взялась за свое! Сестричка, ну выслушай же меня внимательно. Ни одна из них не была желанна, не была интересна принцу утром. Понимаешь, не была интересна!

Последнее слово Герсими просто прокричала.

– А потому, глупая упрямица, тебе нужно сделать так, чтобы ты была интересна принцу утром.

Это уже произнес Шахземан.

– Аллах всесильный, но как же мне это сделать? Что, всю ночь плясать? Рассказывать принцу сказки?

– Ну вот, ты сама все поняла!

– Да он и слушать меня не станет.

– Станет, глупышка, еще как станет! Ибо знай: ты наделена редчайшим даром – даром оживлять слово. Ибо все, рассказанное тобой, превращается в настоящую картину, живущую, дышащую: птицы взлетают на ветки, корабли качаются на высоких волнах, а тот, кто слушает тебя, слышит шум крыльев или ощущает на своем лице морскую влагу…

Шахразада слушала Герсими, раскрыв рот от удивления.

– Вспомни, малышка Шахразада, – вступил в разговор Шахземан, – сколько раз ты пересказывала нам сказки, которые слышала от своей уважаемой матушки и ее уважаемой матушки. И клянусь тебе самой жизнью, я проживал многие жизни, совершал сотни путешествий вместе с птицами и героями, джиннами и вихрями.

– Я не понимаю, к чему вы это все говорите, – озадаченно произнесла Шахразада. – И как это поможет мне?

– Ты можешь сделать так, что принцу будет интересно все, что бы ты ему ни рассказала… Ибо твой дар воистину подобен алмазу – он столь же редок, сколь и драгоценен. Но мало того: чем сильнее ты желаешь, чтобы тебе поверили, чем сильнее ты сама веришь в свой рассказ, тем более яркая картина встает перед твоими слушателями. Тот, кто слышит тебя, увлеченную своей сказкой, сам словно живет в ней.

Шахразада видела необыкновенное волнение друзей. Оно уже начало пробиваться и в ее иссушенную болью душу. Однако девушка все еще не верила, что путь к спасению столь прост.

– Ну, давай же, сестричка! Ну, поверь нам… Для начала вспомни какую-нибудь простую-простую историю. Расскажи ее нам. И ты во всем убедишься сама.

Шахразада уже желала поверить своим друзьям. Желала, но боялась, что ее сил будет мало. И в этот миг ей пришла в голову простая мысль: «Аллах всесильный! Но чем я рискую? Самое страшное я уже пережила – я простилась с жизнью… Что мне мешает просто рассказать сказку? А вдруг мои любимые друзья правы?»

– Да будет так, сестричка! Да будет так, принц Шахземан. Воистину, тот, кто борется – побеждает, кто упал – умирает… Слушайте же историю о еже и вяхире.

Девушка откинулась на подушки, глаза ее потемнели, а голос стал мягким и напевным.

– Рассказывают, – начала она, – что еж устроил жилище около пальмы, а на ней поселился вяхирь со своей женой. И свили они там гнездо и жили приятной жизнью. И еж говорил себе: «Вот вяхирь и его жена едят плоды с пальмы, а я не нахожу к этому пути. Но надо обязательно придумать какую-нибудь хитрость, дабы и нам с женой досталось сладких плодов».

Шахразада увидела перед собой оазис, овеваемую теплыми ветрами высокую пальму, на которой зрели финики, вяхиря на ветвях и ежа у корней дерева.

Девушке, конечно, не дано было это знать, но и Герсими увидела ту же пальму и того же ежа. А перед глазами Шахземана еж предстал толстым и хитрым, как первый советник дивана.

– И вырыл еж у подножья пальмы нору и сделал ее жилищем для себя и своей жены, а рядом построил мечеть и стал уединяться там, выказывая благочестие и богомольность и пренебрежение к миру. И вяхирь видел, что еж поклоняется Богу и молится, и сердце его смягчилось из-за его великого воздержания.

«Сколько лет ты живешь так?» – спросил он. «Тридцать лет», – отвечал еж. «А что ты ешь?» – продолжал вяхирь. «Что упадет с пальмы», – сказал еж. «А во что ты одет?» – спросил вяхирь, и еж ответил: «В иглы, жесткостью которых я пользуюсь». – «А почему ты предпочел это место другому?» – спросил вяхирь. «Я выбрал его не на дороге, чтобы направить заблудшего и научить незнающего», – ответил еж. И вяхирь сказал ему: «Я думал, что ты не таков, но теперь я хочу того, что есть у тебя».

«Поистине, – отвечал еж, – я боюсь, что твои слова будут противоположны твоим поступкам и ты станешь подобен земледельцу, который, когда пришло время посева, не спешил сеять и говорил себе: „Я боюсь, что дни не приведут меня к желаемому и, поторопившись сеять, я погублю добро“. А когда пришло время жатвы и он увидел, как люди гибнут, ему стало жаль, что он упустил время, отстав от других, и он умер от горя и печали».

И вяхирь спросил ежа: «А что мне делать, чтобы освободиться от пут здешнего мира и предаться только поклонению Господу?» И еж отвечал: «Готовься к будущей жизни и будь воздержан в пище». А вяхирь воскликнул: «Но как мне быть, когда я птица и не могу улететь дальше пальмы, на которой моя пища? А если бы я мог это сделать, я бы не знал места, где поселиться». – «Ты можешь отрясти столько фиников с пальмы, что хватит запаса на год и тебе, и твоей жене. А сам поселись в гнезде под пальмой и проси у Аллаха хорошего наставления, – сказал еж. – Потом примись за те финики, которые ты отряс, перенеси их все и спрячь, чтобы питаться ими во время недорода. И если финики кончатся, а твоя отсрочка будет продлена, обратись к воздержанной жизни». – «Да воздаст тебе Аллах благом, ты напомнил мне о будущей жизни и вывел меня на верный путь!» – воскликнул вяхирь.

Весь долгий день вяхирь и его жена до тех пор трудились, сбрасывая финики, пока на пальме ничего не осталось. А хитрый еж подбирал эти плоды и наполнял ими тайные закрома. И говорил себе: «Когда вяхирю и его жене понадобятся эти припасы, они попросят их у меня и пожелают того, что у меня есть, полагаясь на мое воздержание и благочестие. А услышав мои советы и наставления, они подлетят ко мне близко, и я поймаю их и съем. И тогда это место останется пустым, плоды будут падать, и мне их хватит».

Когда же вяхирь и его жена спустились с пальмы, сбросив все плоды, они увидели, что еж перенес их все в свою нору. И вяхирь сказал ежу: «О праведный еж, увещеватель и советчик, мы не видим следа фиников и не знаем других плодов, чтобы ими питаться». А еж ответил: «Может быть, они улетели по ветру. Знай же, вяхирь: пренебречь пропитанием ради пропитающего – в этом сущность успеха. Ведь тот, кто прорезал углы рта, не оставит его без пищи».

И еж продолжал давать им такие наставления и проявлял благочестие красивыми словами, пока птицы ему не доверились. С каждым словом они подступали все ближе к ежу и наконец ступили на порог его жилища… И коварный еж съел их, как и собирался. Ибо сказано: верь другому до тех пор, пока позволяет тебе твой разум. Но верь лишь себе, когда закричит твоя душа.

 

Свиток пятнадцатый

Шахразада замолчала. Ее воображение все еще рисовало пальму, у корней по-прежнему копошился хитрый и жадный еж, а в ветвях суетились вяхири, сбрасывая вниз зрелые финики… Картина не меркла, девушке показалось даже, что ее щек коснулось горячее дыхание летнего ветра, хозяйничающего в оазисе.

«Быть может, Герсими права… Может, мне повезет…» – Робкие ростки надежды осветили опечаленную душу девушки.

– Аллах всесильный… Ты видела, Герсими?

– Так же ясно, как вижу тебя, мой супруг. Я видела все: и жадину ежа в норе, и пару вяхирей… И даже ветви пальмы, колеблемые горячим ветром.

«О Аллах, она слово в слово повторяет мои мысли!» – с некоторым страхом подумала Шахразада.

– Все получилось, умница! – Шахземан, не в силах сдержать радость, схватил Шахразаду за руку. – Ты понимаешь, малышка? Все получилось, как и говорила Герсими! Ты и в самом деле не просто рассказываешь сказки – тебе дано удивительное умение силой слова оживлять картину! Если бы мне кто-то сказал, что сие возможно, я бы рассмеялся ему в лицо. Но сейчас я в этом уверился сам… Ах, как прекрасно!

От этих ликующих слов принца Шахразада словно очнулась.

– Так значит, есть надежда?

– Не просто надежда, сестричка! Теперь я знаю, как тебе сберечь собственную жизнь! Теперь знаю! Да простит меня Аллах, я призову на помощь свою матушку и ее силу, дабы она помогла тебе завтра.

– Твою матушку, сестричка? Но зачем?

– Она подарит тебе уверенность, усилит твой замечательный дар. Принц Шахрияр не посмеет наутро сказать, что ты ему прискучила. И казни не будет. А моя дорогая наставница вновь сможет улыбнуться мне и своим добрым родителям!

Шахразада и в самом деле улыбнулась несмело, едва заметно. Но эти дрогнувшие губы так много сказали Герсими.

– Мысленно с тобой буду и я, моя мудрая наставница! Пусть мне не дано колдовское умение, но я могу придавать человеку уверенность, делать неустрашимым и сильным в самые трудные часы его жизни.

– Мои добрые друзья! Вы спасаете меня! – На глазах Шахразады показались слезы.

Это были первые слезы с того момента, как отец принес в дом повеление принца Шахрияра. И слезы эти были слезами надежды, они словно смывали черную пелену, что уже легла на душу девушки.

– Отдохни, сестричка, завтра у тебя трудный день. Я появлюсь в твоем доме в полдень и помогу собраться. Надеюсь, ты не выгонишь свою усердную ученицу?

Шахразада лишь молча покачала головой: дескать, конечно не выгоню. Говорить она не могла: слезы душили ее – слезы радости, слезы надежды.

Так же молча девушка смотрела вслед уходящим друзьям. Она уже ждала полудня, чтобы страшная ночь ожидания поскорее осталась позади и появилась Герсими, в присутствии которой девушка и в самом деле чувствовала себя куда спокойнее и увереннее.

Умница Герсими сдержала слово. Едва отзвучал крик муэдзина, призывавшего к полуденной молитве, как она вошла в комнату Шахразады.

– Да будет над тобой милость Аллаха всесильного, моя добрая наставница! – Герсими поклонилась, следуя всем правилам.

– И да хранит он тебя во веки веков, моя мудрая ученица! – с улыбкой проговорила Шахразада.

Появление Герсими было для нее подобно дождю в знойный полдень – такое необыкновенное облегчение снизошло на душу дочери визиря.

– Надеюсь, сестричка, ты спала этой ночью? Не лила горьких слез? Не причитала, вырывая волосы из кос?

– Нет, подружка, не плакала и не причитала. Спала, как ты велела, и даже снов не видела.

– Вот и славно! А теперь давай займемся делом… Пусть оно и не угодно Аллаху всесильному и всевидящему, но у нас нет выхода: со Злом придется бороться… не совсем дозволенными методами.

– О чем ты?

– Я ночью подумала, что ты должна заранее решить, какую историю будешь рассказывать принцу.

– Да согласится ли он меня вообще слушать?

– Об этом позаботится Шахземан. Уж он-то, поверь, сделает так, что принц будет сгорать от любопытства. Как ему это удастся – не наша с тобой забота. Мы же должны подумать о твоем облачении и о твоей сказке.

– Аллах всесильный… Почему?

– Что «почему»?

– Почему мы должны думать об облачении? И почему о сказке?

– Слушай меня внимательно, сестричка. Сегодня я буду твоей наставницей. Правило первое: собираясь в трудный путь, следует подумать о том, что твоя одежда не должна тебя стеснять, не должна тебя душить, не должна мешать тебе ходить. Это равно справедливо и для долгого странствия, и для той дороги, на которую ты ступишь вечером, войдя в покои принца Шахрияра.

– Думаю, сестричка, что одежда очень быстро превратится в гору тряпок у края ложа… – грубовато ответила Шахразада.

– Пусть будет и так. Но это не единственно возможный путь. Ибо ты должна выглядеть такой, какая ты есть на самом деле – сдержанная, немного таинственная. Нести в себе загадку, понимаешь? Такую, какую принц не сразу сможет разгадать.

Шахразада пожала плечами:

– Увы, моя добрая наставница, думаю, что меня принц разгадает в мгновение ока.

– Ты опять не веришь судьбе, не веришь мне. Запомни: ты ступишь в его покои удивительной рассказчицей, о которой говорят как о подлинном чуде даже в далеких полуночных странах. Ты будешь скромна и сдержанна, но не молчалива, ибо твое волшебное умение и есть твое оружие.

– Да будет так.

– И не спорь! Итак, мы сейчас подберем тебе одеяние удобное и скромное, но не бедное. А потом чуточку поколдуем над ним, чтобы оно превратилось из украшения в оберег. Раз уж нам противостоят все силы Зла, что пленили душу принца, то и мы будем противостоять этому Злу всем оружием, какое только сможем найти.

Говоря все это, Герсими распахнула сундук с одеждой Шахразады. Она продолжала говорить, однако шорох шелка, бархата, индийского батиста и иранской кожи почти заглушали слова девушки.

Наконец она вынырнула из вороха платьев, держа в руках «скромное и сдержанное» одеяние для Шахразады. Та не успела и слова сказать, как в руках Герсими замелькала игла: длинной золотой нитью девушка вышивала руны на подоле нижней рубашки.

«О да, – с печальной иронией смотрела на это священнодействие Шахразада. – Расшитая золотом везде, даже на спине, я буду, конечно, самой скромной из скромниц во всем дворце…»

Герсими же продолжала. Теперь у нее в руках были узкие и длинные костяные бусины, украшенные черными «глазками». Их она стала нашивать вместе с монетками на зеленую, как первая листва, шаль девушки.

– Аллах великий, сестричка. Что ты делаешь?

– Я превращаю одеяние в защиту. И не спорь со мной, Шахразада. Я хочу быть уверена в твоей безопасности.

– Но при чем тут эти побрякушки?

– Они послужат тебе амулетами. Древние чинийские монетки даруют везение, бусины из далекой горной страны защищают от дурного глаза; руны, как ты помнишь, принадлежат магии столь могучей, сколь и древней. И потом, считай, что это я делаю для своего спокойствия. Ведь мне тоже предстоит пережить эту ночь в волнении за тебя.

– Аллах великий, сестричка!

Слезы опять подступили к глазам Шахразады, но теперь это были горячие слезы благодарности.

– Ну вот, она опять плачет… Подружка, это нечестно: я тружусь, а ты просто слезы льешь.

– Ох, знала бы ты, Герсими, какой это тяжкий труд – правильно лить слезы… – улыбнулась Шахразада. И слезы, как по мановению руки, бесследно исчезли.

– Ну наконец! Так мне нравится куда больше! Присядь вот здесь, в уголке. И постарайся вспомнить такую сказку, которая задела бы чувства принца. Ибо от тебя, от твоего волшебного умения зависит куда больше, чем от всех моих приготовлений. Не ленись, думай!

И Шахразада, как самая послушная ученица, присела на вышитые шелком подушки у низкого лакового столика. Она рассматривала свои руки и вспоминала разные истории, какими ее потчевали с раннего детства. Но все сказки казались ей слишком простыми, слишком детскими – обыкновенными сказками.

«Герсими права, это и в самом деле должна быть подлинно волшебная история. И если я не смогу вспомнить, то придется ее придумывать…»

Не прошло и нескольких минут, как Шахразада уже не видела и не слышала ничего вокруг – она погрузилась в размышления. Сказочная история разворачивалась перед ней, как огромная живая картина. Девушка чувствовала себя подобно игроку в шахматы, который по своему желанию передвигает фигуры, добиваясь наилучшего для себя положения их на доске. Сейчас Шахразада добивалась того же: все те, о ком будет она повествовать сегодня вечером, должны защитить ее, показать принцу, что она удивительная, необыкновенная, что ее нельзя, как короткий свиток, прочитать до рассвета. Что она подобна огромной инкунабуле, скрывая, быть может, целую библиотеку. И чтобы познать ее, потребуется целая жизнь. Но и тогда должен оставаться вопрос: все ли я знаю о тебе, мудрая рассказчица?

 

Свиток шестнадцатый