Коварная любовь Джабиры

Шахразада

Юная Джабира согласилась на роль наложницы ради своего народа, которому так нужен был мир, но неожиданно для самой себя эта девушка воспылала страстью к своему господину. Однако в жены принцу Мустафе готовят Василике – рабыню, которую император Византии сделал своей названой дочерью. Неужели Джабира допустит, чтобы чужестранка заняла ее место в сердце наследника престола?

 

© Подольская Е., 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012

* * *

– Глупая женщина! О моих подвигах в этих водах ходят легенды. Я убивал, грабил, насиловал. Нет такого преступления, которого бы я не совершил. Поэтому, красотка, мне ничего не стоит изнасиловать еще одну женщину или отнять еще одну жизнь. Я не хочу причинять тебе вреда – ты нужна мне не только для того, чтобы славно поразвлечься. За тебя могут хорошо заплатить, и потому я предпочел бы, чтобы на твоей атласной коже не появилось ни царапины. Но я тебя хочу, и, если ты мне в этом откажешь, тебе придется несладко. Я знаю множество способов добиться расположения несговорчивой женщины, и все они малоприятны. И положи подальше эту зубочистку, пока не поранилась.

Джабира отчетливо понимала, что из этого положения есть только один выход. Ни за что на свете она не могла бы заставить себя ответить на домогательства этого надменного гиганта. Особенно после того, как она познала нежную любовь Мустафы. И услышала от этого варвара о…

Мысль о самоубийстве с каждым мигом казалась ей все привлекательнее, но сейчас, когда Джабира сказала Чернобородому, что лучше убьет себя, она поняла, что сумеет сделать это не колеблясь. И, быть может, даже получив удовольствие… конечно, нет, не от собственной боли, но от того, что это гигантское чудовище жестоко наказано.

Прежде чем Шахрияр успел понять, что происходит, она приставила кончик лезвия к ямке у основания шеи, держа его обеими руками.

– Отойди, – приказала она. – Еще один шаг – и тебе придется выставлять на продажу труп.

Шахрияр отступил, удивленный и рассерженный тем, что женщина смеет сопротивляться его желаниям. Любая другая на ее месте ползала бы у его ног, умоляла о снисхождении. А это хрупкое на вид создание… Вот какую жену ему хотелось бы иметь, конечно, если бы он вообще собирался жениться. Он даже смог представить себе, пусть всего на мгновение, каких красивых и сильных сыновей они произвели бы на свет.

Но Шахрияр был слишком практичным человеком – ибо что толку принцу мечтать о жене и детях? Интересы страны куда выше его собственных интересов. И потому он брал женщин, которые ему нравились, пользовался ими, пока это доставляло ему удовольствие, а потом продавал их. Такая же судьба была уготована и этой красавице, первой, которая решилась на открытое неповиновение.

И все же он не мог не восхищаться силой ее духа. Под взглядом этих широко раскрытых отчаянных глаз с него начала спадать шелуха показной свирепости, и это было совсем ни к чему. Годы потребовались для того, чтобы он научился раздваиваться, превращаясь из почтительного и мудрого принца Шахрияра в кровожадного и не знающего жалости Чернобородого, самого опасного из пиратов всего Серединного моря. И ни одной женщине не под силу разрушить с таким трудом созданный мир, куда не могут пробраться простые чувства вроде жалости или сочувствия.

Губы под пышными усами решительно сжались. Он протянул руку к Джабире, но тут же ее отдернул – на белой коже девушки выступила капля крови. Он поверил, что она действительно приведет в исполнение свою угрозу и не подчинится ему, хотя до этого момента казалось, что это не более чем слова. Ведь он не знал, что Джабире теперь было все равно – жить или умереть. Она знала, что ее любимый мертв, и, даже если бы каким-то чудом ей самой удалось спастись, без Мустафы, наследника бея Тахира ас-Сада, ее жизнь потеряла всякий смысл.

– Я сделаю то, что обещала, – проговорила Джабира, и в ее голосе прозвучала непоколебимая решимость. – Неужели ты так хочешь меня, что тебе уже не нужны деньги? Сам же говорил, что ты и твои люди должны получить за меня большую сумму. Зачем же упускать такую возможность? Да, тебя этой «зубочисткой» не убить, но, прежде чем ты сможешь меня разоружить, я нанесу непоправимый ущерб своей внешности. И лишу тебя львиной доли заработка.

– Пожалуй, ты и вправду на это способна, – проворчал Шахрияр. – Хотя бы ради того, чтобы мне досадить.

– Совершенно верно, – спокойно подтвердила Джабира. Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой сильной и уверенной в своих деяниях.

Девушка продолжала крепко сжимать обеими руками рукоятку ножа, хотя чувствовала, что еще миг – и она упадет без чувств.

Надменный капитан сделал шаг вперед и… И Джабира – это было последнее усилие в ее жизни – упала на кинжал.

– Аллах всесильный! Что ты наделала, безумная? – прошептал Шахрияр, намерения которого были, конечно, далеко не чисты, но, во всяком случае, вовсе не так жестоки.

– Море отомстит за меня… – успела прошептать девушка. Или, быть может, так показалось ошеломленному принцу.

 

Свиток первый

Невольничий рынок Бизантия жужжал, словно рой пчел в поисках новой королевы-матки. В императорский порт только что прибыло судно с новой партией товара, пришвартовавшись в удобно отгороженной бухте. Женщин вытолкнули из относительной безопасности каика, который привез их в великий град Константина, и пинками стали подгонять вперед по извилистым узким улочкам в сторону древней мраморной колоннады. Любопытные руки покупателей ощупывали их по пути, и Василике чуть не закричала, почувствовав чужие пальцы на своем теле.

Франкская девушка, Марианн, идущая впереди, споткнулась. Василике протянула руку, чтобы помочь ей. Прошлой ночью Марианн потеряла свою сестренку-близнеца, Дариан. Та умерла неведомо от чего: то ли из-за болезни, то ли от отчаяния и желания покинуть их плавучий ад. Когда остывшее тело пленницы предали водам великого Серединного моря, ее сестра хотела броситься вслед за ней: маврам пришлось силой удерживать ее. Судя по оживленной речи одного из торговцев, он готов был даже позволить ей это сделать: ценность девушки теперь уменьшилась во много раз. Но холодный расчет возобладал, и пленнице не дали совершить неблагоразумный поступок. И вот теперь она, спотыкаясь, шла к помосту, бледная и потерянная, жалкая половинка, одна из двух забавных игрушек. Сейчас она хотела только одного – умереть. Василике жалела ее, и, хотя она разделяла ее судьбу, ей не хотелось быть на нее похожей.

Василике жаждала свободы, но понимала – чтобы завоевать ее, она должна жить.

«Будь мужественной», – прошептала она, хотя знала, что девушка не понимает ни слова. Коварный Фирнан, хотя тогда девушка еще не знала его имени, купил Василике на дальней полуночи, у Наветренного острова, и затем стал продвигаться на полудень вдоль береговой линии, срывая по пути другие нежные цветки. Пираты не поощряли разговоров среди девушек, однако между пленницами на судне установилась атмосфера молчаливой взаимопомощи. Робкие улыбки и маленькие добрые дела сблизили пленниц.

После первой унизительной попытки проверить ее целомудренность никто более не досаждал Василике. Пираты, более того, предоставляли ей возможность есть и пить вдоволь и мыться столько, сколько она пожелает. Многие женщины заметно прибавили в весе за время долгого пути в град Константина, но не Василике.

Когда она осознала, что пираты пытаются округлить ее формы, она перестала есть больше, чем требовалось для поддержания сил. Если же ее заставляли, то позже она насильно отдавала морю содержимое своего желудка, предоставляя похитителям винить во всем морскую болезнь, хотя, как истинная дочь полуночных мореплавателей, никогда не страдала от этого недуга.

Худые бегают быстрее… и живут дольше. Если боги бывают к ним снисходительны.

Однако бежать было некуда. Всю свою жизнь она слышала о славе града Константина – знаменитой столицы на процветающем полудне. Однако в эти бесконечные минуты ей открылась его удивительная убогость.

Странные ароматы тесных улочек столицы Бизантия душили ее, а непонятные звуки оглушали. Тошнотворно-приторный запах разлагающихся трупов, перемешанный с запахом едкой азиатской кухни, какофония тысяч голосов, резкие вскрики императорских рожков…

Но хуже всего были сами жители. Трудно себе представить, что на свете может существовать столько разных людей, не говоря уже об одном городе, пусть и дававшем приют любому жителю любой страны. Ее окружали мужчины всех цветов и оттенков: одни – черные как смоль, другие – белые как снег, одни с тюрбанами на головах, а другие – с лысыми, как колено, непокрытыми головами, одни – с темными глазами, над которыми нависали густые, сходящиеся на переносице брови, и с бородами, выкрашенными в немыслимые рыжие оттенки, другие – с лицами, такими же гладкими и безволосыми, как ее собственное. И всем им несть числа.

Василике попыталась сосредоточить взгляд на стройной спине франкской девушки, идущей впереди, но причудливые образы все равно атаковали ее со всех сторон. Люди окружали их слева и справа, заставляя женщин идти, выстроившись в одну линию.

«Настанет время, когда я смогу убежать», – пообещала она себе. Закрыв глаза, Василике мысленно вернулась на берега родного фьорда. Она ощутила дуновение холодного ветерка с заснеженных гор и представила себе сверкающую голубизну морской глади. Возможно, ей повезет – и она увидит входящий в залив кнорр Олафа-мудреца или драккар Ренвальда Отважное Сердце.

Споткнувшись о камень мостовой, Василике чуть не упала. Она резко открыла глаза. Хватит мечтать! Это может привести к еще одному приступу, во время которого она проваливалась в пугающую пустоту, не понимая, где она и кто она. Такого нельзя было допустить. По воле богов последний из этих приступов перевернул все в ее жизни с ног на голову. Она больше никогда не увидит ни мальчишки с отважным сердцем (не зря же ему дали такое прозвище), ни воистину мудрого наставника Олафа.

Василике наклонилась вперед и пожала холодную, словно лед, руку франкской девушки. Та ответила ей измученной улыбкой, ухватившись за Василике, будто та была ее последней надеждой в этом мире. Василике, поддерживая свою слабую подругу, чувствовала себя более сильной. Она обняла девушку за плечи.

Тем временем вереница пленниц приблизилась к месту назначения. Всех женщин, в том числе и с других кораблей, собрали около колоннады, распределили по группам и отправили в загоны, как животных. К ним приставили толстых гладколицых молчаливых смотрителей со свисающими с поясов кривыми кинжалами.

Первой на помост поднялась франкская девушка. Василике молилась, чтобы та не упала в обморок. Из-за шума в толпе торговцу пришлось кричать, воздавая похвалу ее прелестям. Одну за другой женщин продавали, как скот на базаре.

Василике больше не могла наблюдать этот позор. Она бессильно опустилась на пол, всем телом ощутив холод мрамора. Ей хотелось плакать, но она не могла себе этого позволить.

Нет, жестко приказала она себе и выпрямила спину. Что бы ни произошло, она должна оставаться сильной. Никто не должен видеть ее слез. Так она стояла на помосте и ждала мига, когда очередной сластолюбец купит себе новую игрушку.

– Никто не должен видеть моих слез, – прошептала Василике вновь…

Воспоминания померкли, но по-прежнему бередили душу, горькие слезы вновь подступали, заставляя сердце биться чаще.

Она, Василике, дочь гордого полуночного народа, теперь приемная дочь всесильного базилевса, вновь переживала страшные мгновения своего прошлого, глядя из медленно шествующего паланкина на самый большой во всей Ойкумене невольничий рынок.

 

Свиток второй

Луна исчезла за самым большим из девяти холмов стольного града Титтери, злой насмешкой судьбы звавшегося Гадес, и только мелкие звездочки решились освещать его путь. Мирджафар крался по извилистым окольным улочкам, пока не добрался до богатого дома Маркуса, с которым соседствовали настоящие лачуги.

Здесь, как ему успел шепнуть соглядатай, прячется тот, кто уже получил щедрую мзду, не выполнив, однако, своего дела.

Мирджафар притаился в темноте, пытаясь обнаружить затаившегося убийцу. Он пылал от гнева. Если бы дело касалось только первого из богачей города, он бы и палец о палец не ударил, чтобы остановить убийцу. Но сейчас речь шла не просто о его брате – речь шла о наследнике престола. А потому следовало не только задушить заговор в колыбели – следовало уничтожить и тех, кто оказался причастен к нему.

Ему вдруг пришло в голову, что этой ночью он тоже был убийцей. Единственной разницей между ним и тем, кого он намеревался убить, был мотив. Один из них хотел лишить человека жизни, другой – защитить его.

Мирджафар уже привык к тому, что его называли кровавым охотником. Смерть старшего из трех братьев не давала покоя его душе, хотя он плохо помнил, что произошло в тот день. В памяти остались лишь крики матери, отчаянный стон отца, кровавое пятно на полу и смех Мустафы, играющего окровавленным кинжалом. Для него же забвение стало благословением.

На поле брани действовали другие законы. Убивай или убьют тебя. Пусть враги называли его безжалостным убийцей, кровавым демоном, пусть. Однако Мирджафар еще никого не убивал тайком. Если бы он бросил вызов сегодня ночью, то шум борьбы мог бы привлечь соседей или слуг в доме. Если бы он сумел прилюдно убить этого человека, то как бы он объяснил, зачем ему понадобился этот невзрачный северянин? Более того, под удар была бы поставлена вся секретная Стража, которой уже многие годы управлял его, Мирджафара, наставник, истинный боец, мудрый Соломон, более чем достойный сего великого имени. А заговорщики тогда нашли бы другого наемника – и, быть может, куда более удачливого.

Однако есть и иной выход. Можно представить схватку иначе: сказать, что тот, кто прячется сейчас в густой тени, первым напал на юношу, несущего дозор у дверей дома, где гостят отец и брат. Вот тогда все станет на свои места. Главное – не пасть жертвой убийцы, суметь нанести удар первым…

Нет, нельзя думать о провале, нельзя вспоминать о неудаче! Если бы человек всегда думал лишь о том, что он может потерять, он никогда бы не решился на морские путешествия, никогда бы не поднял меч, защищая правое дело. Ему нужно сосредоточиться на том, что он задумал.

Шорох из обвитой лозой беседки в саду рядом с домом Маркуса привлек внимание Мирджафара. Металл сверкнул в узком лунном луче. Он нашел своего врага. Мирджафар осторожно двинулся вперед, беззвучно приближаясь к сопернику сзади. Он будет не убийцей, а палачом, решил он. Если бы здесь находился судья, то он бы без сомнения вынес обвинительный вердикт этому человеку.

Человек стоял в тени беседки, ожидая появления своих жертв. Если он не убьет их этой ночью, то сделает это завтра. Все трое были обречены. Убийца не заслуживал жалости и пощады. Он сам бы никого не пощадил.

Мирджафар подобрался так близко, что слышал дыхание мужчины и ощущал запах его пота. Настолько близко, что мог просунуть гладий через виноградную лозу и пронзить тело убийцы, прежде чем тот догадался бы о существовании Мирджафара. Один удар – и дело сделано. Мирджафар начал вытаскивать свой меч. И обнаружил, что его оружие слишком тяжело для тайного убийства.

Да и как в этом случае заговорщики поймут, что все раскрылось? А вот шум схватки, несомненно, привлечет стражников, несущих караул у парадных дверей дома, – и тогда, каким бы ни оказался исход этого боя, цель непременно будет достигнута.

Он нарочно наступил на сухую лозу. Мужчина в беседке вздрогнул от раздавшегося звука. Мирджафар предпочел бы сейчас сжимать в руках боевой топор. Для его крупной руки всегда больше подходила гладкая рукоятка лабриса, чем римский короткий меч, но он привык носить с собой гладий, когда выходил в город. У него не оставалось времени размышлять о неправильном выборе оружия, он уже ступил на этот путь и должен пройти по нему до конца.

Мужчина вышел на открытое место, нарочито небрежно вынул меч из ножен. Лезвие хищно блеснуло в тусклом свете звезд.

Мирджафар двинулся вперед, быстро вытащив и свое оружие, но мужчина оказал ему сокрушительный отпор. Мирджафар был удивлен силой убийцы и даже вынужден был отскочить назад, когда мимо его живота проскользнуло второе лезвие.

Мирджафар отступил, ища выгодную позицию. Враг предупреждал каждое его движение, внимательно наблюдая за ним, сузив глаза. Он сражался молча. В его интересах было убить Мирджафара без лишнего шума, чтобы не спугнуть настоящую жертву.

Мирджафар подавил клич воина, клокотавший в его горле. Нельзя, чтобы этот танец со смертью сопровождался диким криком берсеркера. Он бы выдал себя… и все бы раскрылось.

Кровь стучала у Мирджафара в ушах, она заглушила все звуки ночи, хор насекомых, завывание собак. Он почти не дышал и каждым волоском на коже ощущал присутствие противника. Он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, ощущая, как напряглись его мускулы, готовясь к настоящему бою. Его тело наполнилось живительной влагой. Хотя прекрасно знал, что это самое тело всего через несколько мгновений может превратиться в груду остывающего мяса.

Убийца занес над ним кривой меч. Мирджафар глубоко вздохнул и бросился в атаку.

 

Свиток третий

Принц Мирджафар стал на колени перед владыкой. Однако головы не опустил – напротив, пристально взглянул в глаза отца. Да, он был самым младшим, но сейчас в главном церемониальном зале должен был, наконец, получить награду, заслуженную им многократно. Всего год назад в битве при Ас-Кабади спас отца от смерти, спас бея Тахира ас-Сада, увидев, как свирепый горец нацелил палаш в спину властителя. Месяц назад он обезглавил заговор, уничтожив наемного убийцу и прилюдно назвав имена заговорщиков – и тем спас своего старшего брата. И вот настал миг признания его заслуг перед троном.

Почувствовав, как на его плечо опустился тяжелый меч, Мирджафар обратился в слух – главнокомандующий, Касым из рода Агриев, румиец, начал церемонию. Он говорил на родном языке Мирджафара с таким сильным акцентом, что понять его было делом весьма нелегким, но это нисколько не смущало юношу. Более того, его не смущал и сам обряд, заимствованный у полуночных рыцарей, – отец и отец его отца всегда искали лучшее у самых разных народов. И не считали зазорным заимствовать это, действуя во благо страны и для процветания оной.

– Поднимись, шейх Мирджафар, – произнес Касым низким гортанным голосом. – Твоей стране нужен твой меч и твое мужество. Доблестно сражайся во имя величия и славы своей страны, славной Титтери. Служи ей верой и правдой. Придет день, и ты будешь вознагражден за это.

Принц поднялся с колен и, низко поклонившись, повернулся к отцу. Тот лишь улыбнулся – младшему из сыновей было не привыкать к подобному скупому проявлению чувств. Самому младшему неуместно претендовать на большее.

Поклонившись отцу, юноша перевел взгляд на лицо матери. Ее глаза горели настоящей любовью и гордостью за сына.

Наконец двери Главного зала закрылись – и Мирджафар смог выпрямиться во весь свой немалый рост.

– Принц, позволено ли мне будет сказать тебе несколько слов?

Мирджафар улыбнулся своему наставнику.

– Я обратился в слух, достойный.

– Я рад за тебя, ученик. Готов ли ты продолжать службу под моим началом? Готов ли стать егерем Черной Стражи? Доблестно сражаясь, ты доказал свою верность трону и семье. Готов ли ты защищать трон и далее, пусть и не на поле брани?

«Егерем Черной Стражи… Аллах всесильный, это значит стать правой рукой самого учителя…»

Мирджафар понимал, что это более чем лестное предложение. Он чувствовал, что это и есть его предназначение.

– Да, достойнейший. Я готов служить своей стране столько, сколько потребуется, и там, где это будет самым нужным. Пусть нет у меня ни земель, ни званий…

– Бей Тахир, поверь моему слову, умеет быть благодарным. Тех, кто оказывает стране важные услуги, он не забывает. В один прекрасный день ты получишь все: и признание, и славу, и заслуженные награды. Ты еще очень молод. Пройдет несколько лет, и все изменится. Отец оценит твои усилия по достоинству. Пусть при этом и отягощая тебя все более трудными, порой почти невыполнимыми поручениями.

«О да, мудрый Соломон, – улыбнулся своим мыслям Мирджафар. – Давать почти невыполнимые поручения отец большой мастак…»

В свои двадцать три юноша уже успел побывать в настоящих сражениях. Ему удалось остаться в живых после кровавой битвы при Ас-Кабади. Он стал сильным и дисциплинированным солдатом, готов был выполнять любые, даже самые рискованные задания.

Теперь же ему предстояло сменить бои явные на сражения тайные – ибо бею Тахиру менее всего хотелось продолжать бессмысленное кровопролитие на границе.

Мирджафар провел на тайной службе долгих пять лет, и ему уже порядком надоели заговорщики разного пошиба, по-прежнему мечтавшие сместить династию ас-Садов и воцариться в Титтери. Более того, он подозревал, что далеко не все те, кому он указал путь в Страну забвения, были настоящими заговорщиками. Мудрый Соломон оказался еще и дьявольски хитер, уничтожая собственных врагов под видом врагов трона.

Однако, несмотря ни на что, он, младший из сыновей бея, честно выполнял свой долг и неоднократно оправдал высокий чин – чин, данный ему все те же пять лет назад.

Со временем, однако, Мирджафар потерял всякую надежду на то, что отец воздаст, наконец, ему по заслугам. Он уже не ждал того мига, когда сможет оставить службу, осесть и обзавестись семьей и детьми. Не за горами было тридцатилетие – возраст более чем достаточный для того, чтобы перестать быть убийцей на службе трона и стать простым обывателем, если уж ему не бывать принцем и доверенным лицом бея.

Горный Лис… Так звали его соратники – его люди, отчаянно смелые юноши, готовые вместе с ним отправиться хоть в пасть самого Иблиса Проклятого. Так звал себя и он сам, ибо принцем ему не бывать, сколь бы он ни старался…

Конь под ним загарцевал – черный как смоль Ифрит увидел вдали белую лошадь вестового. Вскоре прямо перед Мирджафаром спешился перепуганный юноша.

– Посыльный от бея! Принц, он в гневе…

«Принц… У отца что-то стряслось!»

Пусть бей и не любил младшего из сыновей, но его заслуги давно признал. Теперь же пришел черед признать их прилюдно. Мирджафар понял это – и сердце его тревожно забилось. Да, это горькая правда – его никогда не звали на праздники.

Погруженный в раздумья, Мирджафар вошел в тесную комнатку – крошечное имение, доставшееся ему от двоюродного деда, было его штабом и убежищем в минуты невзгод. Местом, где он планировал походы во славу тайной стражи и своего отца. Интересно, в какой уголок мира ему на этот раз предстоит отправиться вместе со своим отрядом?

Посыльный бея вскочил с места.

– Принц Мирджафар?

Осторожно, стараясь не выказать своего любопытства, младший из принцев оглядел свернутый пергамент, который посыльный держал в руке.

– Он самый.

– Письмо скреплено печатью великого бея. Мне велено дождаться прочтения.

– Тогда сядь вон там и молчи, – быстро сказал Мирджафар.

Взломав печать, он развернул пергамент. Куда же его пошлют на этот раз? Что еще задумал его наставник?

Принц пробежал глазами по строкам. Витиевато, как могут изъясняться только владыки и их писцы, бей призывал младшего из сыновей к себе. Прочитанное несказанно удивило принца, оно его даже поразило. Впервые за годы отец вспомнил о нем.

– Бей желает, чтобы я предстал перед троном.

– Да, такова его воля, – ответил посыльный. – Мне велено сопровождать вас.

– Кто ты, юноша?

– Я один из Черной Стражи бея. Но не первый егерь, как вы, принц, а лишь подмастерье первого мастера…

Хитрец Соломон никогда не любил воинских званий, предпочитая им слова из языка ремесленников или охотников. Что было, в общем, вполне справедливо, ибо они, Черная Стража, и были охотниками. Но за людьми.

– Ты можешь мне объяснить, что значит этот призыв?

– Не могу, принц. Мне было приказано уведомить вас о том, что вы должны как можно быстрее появиться в столице. И что я должен оберегать вас, пусть даже ценой жизни всех своих людей.

«Ого! Что же должно было произойти там, во дворце, чтобы возникла такая невиданная срочность?»

– Стемнело, мой друг, – задумчиво проговорил Мирджафар. – Завтра, с первыми лучами солнца, я отправлюсь в путь.

– Нет, принц. Вы должны выехать сегодня. Не следует терять ни мгновения.

– Но мои люди…

– Они последуют за вами. Мой отряд будет охранять вас, а их поведет ваш помощник.

– Да будет так! Гарун, войди!

Если так угодно бею, приходится повиноваться.

Мирджафар спешился в дворцовом парке у двери, о которой знала лишь Черная Стража. Ночь вскоре должна была превратиться в утро. Посыльный бея исчез, едва они пересекли невидимую границу личных владений бея – считалось, что здесь любому из гостей не грозит никакая опасность. Шаги в полутьме знакомых с детства коридоров отдавались глухо и тревожно. Так же тревожно было на сердце у Мирджафара.

В своих личных покоях бей становился обыкновенным человеком – так считал он сам. Однако долгие годы безграничной власти даже отца превратили в безжалостного и расчетливого правителя, распоряжавшегося своими детьми и женами так, как это было нужно его стране. Так было раньше. Сейчас же перед Мирджафаром сидел уставший старик, хотя отцу, принц знал это, едва исполнилось пятьдесят пять.

– Отец!.. – Мирджафар опустился на колено.

– Встань, сын! Человек твоего звания ни перед кем не должен становиться на колени, помни это…

«Давно ли…» Но крамольные мысли принц решил пока не высказывать – что-то вовсе уж необычное происходило здесь, за высокими дворцовыми стенами.

Вместо отца заговорил глава Черной Стражи, хитрец Соломон.

– Юноша, моими устами великий бей, Тахир ас-Сад, желает объявить свою волю, – наставник принца едва заметно улыбнулся. – Он повелел наградить младшего из своих сыновей, верного защитника прекрасной Титтери, за его преданную службу.

Удивленно вскинув брови, Мирджафар язвительно усмехнулся.

– Отец наконец вспомнил об обещании, данном долгих пять лет назад?

Бей кивнул. Мирджафар с удивлением увидел, что глаза его полны слез. «Да что же происходит вокруг?!»

– Да, великий бей не забыл ни одного из своих слов, – ответил Соломон, кивнув. – Из юноши, облеченного невиданными полномочиями, ты, принц, превратился в подлинного Стража, истинного защитника. Одного этого было бы достаточно для того, чтобы награда наконец нашла героя.

Мирджафар усмехнулся. Пять лет лишений, пять лет головоломных заданий… Сегодня, лишь сегодня бей разглядел его усилия.

– За годы службы ты не раз доказал свою храбрость, бесстрашие и верность бею и трону, – продолжил глава Черной Стражи. – Титтери нужен такой опытный и сильный человек, как ты. Завтра на закате, принц, ты полномочным послом бея взойдешь на корабль. Тебе предстоит восстановить связь с великим Бизантием, которая прервалась десятилетия назад.

«Послом… Восстановить связь…» Мирджафар уже понял, что это задание будет куда сложнее всех предыдущих.

– Мой отец желает, чтобы я передал базилевсу тайные письма? – спросил он.

– И это тоже. Однако главное – ты должен предстать перед императором и засвидетельствовать уважение, которое семья ас-Садов питает к могучей стране предков, – осторожно подбирая слова, ответил сам бей. – Черной Страже стало известно, что назревает заговор, какого еще не было в нашей стране. По некоторым, весьма скупым и отрывочным сведениям, нити его тянутся через страны к далекому княжеству, почему-то мечтающему завладеть всем миром.

Мирджафар не находил слов от изумления. Какое-то княжество, расположенное, должно быть, на другом краю света, не может угрожать его стране!..

– Пусть тебя, юноша, – продолжал уже Соломон, – не удивляют наши опасения. Сведения пришли из источников, которым не доверять нельзя, пришли одновременно из нескольких мест. Но кто стоит во главе и что затевается, неизвестно. Война же внутри страны нам вовсе не нужна. А вот поддержка великой империи, грозного Бизантия, окажется более чем кстати.

«Старый хитрец, ты и сейчас не говоришь мне всего… Ну что ж, пусть будет так. Хотел бы я, чтобы все это были лишь ваши глупые опасения. Хотя восстановить давнюю дружбу с Бизантием давно пора. Отец опоздал с этим мудрым решением как минимум на пару десятков лет…»

– Вместе с верительными грамотами и письмами для базилевса, юноша, тебе будут переданы также и полномочия главы Черной Стражи на полуночь от Серединного моря. Кроме того, теперь твоими владениями станут не только поместье деда, но и все земли, некогда этому поместью принадлежавшие. Титул второго принца и второго наследника от сего мгновения также принадлежит тебе.

– Отец… – Мирджафар не находил слов.

– Юноша, твой отец более чем озабочен всем, что происходит в мире. И желает, чтобы ты стал его глазами и ушами. И, конечно, мудрым разумом.

– И железным кулаком…

– Да, это тоже не будет лишним.

– Сын, – вполголоса проговорил бей. – Не разумом, но сердцем вижу я черные тучи, нависшие над нашим троном и нашей страной. Прошу тебя, сбереги высокое имя ас-Садов, не дай трону рухнуть под натиском врагов…

– Я клянусь тебе в этом, отец!

«Что же все-таки происходит? – задавался вопросом Мирджафар, выходя из тайных покоев. – Почему отец так обеспокоен?»

– Ты не должен удивляться словам бея, мальчик, – ответил на его безмолвный вопрос Соломон. – Пусть сведения и отрывочны, но они столь напугали великого Тахира, что он сразу вспомнил о своих словах и своем сыне…

– Так это ты, хитрая лиса, так перепугал старика? – От удивления Мирджафар даже стал хамить наставнику.

– Я просто напомнил ему о тебе. Собирайся, принц и наследник. Корабль будет тебя ждать завтра на закате. Письма и золотая пайцза будут твоими, едва ты взойдешь на борт. Не теряй времени!

 

Свиток четвертый

Глава Черной Стражи полуночных берегов, принц Мирджафар, вошел в пиршественный зал. Письма были переданы, скупые улыбки базилевса и его министров получены, письма с уверениями в давней и прочной дружбе обещаны. Настал черед праздника.

Алексей Комнин, великий император, решил, что возврат далекой Титтери под руку великой империи вполне достоин настоящего торжества. Падкий на веяния моды, базилевс распорядился устроить прием, подобный тому, какой устраивали монархи полуночных стран – франки, альбионцы… Распоряжение было недвусмысленным – и церемониймейстеру пришлось немало потрудиться, чтобы ни в чем не уступать любому монаршему двору.

Многочисленные гедиклис базилевса, его жены, также вынуждены были изменить привычкам ради сиюминутной блажи императора. Вычурные многослойные одеяния сменились нарядными платьями по франкской моде, привычные хиджабы пришлось отложить в сундуки и выставить напоказ то, что обычно скрывали платки и шали. Лишь украшения, ожерелья и кольца, диадемы и серьги, браслеты и пояса можно было не менять.

Принц прогуливался в толпе придворных и изумлялся все сильнее – менее всего он мог рассчитывать на такой прием и такое празднество. Однако Гарун, его верный друг и мудрый советчик, шепотом заметил:

– Твое появление лишь повод… Поверь, принц, ты здесь – самая неинтересная диковина. Наслаждайся карнавалом.

И Мирджафар решил, что разумнее всего последовать совету друга. А потому из-за колонны, увитой виноградными лозами, он оглядывал прогуливающихся дам, отчего-то слишком усердно прикрывающихся веерами, и кавалеров, отчего-то со слишком пристальным вниманием пытавшихся под эти веера заглянуть.

Базилевс еще не почтил вниманием торжество. Играла музыка, изливали свои взгляды на великое его собеседники. Наконец внимание принца привлекла группа дам, которая заметно отличалась от остальных.

Мирджафар бросил на них сначала один взгляд, потом второй. Затем постарался отвлечься беседой, но любопытство заставило его еще раз посмотреть на двух высоких девушек, весело болтавших друг с другом, и на даму, которая стояла у них за спиной.

– Ты не ошибся, принц, – прошептал Гарун, проследив за взглядом друга. – Это настоящее украшение сегодняшнего праздника, редкие птички…

– Кто они? И откуда ты это знаешь?

Гарун пожал плечами.

– У Черной Стражи везде глаза и уши…

Принц попытался отвести глаза, но не мог – девушки были совершенно разными, но удивительно в чем-то похожими.

– Это принцесса Феодора, вон та, черноокая красавица. Она от дня рождения сговорена за Белу Булгарского. А рядом с ней ее компаньонка, названная дочь императора, Василике. Говорят, что не так давно она была простой рабыней, но мудрость и расчет подсказали базилевсу, что куда выгоднее иметь еще одну дочь, чем даже сотню умненьких рабынь.

Мирджафар кивнул – ибо это и в самом деле было намного выгоднее. Он, не отрываясь, смотрел на Василике, гадая, какая из дальних стран могла родить столь прекрасное дитя. Под тонкими, выгнутыми дугой бровями сияли, как драгоценные камни, слегка удлиненные к вискам ярко-зеленые глаза. Точеный прямой нос, полные, совершенной формы губы и неожиданно твердый подбородок, который лишь подчеркивал ее тонкие черты. Блестящие волосы редкого оттенка – темного, старого серебра – были искусно собраны на затылке и не скрывали идеальной формы головы. Два длинных локона спускались по обеим сторонам лица, нежно касаясь гладкой кожи щек, едва заметно окрашенных румянцем.

– Откуда она? – не поворачивая головы, спросил Мирджафар.

Гарун помедлил с ответом. Мирджафар отвлек его – окружающие казались этому гиганту врагами и он прикидывал, откуда именно в первую очередь ждать угрозы. Приказ бея был однозначным – любой ценой сберечь жизнь сына. Гарун же и сам прекрасно понимал, что, оберегая на чужбине младшего из сыновей, он оберегает в чем-то и собственное будущее. И будущее своей страны. Гарун не отходил от Мирджафара ни на шаг.

– Ты говоришь о красавице, что стоит рядом с принцессой?

Мирджафар досадливо дернул плечом и кивнул.

Все пять последних лет Гарун был постоянным спутником Мирджафара и ни разу не замечал, чтобы принц выказывал такой интерес к женщине, как бы хороша собой она ни была.

– Так откуда она? – спросил Мирджафар, не в силах оторвать глаз от красавицы, которая, вдруг осознав, насколько грубым нарушением приличий с ее стороны было так пристально разглядывать незнакомца, теперь в смущении отвернулась к принцессе. Движения ее были полны дикой грации.

Многие женщины пытались завоевать сердце принца Мирджафара, и ни одной не удалось этого сделать. Они просто служили для удовлетворения плотского желания и выветривались из памяти, едва желание было удовлетворено. Души принца не задевал никто – ни дикие красотки горных племен, ни наложницы немалого гарема его отца, ни иноземки, изредка появляющиеся при дворе бея. Неужели эта девчонка с серыми волосами заарканила его одним-единственным взглядом? Ничего подобного Гарун не видел за все годы, что прожил бок о бок с Мирджафаром.

Обладавшая острым и независимым – даже излишне независимым для молодой девушки, по мнению наставницы, умом, Василике отдавала себе отчет в том, что младший из Комниных, Михаил, не испытывает к ней страстной любви. Но он был красив, честолюбив и, без сомнения, желал ее. Самой Василике он не очень нравился, но его ухаживания не тяготили ее душу и не задевали сердца. Возможно, она просто не способна любить, может быть, ей не суждено испытать большую страсть. Пылкая любовь встречалась ей только в романах, которые все чаще попадали к ней в руки. Император понимал, что следует растить своих детей не запуганными овцами, а мудрыми наследниками великой империи, а потому не препятствовал их стремлению к любым знаниям, не ограждал их ни от каких веяний. Разумеется, базилевс был вправе избрать своей приемной дочери мужа по собственному усмотрению, но пока властитель не воспользовался этим правом, девушка с удовольствием принимала ухаживания младшего из принцев и не помышляла ни о каких изменениях в своей судьбе.

И вот сегодня она встретила человека, который пленил ее с первого взгляда – столь магнетически-притягательными были его глаза, столь необыкновенной его судьба. Василике почувствовала, что навсегда лишилась покоя.

«Мне нужно освежиться!» – подумала девушка, с трудом отвечая принцессе Феодоре. Ей казалось, что прохладный ночной воздух сможет успокоить ее взбудораженное воображение, и ускользнула через ведущую в сад дверь. Дворцовые сады были столь прекрасны в это время года… А в переменчивом свете луны более чем полно отвечали странному, непривычному настроению девушки.

Мирджафар следил за тем, как она пробирается сквозь толпу и исчезает в залитом лунным светом саду. Его губы изогнулись в хищной усмешке, и он решительно двинулся к той же двери. Гарун неотступно следовал за ним.

Ночь была прохладной и ясной, серебряная луна сияла в темном небе, воздух наполняли цветочные ароматы. Мирджафар без труда обнаружил Василике по отблеску светло-зеленого шелка ее платья, который, подобно путеводной звезде, повлек его за собой к лабиринту дорожек, окаймленных высокой живой изгородью из подстриженного тиса. Гуляющие в саду пары редко осмеливались заходить в лабиринт в темноте, боясь заблудиться. Но Мирджафар готов был идти за этой странной красавицей хоть на край света, не то что через зеленый лабиринт. Он шепнул два слова Гаруну, тот кивнул и встал, загородив вход своим телом. Принц поспешил вслед за Василике, уверенный, что теперь ему не грозит ничье вмешательство.

Оставшись наконец наедине со своим смятением, Василике сама не заметила, как забрела в зеленую ловушку. Она и прежде бывала здесь, но лишь днем. А потому сейчас весьма удивилась, что не видит никого на такой чудесной, тихой, залитой лунным светом дорожке. Но эта мысль лишь мелькнула в сознании – ее тут же вытеснил облик высокого смуглого мужчины, который, не произнеся ни слова, сумел поразить ее воображение.

Если Василике правильно оценила взгляд его темных глаз, она произвела на него не меньшее впечатление, чем он на нее. Или он принадлежит к тому типу мужчин, которые считают своим долгом покорить любую красивую женщину, попавшуюся им на пути? Или красавец принц одержим пороком и берет всех женщин без разбору, а потом отшвыривает прочь, когда наступает пресыщение? Именно на это намекала госпожа Мамлакат, провожая их с Феодорой к пиршественному залу. Почтенной наставнице был не по душе сегодняшний маскарад – платья она считала невыносимо откровенными, веера неприлично маленькими, а саму затею императора донельзя бесстыдной. Однако следовало молча повиноваться. Зато уж сколько яда она по дороге вылила на каждого, о ком что-нибудь знала… О, этих «добрых» слов хватило бы, чтобы смешать с грязью половину империи!

– Принц Мирджафар ничем не лучше любого наемника, – шипела госпожа Мамлакат, осторожно ступая по мраморным плитам пола. – Он пять лет воевал с варварскими племенами на полудне страны, его руки по локоть в крови… Должно быть, у бея Тахира вовсе не осталось разума, если он подобное чудовище прислал с посольством, да еще и верительные грамоты с ним передал…

Василике слушала наставницу вполуха. Отчего-то оборона границ ей не показалась занятием настолько кровавым, как госпоже Мамлакат. Сейчас, в лунной тишине, совсем иные мысли посетили ее разум.

Большой ли гарем у принца? Пусть он воевал пять лет, но не грудным же младенцем он отправился на эту войну…Наверняка на родине у него остался и гарем, и две-три жены в придачу. Эта мысль почему-то испортила ей настроение.

Доносившиеся звуки музыки напомнили Василике, что ей пора возвращаться, потому что госпожа Мамлакат уже вне себя от беспокойства, она, вне всякого сомнения, заметила ее отсутствие и послала кого-нибудь на поиски. Поспешно поднявшись со скамьи, девушка расправила многочисленные оборки платья, сшитого по варварской моде, и взглянула направо. Кажется, она пришла оттуда? Она сделала несколько шагов, потом озадаченно остановилась. Прямо перед ней высилась сплошная стена кустарника. Нахмурившись, она повернулась в другую сторону и стала гадать, куда ведет тропинка. К выходу? И вдруг Василике поняла – она попала в лабиринт! Как выбраться отсюда? Без посторонней помощи это вряд ли получится, а кричать и звать на помощь ей совсем не хотелось.

Внезапно из темноты возникла высокая гибкая фигура. Человек неслышно ступал на цыпочках, словно хищник, который подкрадывается к добыче. Он был строен, но не худ, мускулист… Его тело было крепким и совершенным – безупречный механизм, отлаженный в долгих странствиях или воинских походах. В осанке угадывался великолепный наездник. Одеяние, почти черное в свете луны, ничем не отличалось от одеяния любого из сегодняшних гостей. Он остановился перед Василике, и все ее чувства всколыхнулись от его близости.

– Добрый вечер, – произнес он. Голос был теплым, низким, звучным, лишь едва слышный акцент выдавал иноземца. – Отчего столь печальны глаза незнакомки?

– Я… я случайно заблудилась в лабиринте, великий шейх Мирджафар, – смущенно пробормотала Василике, титул словно сам собой слетел с ее языка. – И теперь не представляю, где выход.

– Вам известно мое имя? – с явным удовольствием отметил Мирджафар.

– Конечно. Вряд ли здесь найдется человек, которому неизвестны ваше имя и титулы. Даже виночерпии знают, что празднество дано в вашу честь.

Мирджафар отвесил элегантный поклон.

– А тебя, о прекрасная, зовут Василике, ты приемная дочь базилевса. Я поражен твоей изысканной красотой и весь вечер не мог оторвать от тебя глаз. И, если не ошибаюсь, твои глаза тоже более чем часто взирали на меня.

Румянец, едва заметный, теперь густо залил щеки Василике. К подобной прямоте она не привыкла. Неужели она вела себя настолько неосторожно?

– Как вы смеете говорить со мной подобным образом, принц? – возмутилась девушка.

Он был слишком привлекателен, слишком самоуверен, и Василике пришлось собрать всю силу духа, чтобы противостоять его чарам. Печать высокомерия, гордости и сластолюбия, лежавшая на бронзовом лице, примитивная и хищная мужественность, должно быть, привлекали к нему женщин, как безмозглых мотыльков влечет свет ночной порой. Трудно было устоять против его откровенного взгляда. «Похоже, госпожа Мамлакат совершенно права, а все слухи о нем – чистая правда», – в смятении подумала Василике. Но она не собиралась становиться его очередной жертвой.

Принц окинул взглядом всю фигуру Василике с головы до ног, и на его губах появилась удовлетворенная усмешка. «О да, – подумал он, – мне не приходилось еще играть такой роли… Должно быть, недурно прослыть сердцеедом, прожженным циником, жестоким сластолюбцем. Вереница влюбленных девиц может уберечь куда лучше, чем даже целая свора телохранителей…» Конечно, Гарун знал о нем, Мирджафаре, все. Но он не был телохранителем – он был другом и соратником.

– Скажите, принц, а у вас… у вас в гареме много красивых женщин? – вырвался у Василике неосторожный вопрос.

– Аллах всесильный, никогда бы не подумал, что ты способна на такую вольность, прекрасная роза, – усмехнулся он. – Неужели тебя это так волнует?

– Вовсе нет, – неловко пожала плечами Василике, кляня себя за несдержанность. – Мне просто интересно.

– Увы, юная дева, придется признаться – у меня нет гарема. Пока нет, – невозмутимо добавил он. – Я ведь уезжал из Титтери на несколько лет. С моей стороны было бы глупо и жестоко завести гарем, когда я не мог… позаботиться о его обитательницах. Для этого будет достаточно времени, когда я вернусь на родину. И я бы не отказался видеть тебя, прелестная греза, своей первой наложницей.

По спине Василике пробежал холодок – что-то в принце настораживало ее, что-то заставляло тянуться, что-то отвращало, что-то притягивало с невероятной силой. Крамольной фразы она почти не услышала, но узы, павшие на ее душу, почувствовала мгновенно.

– Меня нельзя купить… Я не…

Мирджафар более не мог сдерживаться – не обращая внимания ни на что вокруг, он обнял ее и прижал к себе.

У Василике перехватило дыхание от гнева, но по всему ее телу пробежала чувственная дрожь. А его тело мгновенно ответило на ее близость, и, ощутив этот ответ, Василике вспыхнула до корней волос. Но с губ ее снова не сорвалось ни звука, потому что он алчущим ртом вдохнул готовое прозвучать слово вместе с ее дыханием.

Этот поцелуй не шел ни в какое сравнение с тем, что ей когда-либо доводилось испытывать, и, конечно, не имел ничего общего с невинными поцелуями, полученными в темноте от робкого принца Михаила. В объятиях Мирджафара ее сознание исчезло, унесенное бурным потоком чувственности, она инстинктивно прижималась к нему, и ее тело словно пыталось влиться в его мускулистое тело – так сливаются в один поток две встретившихся реки. Она чувствовала, как его губы завладели ее губами, а язык касается ее языка, и все в ней содрогалось, будто он касался тайных глубин ее существа.

В краткий миг просветления у нее мелькнула мысль, что этот человек таит в себе страшную опасность, что ему одному дана власть вызывать в ней такую бурю чувств, только его руки обладают магическим свойством лишать ее воли и рассудка.

Потом Мирджафар провел кончиками пальцев по ее груди, и наслаждение от этого прикосновения было настолько сильным и утонченным, что ей показалось, будто сейчас потеряет сознание. Вдруг его губы оторвались от ее губ и последовали за пальцами, скользя по белой коже в глубоком вырезе платья.

Василике едва не лишилась чувств от этого прикосновения. Но в то же время оно придало ей необыкновенные силы. Девушка двумя руками уперлась в грудь принца и попыталась оттолкнуть его.

– Прочь! Наглец! Как посмел ты коснуться тела наследницы!

Мирджафар усмехнулся и нехотя разомкнул объятия.

– Наследнику дозволено многое из того, на что не решится простой смертный…

– Убери руки, грязный варвар!

– Успокойся, прекрасная роза… Разве варвару не дозволено восхищаться удивительной красотой? Разве его душа не достойна самого лучшего, что есть под этим небом и этими звездами?

«Аллах всесильный, – паника заливала разум девушки, – я не могу устоять перед ним… Как же мне быть… Куда деваться… Как забыть о его прикосновениях…»

Однако наука госпожи Мамлакат оказалась кстати куда раньше, чем девушка пришла в себя. – рука взметнулась, и в тишине зеленого лабиринта громом прозвучала пощечина. Но принц остался неподвижен, лишь в глазах его сверкнул опасный огонек.

– О, я вижу, у лучшей из роз этого дивного сада острые шипы, – только и сказал он и, помолчав, уверенно произнес: – Василике, я знаю: наступит день, когда ты станешь моей. Ты будешь принадлежать мне телом и душой. Веришь ли ты в судьбу так, как верю в нее я? Наше соединение неизбежно, я понял это в тот миг, когда заглянул в твои необыкновенные глаза. Нити нашего будущего переплетены. Ты рождена для меня.

– Нет, дикарь! Мое предназначение куда выше! И знают о нем лишь звезды!

Девушке наконец удалось освободиться из объятий принца, впрочем, не настаивающего на своих правах.

– Ты заблуждаешься, Василике, – сказал Мирджафар, с явным наслаждением произнеся ее имя, и загадочно улыбнулся. – Мы будем вместе – и гораздо раньше, чем ты можешь себе представить.

Его низкий чувственный голос звучал торжественно, словно он произносил клятву.

 

Свиток пятый

– Дочь, выбора у нас нет, увы…

– Но, отец мой, почему именно я?

– У меня только одна дочь… И нет иного способа примирения. Если дочь вождя нашего племени станет наложницей бея или его сына, наследного шейха, то воины Тахира перестанут охотиться за каждым из нас, как за дикими зверями.

Джабира склонила голову – отец уже, должно быть, сотню раз повторял это. Повторял с того самого дня, когда в стан берберов тайком пробрался второй советник бея, тоже бербер из уважаемой и родовитой семьи. Девушка видела, с какими почестями отец встречает «перебежчика», как называли его все вокруг, и сколь почтительно разговаривает с ним. И потому, конечно, не могла не прислушаться к беседе, которая явно не предназначалась для постороннего слуха.

– Уважаемый, – шепотом говорил Джебель, – клянусь всем, что может быть свято для мужчины, я пытался уберечь и твою дочь, и твой древний род… Но другого пути нет. И воины бея будут охотиться за каждым из нас до тех самых пор, пока не вырежут всех. Вспомни, как закончилась история рода Асада, как погибла семья Муаллима… Если тебе этого мало, вспомни о том, как окончила свои дни твоя уважаемая жена, матушка непокорной Джабиры.

– Я помню… – едва слышно ответил тогда ее отец, достойный Маджид. – Если бы я этого не помнил так ясно, будто это произошло вчера, твои сегодняшние слова были бы для меня пустым звуком. Передай бею, что через три дня на рассвете караван с моей дочерью тронется в путь. Если Аллах великий будет милостив к путешественникам, то на закате он достигнет столицы. И девочка станет пленницей этого деспота, скрепляя наш уговор.

– Через три дня? Не завтра?

– Нет, ибо тебе следует на закате дня сегодняшнего предстать перед своим хозяином, а он должен на рассвете отозвать своих охотников. Если я это увижу, то начну собирать дочь в дорогу. Если же нет… То сделка не состоится…

– И война будет продолжаться.

– Да, Джебель. Война будет продолжаться до победного конца.

– Увы, мой друг, – собеседник, отчетливо видимый Джабире, покачал головой. – Война окончится совсем иначе – со смертью последнего из нас, берберов, хранителей древней тайны Сахары.

– Да, такое тоже может случиться. И случится, если у бея не хватит мозгов отозвать своих собак…

Мозгов у бея хватило – на рассвете у лагеря осаждающих появился гонец. И не успело солнце дойти до полуденной высоты, как охотники убрались восвояси. Джабира видела, какими поспешными были сборы и каким скорым – отступление. Быть может, отправившись в дозор, она хотела оттянуть страшный миг расставания. Быть может, надеялась, что охотники не подчинятся команде и все же останутся. Но, увы, – лагерь врагов опустел, и судьба дочери Маджида-вождя была решена.

Гарем поразил Джабиру своим великолепием. Ничего подобного ей до сих пор видеть не доводилось: полы, покрытые толстыми коврами столь ярких окрасок, что от них рябило в глазах, стены, задрапированные шелком и атласом, диваны, обитые драгоценным бархатом… А женщины! О Аллах, сколько же здесь было женщин! Высокие и низенькие, стройные и коренастые, худые и толстые, но все удивительно красивые, одетые в тонкие разноцветные шелка.

Некоторые из них возлежали на диванах или на разбросанных по полу подушках, другие, обнажившись, плескались в большом мраморном бассейне. Повсюду сновали намного скромнее одетые служанки, разнося фрукты и напитки.

Высокий, черный как смоль толстяк кивнул полной матроне, расположившейся неподалеку от бассейна, и та поспешила им навстречу.

– Это Салима, – представил ее евнух, – она присматривает за женщинами принца. Тебе следует вымыться и подкрепиться, прежде чем ты предстанешь перед ним.

Джабира и Салима с любопытством и некоторой опаской посмотрели друг на друга. Первой заговорила матрона:

– На тебе одежда берберского воина!

– И я ношу ее по праву, – гордо ответила Джабира. – Так одеваются те, кто умеет владеть оружием.

Салима бесцеремонно сорвала с головы Джабиры кефею, и из-под нее хлынул черный поток волос, доходящих девушке почти до пояса. Пожилая женщина застыла в немом восхищении: сочетание серой бездны глаз, нежного тона кожи и черных узких бровей было поразительным. Казалось, что это юное создание родилось прямо у нее на глазах, появившись из пучка солнечных лучей, проникавших в гарем сквозь резное каменное окно.

– Не знаю, чем уж ты там владеешь, но воин из тебя такой же, как из меня юная девственница, – покачала головой Салима. – Я слишком долго живу на свете, чтобы верить во всякий вздор. Кто ты на самом деле?

– Я – Джабира, дочь великого Маджида-воина.

– Дочь главаря берберских бандитов?! – ахнула Салима. – Да смилостивится над нами Аллах всесильный!

Гарем, следует заметить это, был не так уж изолирован от внешнего мира, и почтенная матрона прекрасно знала обо всем, что происходило за стенами дворца. Для этого существовала масса способов, например, подкупить кого-нибудь из евнухов или чернокожей стражи и заставить их разговориться.

– Я голодна, – с вызовом заявила Джабира. – Принеси мне поесть.

Салима удивленно вскинула брови – властный тон берберской невольницы никак не соответствовал ее нынешнему положению, однако смелость девушки пришлась ей по душе.

– Сначала ванна, затем еда, – отрезала она, сморщив нос, словно унюхала что-то отвратительное, – от тебя пахнет потом и верблюжьим дерьмом. Снимай свои недостойные тряпки, я подберу тебе более пристойный наряд.

Джабире не хотелось расставаться с одеждой своего народа. Кроме того, сама мысль о том, чтобы хоть как-то, пусть даже внешне, уподобиться окружавшим ее женщинам, вызвала в ней подлинное отвращение.

– Я дозволяю тебе вытряхнуть пыль из моей одежды, – упрямо ответила она, – но к принцу пойду в ней.

– Ты просто глупая маленькая дикарка! – возмутилась Салима. – Появиться перед владыкой в мужском наряде! Да в своем ли ты уме? Он будет страшно разгневан, уж можешь мне поверить. Если ты хочешь, чтобы он был благодушен, если хочешь произвести на него хорошее впечатление…

– Я не хочу ни на кого производить никакого впечатления, – решительно мотнула головой Джабира, перебив ее на полуслове. – По-моему, ты не поняла. Я – Джабира, дочь Маджида-вождя, и отлично знаю, что меня ждет. И не прекословь мне, женщина. Я останусь в том, в чем была, – в одежде моего народа. А теперь делай свое дело: вымой меня и накорми.

За долгие годы жизни в гареме Салима повидала всякое, но такого нелепого упрямства не встречала никогда. Она пожала плечами. Что ж, как угодно. Если этой несносной берберке совсем не дорога жизнь, то это ее личное дело. Бросить вызов принцу – все равно, что войти в клетку с разъяренным львом.

Джабира позволила Салиме раздеть себя, стараясь не обращать внимания на возгласы удивления и хихиканье остальных женщин: те глазам своим не верили, увидев, насколько волосатой была эта дикарка там, где всякая уважающая себя красавица должна быть гладкой и шелковой!

– Что же за мужчины эти берберы, если они позволяют своим женщинам разгуливать в таком виде? – фыркнула Салима. – Но ничего, я лично прослежу за тем, чтобы к владыке ты попала ухоженной, как и положено женщине.

Джабира знала, что в этом-то вкусы берберов были точь-в-точь такими же, как вкусы ее новых властителей. Мужчины ее народа тоже любили, когда тела их женщин чисты, умащены благовониями и лишены всякой растительности, но у девушки не было ни времени, ни желания приводить себя в порядок. Кроме того, еще ни один мужчина не видел ее обнаженной.

– Делай что хочешь, – безразличным тоном ответила Джабира. – Я, правда, вижу в этом только один смысл: никто не сможет сказать, что дочь Маджида-вождя встретила свою смерть грязной.

Ее отвели к бассейну. Там Салима натерла все тело Джабиры благовонной мыльной водой, затем взяла плоскую костяную пластину и соскребла ею с кожи мыльную пену вместе с грязью. После этого она намазала ее руки, ноги, подмышки и лобок каким-то вязким бледно-розовым веществом, которое быстро затвердело, образовав прочную пленку. Осторожно отогнув края этой пленки, Салима резким, но умелым движением содрала ее, и через минуту Джабира уже с удовольствием плескалась в прохладной воде бассейна, почти счастливая от того, что снова чувствует себя чистой.

Вскоре, облачившись в просторную полупрозрачную пижаму, девушка приступила к трапезе, состоявшей из кускуса с бараниной, очищенных зеленых фиг, горячего хлеба и фруктов. Служанка то и дело подливала ей в пиалу ароматного мятного чая.

Силы девушки быстро восстанавливались, и, когда пришло блаженное ощущение сытости, она уже снова была собой – гордой воительницей, готовой встретиться лицом к лицу со всеми чудовищами мира… хоть с самим беем или его сыном, шейхом Мустафой.

Девушка задремала и не почувствовала, как сильные руки рабов перенесли ее во внутренние покои.

– Готова ли дикарка предстать перед нашим повелителем, Салима? – Голос высокого черного незнакомца разбудил Джабиру. – Господин желает видеть ее сегодня в своей опочивальне.

Морщинистое лицо Салимы расцвело в широкой улыбке.

– Господину не придется жаловаться на нерадивость слуг.

– Да будет так! На закате я вернусь!

Толстуха вошла к Джабире.

– Твой час настал, девочка. Ничего не бойся. Мустафа добр, красив и, как говорят, великолепный любовник. А сейчас к тому же у него много нерастраченных сил – он давно уже не ласкал своих наложниц. Дня два назад к нему пришла Лейла, но он выгнал ее – ведь ты должна была войти к нему еще третьего дня. И с тех пор он ждет тебя, кляня каждого из нас, но более всего – упрямство твоего отца.

– Я ни в чем не виновата, – заявила Джабира. – Будь моя воля, я бы скорее легла в постель с верблюдом, чем с ним.

– Позволь тебе не поверить, – с неожиданной твердостью возразила Салима. – Я знаю Мустафу. Он никогда не станет тащить женщину в постель против ее воли, будь она хоть рабыня, хоть дочь самого шаха персидского. Терпение и умение ждать достались ему и его брату от его матери-иноземки. Бей ради этой женщины изменил закон и взял ее в свои законные жены. Тебе не о чем будет жалеть.

Полулежа на кушетке в своей комнатке, Джабира долго думала над тем, что сказала ей Салима. Она нисколько не сомневалась в умении Мустафы соблазнять женщин. Более того, она полностью верила словам Салимы. Однако к естественному страху и робости перед первой настоящей встречей с мужчиной примешивалась и легкая досада. Джабира никак не могла разобраться, откуда это взялось, пока, наконец, к собственному удивлению, не поняла: ей неприятно, что она лишь очередной персонаж в длинной череде женщин, побывавших в спальне Мустафы до нее… ей неприятно, что она не единственная!

«Глупо, – пыталась одернуть себя Джабира, – глупо к наследнику варварского царька подходить с мерками своего народа! Если твой отец никогда не желал ни одной женщины, кроме твоей матери, это еще не значит, что так должны поступать все мужчины в мире!»

Не значит, но иногда так хочется…

Джабира понимала, что она должна найти в своем положении хоть что-то хорошее – иначе жизнь ее превратится в ад. И ни о чем, кроме смерти, она не будет мечтать, сколь бы добрыми к ней ни были окружающие. Ведь она сама (сама!) согласилась, сама взобралась на верблюда и сама отправилась сюда, подгоняемая лишь словами отца, а не нагайками свирепых нукеров или жадных работорговцев.

Стоит ли говорить шейху, что она все еще девственница? Этот вопрос мучил ее, жег, как каленое железо, но решение не приходило. Быть может, лучше оставить его на потом? Сама ситуация, в которой она скоро – о, слишком скоро! – окажется, должна подсказать, как ей следует поступить.

Ее мысли прервал стук в дверь, и в комнату вошел чернокожий гигант евнух (Джабира слышала, что его называли Мехметом) с небольшим серебряным подносом и каким-то свертком.

– Салима приготовила сладкое молоко с миндалем, оно поможет тебе немного успокоиться и приглушит голод до ужина. А это – твоя одежда, – добавил он, кладя на край кровати что-то шелковое, переливающееся всеми цветами радуги. – Шейх Мустафа желает, чтобы ты разделила с ним его вечернюю трапезу.

Джабира пригубила теплое ароматное молоко и улыбнулась от удовольствия:

– Спасибо, это очень вкусно.

Когда Мехмет вернулся за ней, девушку била нервная дрожь. Не помог и роскошный подарок принца Мустафы – на бархатной подушечке лежал огромный рубин в тонкой затейливой оправе на массивной золотой цепочке. Джабира механически надела его на шею и содрогнулась: холодный тяжелый камень давил на грудь, как могильная плита, а цепь напоминала о рабстве. К горлу снова подкатил комок, но, сдерживая слезы, она молча последовала за Мехметом в покои шейха.

Евнух ввел ее в опочивальню и бесшумно удалился, закрыв за собой створки массивных дверей. Девушка стояла, как деревянная статуя, стараясь смотреть куда угодно, только не на разобранную постель. В воздухе витали пряные ароматы, призванные, по варварским поверьям, будить чувственные фантазии, но Джабиру от них только затошнило.

– Я долго ждал этого часа, девочка, – сказал Мустафа, вставая ей навстречу. Его глаза жадно скользнули по стройной фигурке, полускрытой прозрачным покрывалом. – Надела ли ты мой подарок?

Она с усилием кивнула.

Он подошел к ней и коснулся сияющего темно-алого камня.

– Он теплый, твоя кожа согрела его. Теперь он горит огнем твоей души. – Его взгляд снова проник под легкую ткань. – Тебе очень идет этот наряд, но вскоре я сниму его, чтобы насладиться каждой пядью твоего прекрасного тела.

– Я сделаю все, что ты захочешь, Мустафа, – бесцветным голосом отозвалась Джабира, – но, если в тебе есть хоть капля жалости, пусть это произойдет как можно быстрее, чтобы я смогла вернуться к себе и… и немного отдохнуть.

– Мне странно это слышать. – Его улыбка чуть поблекла, а глаза настороженно блеснули. – Понимаешь ли ты, о чем просишь? Можно подумать, что тебе неведома радость долгого обладания друг другом… Нет, моя милая дикарка, я отпущу тебя лишь на рассвете, когда последняя звезда погаснет и горизонт позолотят лучи восходящего солнца. И прежде чем закончится ночь, ты познаешь всю силу и глубину моей любви. Я открою тебе новый мир – мир истомы и чувственных наслаждений, забыть который ты уже не сможешь никогда. Не думаю, что твой берберский любовник мог подарить тебе хоть что-то подобное.

Его сладкие речи заволокли сознание девушки розовым туманом, но последние слова мгновенно отрезвили ее, вернув к реальности.

– Обещай сохранить жизнь моему отцу и моему роду, и я буду полностью, без остатка, принадлежать тебе, мой господин, – с трудом разлепляя губы, произнесла она давно заготовленную фразу.

Какое-то мгновение Мустафа удивленно смотрел на нее, а потом расхохотался:

– Так, значит, вот в чем ключ к твоей кротости, моя гордая воительница? Нет, не думаю. Я не так наивен. Я отлично понимаю, почему ты вдруг стала покорной, как овечка. Но ты нужна мне другой – дикой и страстной, настоящей. Роль несчастной жертвы, возложенной на алтарь моего сластолюбия, меня совершенно не устраивает. Иди сюда. – Он взял ее за руку и подвел к краю постели. – Присядь, и давай сначала немного поедим, я что-то проголодался.

Больше вceго на свете в тот момент Джабире хотелось вцепиться ему в физиономию и содрать с нее эту мерзкую снисходительную улыбку. Мустафа воистину был самым наглым, самым самовлюбленным и надменным варваром из всех, кого ей когда-либо доводилось встречать. Девушка изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Да, она поддалась на уговоры отца, но никогда не говорила, что ей это понравится!

Между тем слуги накрыли на стол и бесшумно, как привидения, исчезли за дверью, оставив перед ними дымящееся блюдо «харины» – острой жидкой смеси оливок, помидоров, зелени и перца, по краям которого лежали треугольные ломти еще горячего лаваша. На сладкое были поданы медовые пироги и фрукты, а также неизменный мятный чай.

Джабира едва прикоснулась к еде, но вскоре почувствовала, что с ней происходят странные вещи: голова начала слегка кружиться, а во всех членах появилась необъяснимая легкость. Ей уже почему-то не казалось, что она здесь только из-за заключенной сделки, ее дыхание участилось, глаза возбужденно заблестели, а руки, словно сами собой, принялись разглаживать едва заметные складки тончайшего полотна, которым была покрыта постель.

Видя, что с ней творится, Мустафа нахмурился.

– Скажи, красавица, прежде чем прийти сюда, ты пила миндальное молоко? – осторожно спросил он.

– Да, – с глупой улыбкой ответила она.

«О, какой он красивый, как играют мускулы на его сильных руках… О, как я хочу его!» В ее мозгу, сменяя друг друга, бесконечным калейдоскопом вспыхивали и гасли невообразимые сцены неведомых услад, неся сладостную дрожь и желание забыть обо всем, обо всем, обо всем…

– Тебе его приготовила Салима?

– М-м-м-м? – попыталась переспросить Джабира, вырванная из своих сладостных видений.

– Тебе его приготовила Салима? – требовательно повторил Мустафа, еще больше мрачнея.

– Д-да, а что? Р-разве это так важно? – беззаботно ответила Джабира и залилась бессмысленным смехом. – Ну же, чего ты ждешь? Возьми меня, я вся горю!

Она откинулась на спину и, призывно улыбаясь, начала сдирать с себя шелковые одежды. Пальцы почему-то плохо слушались ее, путались в складках, не в силах справиться со скользкой материей.

– О Аллах! – обреченно вздохнул Мустафа. – Это чертово зелье.

Затуманенный разум девушки озарил последний проблеск сознания:

– Зелье? Так ты подмешал в пищу наркотик?

– Нет, – с раздражением ответил он. – Глупая Салима решила тебе немножко помочь и угостила своим особым напитком. Да простит ее всемогущий Аллах!

– Салима? О, она была так добра ко мне… Но что же ты сидишь? Иди ко мне!

– Нет, маленькая дикарка, не сейчас. Быть может, позже, когда действие проклятого зелья ослабнет…

– Иди ко мне!

Он с грустной улыбкой наклонился, чтобы по-братски поцеловать ее, но, едва их губы встретились, она впилась в них, как измученный жаждой путник, нашедший наконец благословенный источник живительной влаги. Руки Джабиры обнимали его; проникнув под халат, они блуждали по его спине и груди, а когда на их пути возникла восставшая, тугая от неудовлетворенного желания плоть, из груди девушки исторгся сладострастный стон.

– Постой, Джабира… – начал было Мустафа, теряя над собой контроль, но было уже поздно: изогнувшись под ним, она переменила позу. Теперь ему оставалось сделать всего одно движение, чтобы войти в ее жаждущее лоно. – Джабира!

Больше он не был над собой властен.

Аллах свидетель, Мустафа не хотел, чтобы это произошло так. Но он ждал слишком долго…

 

Свиток шестой

Мустафа проснулся первым и, пока солнце золотило верхушки пальм за окном, наблюдал, как поднимается и опадает грудь мирно спящей Джабиры. В нем снова вскипала горячая волна желания, но теперь, когда ночной дурман остался позади, он твердо решил не поддаваться соблазну, пока девушка сама не захочет этого, давая отчет своим поступкам и вернувшись к своей обычной строптивости.

Джабира пошевелилась, потянулась, пробормотала что-то спросонья и открыла глаза.

– С добрым утром, красавица. Как ты себя чувствуешь?

Она попыталась приподняться, но тяжелое, словно налитое свинцом, тело вновь придавило ее к постели.

– Хорошо, вот только какое-то… странное ощущение. Что со мной было? Последнее, что я помню, это… – Наконец память вернулась к ней, и она с ужасом посмотрела на Мустафу. Он почему-то многозначительно улыбался, и ей захотелось ударить его. – О Аллах! Ты опоил меня!

– Нет, не я, – последовал ответ. – Если тебе так уж нужен виновный, то это Салима, но не суди ее слишком строго. Она не хотела причинить тебе вреда. Просто немного коварного снадобья, не более того. В следующий раз, обещаю, ничего подобного не повторится. Я хочу, чтобы ты полностью отдавала себе отчет в своих действиях и… желаниях. Удовольствие, которое ты получишь, будет ничуть не меньше, чем этой ночью…

Он прижался к ней сзади и ласково обнял; его ладонь легла на ее грудь, мягким, плавным движением описала круг и скользнула вниз, на живот.

Джабира плохо помнила прошлую ночь, но, когда руки Мустафы вновь коснулись ее, пробудилась память тела, мгновенно воссоздавшая образ былoгo наслаждения и подсказавшая, что будет дальше. Но вместе с этим она как бы снова почувствовала ту пронизывающую боль первого проникновения.

– Мустафа, ради Аллаха, пожалей меня! Я еще не вполне оправилась после того, что было, и мне бы хотелось…

– Аллах вряд ли поможет тебе, моя сладкая. Доверься мне, и тебе сразу станет легче. Но почему ты не предупредила меня?

– Предупредила? О чем? – непонимающе посмотрела на него Джабира, все еще до конца не стряхнувшая с себя остатки сна.

– Что ты девственна!

– Так ты понял?

– Клянусь бородой пророка, ты воистину странное существо! – изумился шейх. – Разумеется, понял. Но почему ты не сказала?

– А ты бы мне поверил?

– Не знаю… Впрочем, теперь уже поздно говорить об этом, но я рад, что оказался у тебя первым. Поверь, для мужчины это очень важно.

– Для женщины тоже важно, кто лишает ее невинности, но только если это происходит наяву, а не во сне!

– Так ты ничего не помнишь? – Мустафа не на шутку расстроился. И сам удивился этому. Было в дикарке что-то, что задевало не столько его пресыщенное тело, сколько жаждущую настоящих чувств душу.

О, она помнила все, но так, словно это происходило не с ней, а с кем-то другим. Единственным острым ее воспоминанием была пронзительная боль, вслед за которой пришло и наслаждение – неведомое прежде и сладостное, но все остальное расплывалось, как в тумане.

– Не знаю, что тебе ответить, – честно призналась она. – Мне запомнились лишь два момента – как ты вошел в меня и как я… получила то, что ты хотел мне дать.

– И тебе понравилось? – ревниво спросил Мустафа.

– Да. Но если бы у тебя хватило терпения дождаться, когда пройдет действие наркотика, думаю, это мне понравилось бы еще больше.

– Что ж, твой упрек справедлив. Я бы так и поступил, если бы ты… если бы ты так не настаивала.

– Я настаивала?! О, проклятое зелье! Но все равно, это тебя не извиняет. Ты опытнее меня и мог, должен был сразу понять, что к чему.

– Мое единственное оправдание состоит в том, маленькая кудесница, что я очень тебя хотел, – мягко ответил он. – Но я готов искупить свою вину. Сейчас ты уже вполне отдаешь себе отчет в своих желаниях и поступках?

– Конечно! – заверила она, не понимая, куда клонит Мустафа.

– Вот и отлично. Мне показалось, что ты немного устала. Позволь мне сделать тебе массаж. Ляг на живот и расслабься.

Девушка послушно приняла нужное положение.

Шейх взял небольшой серебряный кувшинчик со смесью ароматических масел и подержал его некоторое время над пламенем светильника, пока его стенки не нагрелись. Затем, плеснув немного теплого масла себе на ладонь, принялся мягкими круговыми движениями втирать его в кожу девушки, начиная с лопаток и постепенно спускаясь ниже – к пояснице, бедрам…

Джабира зажмурилась от удовольствия: его чуткие пальцы с легким нажимом скользили по спине, каким-то непостижимым образом находили самые болезненные места и задерживались на них, порой причиняя боль, но боль приятную.

Ее тело просыпалось к жизни, а вместе с жизнью возвращалось и желание. Продолжая гладить и разминать ей мышцы, Мустафа сел на нее верхом, и теперь она чувствовала поверх своих ног ритмичное движение его вновь наполненного соками любви естества. Ее дыхание участилось, кровь побежала быстрее, и, когда он предложил ей перевернуться на спину, она подчинилась почти с радостью.

Еще через несколько минут массажа ее возбуждение достигло предела, и она начала едва слышно постанывать от каждого прикосновения Мустафы к ее пылающей коже.

– Вот теперь ты снова готова принять меня. И теперь ты сама желаешь меня, – хрипловатым от желания голосом произнес Мустафа. – На этот раз между нами не стоит никакое зелье.

Ее ноги обвились вокруг его бедер, и она порывисто вздохнула, когда шейх вошел в нее. Несущие наслаждение движения Мустафы заставляли тело Джабиры следовать их ритму, подчиняться нарастающему напору проникшей в него плоти. Вскоре она почувствовала, что теряет над собой контроль, ее голова запрокинулась, глаза закатились, и сорвавшийся с губ протяжный стон совпал с последней, самой сладостной судорогой, сотрясшей ее тело.

Она все еще пребывала в состоянии блаженной эйфории, когда ладони Мустафы вновь ласково, но требовательно легли на ее грудь. Джабира больше не принадлежала себе – его настойчивость и ненасытность доводили до восторга, до исступления. Вновь и вновь он брал ее, вновь и вновь она достигала пика страсти, с каждым последующим острота наслаждения все возрастала, хотя это и казалось уже совершенно невозможным.

Когда же, наконец, в полном изнеможении она откинулась на подушки, небо за окном уже начало темнеть. Они провели в постели весь день, не вспомнив ни о еде, ни об отдыхе.

Веки Джабиры вдруг, словно налившись свинцом, опустились, и она рухнула в черную бездну сна.

Силы Мустафы тоже были на исходе, но нервное возбуждение, не покидавшее его вот уже несколько дней, так и не прошло. Он смотрел на обнаженную, разметавшуюся во сне берберку и с удивлением чувствовал, что снова хочет ее. Их многократные слияния дали ему все, кроме пресыщения. Он и раньше был неутомим в любви, но не настолько – еще ни с одной женщиной не доводилось ему испытывать такого восторга плоти. Его обессиленное тело сладостно ныло, а душа пела.

 

Свиток седьмой

– Ты так бледна, дитя…

– Ох, госпожа Мамлакат. Мне дурно, вечер такой душный.

– Полагаю, девочка, тебе следует вернуться к себе и распустить шнуровку этого ужасного платья. А лучше будет, если ты более не вернешься на это недостойное празднество. Переоденься, приляг, отдохни. Ясмина проводит тебя…

– Благодарю, наставница…

– Иди, девочка.

Госпожа Мамлакат тяжело вздохнула. Она любила свою племянницу, но сейчас желала, чтобы и той стало дурно, как Василике, – тогда можно было бы под более чем благовидным предлогом ускользнуть с этого праздника – противного и Аллаху всесильному, и достоинству каждой уважающей себя женщины.

Поклонившись наставнице, Василике поспешила уйти, скорее почти выбежать. Никогда она еще так странно не чувствовала себя – впервые кому-то удалось пробиться через ее самообладание, впервые прикосновение мужских рук к ее рукам обжигало, как огонь, впервые от одного звука его голоса сладко кружилась голова и гулко билось сердце.

Василике торопилась вернуться туда, где ей было уютно и безмятежно. Шаги в гулких опустевших коридорах были едва слышны – девушка сама себе напоминала привидение. И если бы не одышка усталой госпожи Ясмины, впечатление было бы совсем полным.

Наконец впереди распахнулись врата в Нижний Сад гарема, а за ним и желанные двери в покои принцесс.

– Аллах великий, наконец я приду в себя, – прошептала девушка.

Она поспешила избавиться от непривычного иноземного платья, выбрав самое свободное из своих одеяний. И вышла в сад.

Никогда еще ночь не была так обманчива – никогда еще сад не напоминал ей о жаре тех объятий, никогда еще пение сверчков не напоминало о том голосе, никогда…

– Не следует доверять ночной тишине, – послышался голос, которому неоткуда было здесь взяться.

– Аллах всесильный, – прошептала Василике, – я брежу…

– О нет, прекрасная греза, ты мыслишь вполне здраво. Ты вовсе не бредишь. Я здесь…

И из мрака выступил шейх Мирджафар, принц, младший из сыновей бея Титтери.

– Как вы попали сюда? Как вы посмели?..

Принц пожал плечами. Девушке показалось, что в глазах его мелькнула насмешка.

– Я шел за тобой. И посмел – ибо не вижу ничего зазорного в том, чтобы проводить девушку до ее покоев, тем более если ей стало дурно в душном бальном зале.

Василике кивнула, но не для того, чтобы выразить согласие, а чтобы вернуть власть над своими чувствами, которой мгновенно овладел принц.

Тот улыбался, наблюдая за попытками Василике снова стать самой собой. Вот девушка выпрямилась, вот взглянула прямо в его глаза. И Мирджафар почувствовал, что она создана для него, вновь, как тогда, ощутил, что Аллах всесильный не зря долгим кружным путем привел его в этот город и в этот дворец.

Принц, как тогда, в лабиринте, провел кончиками пальцев по ее руке, поднялся к шее, коснулся нежной мочки уха. Его прикосновение в один миг вывело ее из транса. Там, где он касался ее, кожу словно обжигало пламенем, и помимо своей воли она устремила взгляд прямо в бездонные глаза единственного человека в мире, способного наполнять ее душу непреодолимым желанием.

Мирджафар не мог не откликнуться на этот безмолвный призыв. В один миг все, что говорил ему разум, все «правильно» и «неправильно» исчезли, поглощенные могучим взрывом чувств. Эти чувства росли в нем с самого первого мига, когда его взгляд встретился со взглядом этих широко открытых зеленых глаз. Все благие намерения, вся решимость исчезли как дым, когда он подхватил Василике на руки, когда ее голова прижалась к его бешено бьющемуся сердцу.

Словно пушинку, нес он ее по темному саду. Шаг, еще, вот распахнутая в теплую темноту тайная дверь в опочивальню… Вот дверь закрылась, словно по волшебству. Вот они остались одни… Осторожно поставив Василике на ноги, Мирджафар протянул дрожащие руки к ее волосам. Но не озноб сотрясал его тело, как не ночная прохлада заставляла дрожать девушку.

– Да поможет мне Аллах, ибо сам я не в силах справиться с собой. – Голос Мирджафара больше напоминал стон. – Я не могу больше ждать, хотя знаю, что это не то место и сейчас не время.

Василике не могла вымолвить ни слова. Весь мир исчез – единственным, что осталось в пустоте, были руки Мирджафара на ее груди.

– Я хочу видеть тебя в эту нашу первую ночь, – прошептал Мирджафар. – Всю тебя. Если ты хочешь, чтобы я ушел, скажи сразу, потому что через минуту будет уже слишком поздно. Я не хочу, чтобы наше первое слияние было похоже на мгновения безумия, я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь навсегда.

С губ Василике сорвался непроизвольный вздох, когда его руки медленно проскользили по мягким линиям ее груди. Она не отрываясь смотрела на него снизу вверх из-под густых ресниц. По ее телу пробежала дрожь желания, и она не смогла бы протестовать, даже если бы этого хотела. Мучительно медленно Мирджафар обнажил верхнюю часть ее тела, ее округлые белоснежные груди. Под его жаждущим взглядом ожили розовые соски, и он наклонился, чтобы поцеловать их – сначала один, потом другой. Василике застонала.

– Василике, ты хочешь меня? – тихо спросил Мирджафар. – Или ты хочешь, чтобы я ушел? Я могу уйти, и мое отношение к тебе не изменится.

Он говорил так, хотя сам не был уверен, что сможет уйти, если она того потребует.

– Нет! Да! – вскричала Василике. – Да, я хочу тебя и не хочу, чтобы ты уходил.

– Тогда я останусь, моя прекрасная мечта. Я научу тебя любви, научу давать наслаждение и получать его.

Его последние слова прозвучали у самого ее лица, а потом он раздвинул ее губы своими и приник к ее рту. В его поцелуе была вся жажда неутоленного желания.

Руки Василике, словно независимо от ее воли, ласкали его грудь и плечи, наслаждаясь этими прикосновениями. Он был воплощением мужественности – бронзовая кожа, твердые упругие мышцы. Она хотела его, и слова удивления и протеста замерли у нее на губах, когда он поднял ее и осторожно опустил на ложе. Сейчас они принадлежали друг другу – все вокруг исчезло, поглощенное отчаянным стремлением утолить сжигавшую их жажду.

С трепетной нежностью он освободил ее от одежды и присел на край низкого ложа, любуясь изысканными линиями ее тела.

– Ты прекрасна, – благоговейно прошептал он. – Прекраснее, чем женщина имеет право быть.

Он сбросил с себя кафтан, снял башмаки, чуть помедлив, выскользнул из узких, по последней моде, кюлот. Глаза Василике расширились, и, хотя она старалась не смотреть, ее взгляд был прикован к его возбужденной плоти, вздымавшейся из темных зарослей между бедер. «Какое совершенное создание природы», – подумала Василике. Мирджафар улыбнулся, и она вспыхнула, представив на мгновение, как его твердая плоть проникает в ее тело. Словно угадав ее мысли, Мирджафар лег и вытянулся рядом с ней. Их руки и ноги переплелись.

Он точно знал, где и как касаться ее, чтобы она получила наиболее сильные ощущения. Его губы нашли чувствительную точку на шее, скользнули по груди, изгибу талии, потом оставили пылающий след на животе и наконец спустились еще ниже. В огне желания исчезли все сомнения, она прижалась к нему в порыве чистой страсти. Ощутив его пальцы между бедер, Василике бессознательно раздвинула ноги. Его умелые прикосновения словно поднимали ее по спирали наслаждения все выше и выше – туда, где она никогда прежде не бывала.

Она провела руками по его спине, восхищаясь силой упругих мускулов. Он покрывал поцелуями ее шею, ключицы, нежно сжимал губами розовые соски, в то время как рука его оставалась между бедрами, и от этих ласк все ее тело трепетало, бессознательно отвечая на каждое его движение.

– Прости, моя прекрасная, мне придется сделать тебе больно, но так бывает только в первый раз, – шепнул Мирджафар.

Он резким и мощным движением ворвался во влажное тепло ее тела, вскрикнув от наслаждения. Василике тоже не удержалась от возгласа, почувствовав резкую острую боль, но эта боль тут же сменилась поразительным ощущением, которого она не испытывала никогда в жизни. Мирджафар сознательно замедлял движения, иногда совсем замирая, чтобы она привыкла к этому ощущению, и, только когда она, вздохнув, расслабилась, его напряженная плоть полностью заполнила ее лоно.

Весь мир потускнел, а время остановилось. Тело Василике отзывалось на каждое его движение внутри ее, так же как душа отзывалась на жаркие признания, идущие из самой глубины его сердца. Василике ловила изменчивый ритм его движений, их тела сливались в едином порыве – они не увидели бы и страшной грозы, не заметили бы и бури. Буря чувств, заставлявшая двигаться их тела, была сильнее любого буйства стихий, а пламень взаимной страсти пылал ярче любого небесного огня.

Когда все кончилось, Василике открыла глаза и увидела, что Мирджафар пристально смотрит на ее обнаженное тело. Она вспыхнула от смущения и попыталась прикрыть наготу. На лице Мирджафара появилась ласковая улыбка, он завладел ее руками.

– Тебе нечего стыдиться, любовь моя, – нежно произнес он. – Твое тело прекрасно, оно создано для любви, и когда-нибудь я буду знать его так же хорошо, как собственное.

Он ласково провел пальцем по ее щеке, подбородку, тронул полураскрытые губы.

– Знать мое тело? – Василике взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

Он усмехнулся.

– Да, дитя, знать, как свое, ибо ты будешь моей – ты уже моя. И нет силы, которая бы разрушила созданное самой судьбой!

Василике молчала. В его голосе было столько силы, что сейчас и она поверила в судьбу. И впервые для нее это слово наполнилось новым, глубоким, живым смыслом.

 

Свиток восьмой

– Продано! Юная дева с Наветренных островов продана достойной красавице, отдавшей семь, вы слышите, скупые дурни, семь золотых оболов!

– Глупая девчонка! – прошипела толстуха, стаскивая Василике с помоста. – Закрой рот!

Силе этой женщины, закутанной по самые глаза в черные одежды, мог бы позавидовать любой мужчина. К тому же она ругалась как портовый грузчик. Хоть Василике знала всего несколько слов, отличить мирный разговор от брани уже могла с легкостью.

Меж тем толстуха продолжала:

– Аллах видит, если бы я покупала рабу для себя, то никогда бы не выбрала такую тощую девчонку. Ну, о какой жалости может идти речь… Пусть только кизляр-ага скажет мне хоть слово! Да я его в порошок сотру! Идем же, упрямая ослица!

Василике с трудом поспевала за своей тучной хозяйкой, гадая, для чего та ее приобрела. «Я готова быть и прачкой, и судомойкой! Я готова даже в хлеву убираться! Только бы не стать очередной игрушкой в гареме какого-нибудь сластолюбца! Я готова на все, кроме этого…»

Меж тем невольничий рынок остался позади. Покупательница под густой вуалью продолжала тянуть усталую, измученную Василике, словно упрямого осла, через запруженные народом улицы. Она что-то бормотала себе под нос, а девушка пыталась запомнить дорогу. «Может быть, я все-таки смогу убежать…»

– Ты даже не представляешь, тупица, как тебе повезло, – толстуха не прерывала своей речи ни на миг. – Нашей маленькой принцессе, да пребудет с ней Аллах всесильный, понадобилась новая игрушка! Подавай ей теперь компаньонку – мы, вишь ты, выросли и желаем беседовать о возвышенном не со старухами-банщицами и не с одалисками-тупицами, а с девой, рожденной свободной! Рожденной в далекой стране под рукой другого бога! Да разве сие мыслимо! О чем можно с такой вот тощей бездельницей «беседовать»? Чему хорошему она может научить? Что достойного она видела в своей жизни?..

Василике разбирала отдельные слова. И нельзя сказать, чтобы слова эти ее успокаивали – скорее наоборот. Опасность висела над самой ее жизнью, черной пеленой затягивая разум. Девушка даже подумала, что участь наложницы была бы не так страшна – говорят же, что некоторые хозяева добры к своим женщинам, что не только жадны до их тел, но даже и внимательны к ним. Говорят, что такие домашние тираны иногда дарят своим женщинам подарки, дозволяют выйти в лавку или на базар. А разве это не путь к свободе?

– Ну вот, – возле неприметного дома толстуха наконец замедлила шаг. – Мы на месте. Скоро я отделаюсь от тебя. Но кизляр-ага, клянусь, дорого заплатит за мой позор. Чтобы я, Заира, почтенная матрона, словно последний евнух, толклась по базару в поисках какой-то тощей девчонки! Да у Хаджи-бея не хватит золота, чтобы извиниться передо мной… Ну вот…

Раскрылась еще одна дверь, и Василике ступила на мраморный пол скверно освещенной комнаты. «Должно быть, сейчас она меня опять кому-то станет продавать… Не зря же так усердно считала золотые…»

– Хозяин ждет вас. Следуйте за мной, – тон вышедшего был сух, а жесты скупы.

Хотя Василике почти не знала языка своей новой страны, смысл его слов был ясен.

«Да, наверняка сейчас продаст… – подумала девушка. – Да еще и торговаться начнет…» Василике давно уже перестала вспоминать, что она не мылась долгих десять дней, что сейчас более похожа на драную кошку, чем на юную деву, что никакой вменяемый хозяин не даст за нее и золотого… Разве что она приобретена была для какой-то особой цели…

Дом нельзя было назвать огромным, но комнаты с высокими потолками, которые поддерживали мраморные колонны, казались просторными, наполненными воздухом. На полу лежали ковры прекрасной работы, сияющие изумительными красками и мягкие даже на вид. Василике сразу поняла, что хозяин дома – человек состоятельный, и стала гадать, что связывает его с этой странной женщиной, явно небедной, но все-таки не госпожой, не хозяйкой своих немалых денег. Очень скоро ей представилась возможность удовлетворить свое любопытство.

На высокой подушке, поджав под себя скрещенные ноги, сидел человек средних лет в ярком шелковом халате и белоснежном бурнусе. У него были твердые черты лица, а тело под одеждой казалось мускулистым и сильным. Особое внимание привлекали живые черные глаза под густыми бровями и крючковатый нос. Рот у него был хорошо очерченный, с сочными, чувственными губами, а иссиня-черная борода аккуратно подстрижена. Головной убор состоял из искусно уложенного высокого тюрбана. Он с теплой улыбкой приветствовал странную покупательницу. Та ответила, но Василике ничего не поняла из их разговора.

– Ты собираешься оставить меня с этим человеком? – закричала девушка. – Я требую, чтобы мне объяснили, что происходит!

– Ты требуешь? – Покупательница под густой вуалью перешла на понятный Василике язык. – Маленькая дурочка! Теперь ты принадлежишь мне! И потому будешь повиноваться мне во всем, а когда я уйду, этому достойному господину. Он обещал, что его усердные женщины быстро превратят тебя из маленькой дикарки в истинную жемчужину.

– Почему я должна повиноваться тебе? Почему я должна повиноваться ему? – Недоумение Василике все росло. – Даже отец не требовал от меня безоговорочного послушания. А ты просто презренная торговка…

На эту фразу Василике получила ответ, к которому не была готова: женщина с размаху ударила ее по лицу. Рабыня упала, ударившись затылком об пол. Несколько мгновений она сопротивлялась, но на нее неумолимо накатывалась тьма обморока.

Василике шевельнулась, с наслаждением ощутив прохладу свежего морского ветра, ласкавшего ее горячее тело. Она медленно открыла глаза и увидела склоненное над ней ласковое лицо.

– Да, они зеленые, – произнес с удовольствием мягкий мелодичный голос, в котором звучало удовлетворение. – Я сразу сказала, что они должны быть зелеными.

Василике приходилось вслушиваться, чтобы разобрать ломаный язык, на котором говорила эта удивительно красивая женщина.

– Меня зовут Нафиса.

– Нафиса, – повторила Василике, приподнимаясь на кушетке, – где я?

– Ты в серале, в доме Алима.

– В серале?

– На женской половине, – объяснила Нафиса, не сразу подыскав нужное слово.

Василике не могла оторвать глаз от лица Нафисы, она думала, что ей никогда не доводилось видеть более красивую женщину: темные, подведенные сурьмой глаза, казалось, занимали половину лица, маленький прямой нос над полными чувственными губами подчеркивал высокие скулы и лебединую шею. Обнаженные руки с длинными тонкими пальцами двигались с естественной грацией, которой можно было только позавидовать. На ней было полупрозрачное одеяние, не столько скрывавшее, сколько выставлявшее напоказ ее точеное тело.

– Вы жена Алима? – наивно спросила Василике. Серебристый смех заполнил маленькую комнату.

– Я одна из его наложниц. Нас в серале четверо, и ты скоро со всеми познакомишься. А жены у Алима нет.

Василике вспыхнула и смущенно опустила глаза.

– Извините, – неуверенно пробормотала она. Нафиса ласково улыбнулась.

– Извиняться не за что. Мы счастливы. Алим не жесток, и он прекрасный любовник. Мы здесь считаем, что нам повезло. Нас ведь могли послать в один из его других домов.

– Домов?

– О да – наш Алим продает иноземцам утехи, которых те жаждут. Кому-то нужны сладкие грезы, кому-то нежные женщины, кому-то игры разума. Все это и продает наш Алим…

– А разве у него нет жены?

– Нет, он говорит, что жена ему не нужна, это слишком дорогое удовольствие даже для небедного человека.

– Дорогое удовольствие? Но как же любовь? Забота?

– Всего этого у него вдоволь – мы заботимся о нашем господине, мы любим его… И потом, разве может одна женщина удовлетворить мужчину? Вот Алиму для того, чтобы он был счастлив, нужны четверо. И когда я увидела, как он на тебя смотрит, я поняла, что он с радостью взял бы и тебя. Но почтенная Заира строго-настрого приказала, чтобы к тебе никто не прикасался. Ты будешь нашей гостьей. А теперь скажи мне, – добавила Нафиса, понизив голос до шепота, – у тебя был любовник?

Слова Нафисы поразили Василике. Неужели в этих краях женщины только и думают, что о плотской страсти и чувственных удовольствиях?

Ответ не заставил себя ждать.

– В прекрасном граде Константина женщину с самого детства обучают, как доставлять удовольствие мужчине. Мы изучаем все приемы любовной игры. Чем больше удовольствия мы доставляем хозяину, тем лучше он с нами обращается. Отец продал меня Алиму для веселого дома, когда мне было двенадцать. Но тот, в своей мудрости, увидел, что мое лицо и еще неразвившаяся фигура многое обещают, и оставил для себя. В отличие от многих мужчин, которым нравятся несозревшие девушки, он ждал, пока мне не исполнится пятнадцать, и только тогда в первый раз взял на ложе.

– Отец тебя продал? – выдохнула ошеломленная Василике.

– И что тут такого? Теперь я сыта, меня балуют. У меня славные подруги… И услаждаю я одного лишь Алима. К тому же он прекрасный любовник и может порадовать женщину. Если бы я оказалась в веселом доме, то каждый вечер была бы обречена встречаться со всяким сбродом. Мне еще повезло…

– Должно быть, мне тоже повезло, – пробормотала Василике.

– Конечно, глупышка. Ну что бы ты увидела там, на своей холодной родине? Только грубияна мужа, который обрюхатил бы тебя и позабыл. Или вспоминал бы только тогда, когда пустела его кружка с элем. Ты была бы такой же рабой, как сейчас.

– Я была бы свободной…

Нафиса усмехнулась и покачала головой.

– Нет, дурочка, ты была бы рабой, как рабой была твоя мать… Ее мать, да и любая другая женщина под этими жестокими небесами. Не ищи свободы – ибо ее нет. Для женщины нет. Смирись…

– Но как же мне смириться? Там, дома…

– Забудь о доме… Забудь навсегда! Иначе воспоминания сожгут тебе душу, а невозможность возвращения разорвет сердце. Смирись, притихни. Клянусь, путь к свободе откроется тебе лишь тогда, когда ты и думать о ней перестанешь!..

Василике слушала Нафису, но не верила ей. Да и как можно было поверить в то, что возвращение домой невозможно?.. Как поверить в странные слова о том, что путь к свободе откроется тогда, когда она позабудет о ней?

 

Свиток девятый

– Идем, Василике, – Нафиса взяла Василике за руку. – Алим приказал, чтобы за тобой хорошо ухаживали и чтобы ты не скучала. Хочешь искупаться? Остальные женщины очень хотят тебя увидеть.

Василике кивнула и подумала, что ванна будет как нельзя более кстати. Она последовала за Нафисой в большое помещение под открытым небом с бассейном в центре. Вокруг бассейна расположились три молодые женщины, в той или иной степени обнаженные, им прислуживали несколько женщин постарше. Когда появилась Василике, беззаботный щебет разом смолк и на нее уставились три пары любопытных глаз. Василике остановилась, рассматривая женщин с тем же вниманием, с каким они изучали ее, и слушала, как Нафиса называет каждую по имени.

Нейда была похожа на саму Нафису, прелестная и хрупкая, как орхидея. Наружные уголки огромных темных глаз приподнимались к вискам, кожа цветом напоминала полураспустившийся цветок магнолии, а прямые черные волосы спускались до талии, как широкая атласная лента.

Геба, негритянка, была похожа на статуэтку из полированного дерева. Черные курчавые волосы облаком обрамляли лицо, подобного которому Василике никогда не видела. Оно притягивало взгляд, завораживало: бархатные глаза, точеный нос, широкие, мясистые губы. Геба была высокой, гибкой и двигалась с мягкой животной грацией.

Четвертая наложница Алима, черкешенка Малика, казалась почти девочкой. Золотые кудри обрамляли невинное полудетское лицо, но еще не развившаяся фигура обещала формы более пышные, чем у трех остальных женщин. Кроме Нафисы, никто не говорил на языке Василике, но все три женщины с удовольствием объяснялись с помощью восклицаний, жестов и приветливых улыбок. Нафиса уже предупредила их, что Василике не угрожает их положению в доме Алима, потому что не предназначена для постели хозяина.

Василике купалась в бассейне с наслаждением, в котором стеснялась себе признаться, а потом одна из прислуживающих женщин сделала ей массаж: благоуханное масло впитывалось в кожу, делая ее гладкой и свежей, как у ребенка. Василике даже с аппетитом поела, попробовав каждое новое, необычное блюдо. Все пять женщин ели вместе, а Нафиса переводила вопросы и ответы.

Василике пыталась отказаться, когда после купания ей дали наряд, ничем не отличавшийся от того, что было на четверых наложницах. Однако, когда стало ясно, что ни на что другое рассчитывать не приходится, она неохотно облачилась в шаровары из тонкого переливчато-зеленого шелка с серебряной нитью. На лодыжках и бедрах ткань была стянута завязками из тесьмы, расшитой бисером цвета темного вина, и серебряными шариками. Выше бедер тело Василике оставалось практически обнаженным, не считая крошечного болеро без рукавов из цветастого шелка, расшитого серебром, которое только-только закрывало ее груди. В качестве завершающего штриха ее длинные волосы убрали назад и перевязали атласной лентой цвета весенней травы. Когда все было закончено, женщины окружили Василике и долго рассматривали ее, издавая возгласы восхищения и хлопая в ладоши.

Когда настало время расходиться по своим комнатам, к юной Малике подошел слуга, что-то шепнул ей на ухо, потом сразу же удалился. По широкой улыбке, озарившей лицо девушки, Василике поняла, что черкешенке выпала честь услаждать хозяина этой ночью. Она лениво подумала о том, как Алим выбирает, которую из женщин взять в постель, – вытягивает соломинку или пользуется какой-нибудь затейливой гадательной системой.

Хотя в последующие дни Василике не испытывала недостатка в обществе, ее одолевала скука. В конце концов, сколько можно чистить перышки и вести пустые разговоры? Сколько можно сплетничать и плескаться в бассейне? Сидя у воды обнаженной или полуодетой, Василике все время испытывала неловкость: ее не покидало ощущение присутствия кого-то постороннего. Но как она ни приглядывалась, она не видела никого, кроме женщин Алима и их слуг. Василике пыталась справиться с этим странным чувством, но оно не покидало ее.

Наконец Нафиса нашла прекрасный способ бороться с одуряющей скукой. Она начала учить Василике византийскому языку и упражнялась в беседах на языке девушки, который называла «полуночным и варварским». Потом и остальные женщины стали принимать участие в этой забаве, и скоро в их разговорах слышались временами два говора, а временами и больше. Василике поняла, что всех четырех женщин природа наделила острым умом, только у них не было возможности его развить.

Дни шли за днями, и все это время Василике строила планы побега, надеялась, что когда-нибудь ей представится возможность привести их в исполнение. К несчастью, этого не случалось. Даже в тюрьме ее не сторожили бы столь бдительно, как охраняли женскую половину дома Алима. Казалось, только во сне она оставалась без присмотра.

В конце месяца Василике обнаружила, что она неплохо освоила языки, на которых изъяснялись женщины. Но порадоваться этому не успела – та самая, укутанная непрозрачной вуалью толстуха появилась на пороге гарема.

– Ну что ж, дикая кошка! Теперь ты готова… Завтра утром наконец ты предстанешь перед своими повелителями. И только посмей сделать вид, что ты нездорова или не понимаешь меня! Не зря я выложила четыре десятка полновесных золотых монет! Завтра утром!

Теперь Василике понимала речь толстухи превосходно. «Она меня купила для кого-то… Но для кого?»

Страх пробежал по спине девушки. Страх и непонятное предчувствие: ей привиделся роскошный сад, полный желтых офирских роз. И высокий мужчина, стоящий за спиной. К своему удивлению, Василике не почувствовала в этой картине никакой угрозы для себя – хотя правильнее было бы сказать, что ощущение грядущих перемен ненадолго затмило все остальные мысли.

 

Свиток десятый

На следующее утро Василике без сопротивления дала одеть себя в розовую шелковую джеббу, чадру и темный яшмак до пят. Она наскоро попрощалась с Нафисой, Гебой, Маликой и Нейдой и вышла к толстухе. Та даже не скрывала, что не может дождаться того мгновения, когда наконец сбудет ее с рук.

Василике провели по одной из трех главных улиц старого города, образующих треугольник, вершиной которого являлся касбах – центральная часть. Стройные минареты и зубчатые стены укреплений устремлялись в безоблачное голубое небо, еще не выцветшее от зноя в этот ранний утренний час. Идти пешком по крутым улицам было нелегко, но другой способ передвижения в этой части города был невозможен. Под охраной тучной покупательницы и двух рабов Алима Василике миновала уже, должно быть, две дюжины кварталов. Никто не обращал на них внимания в пестрой толпе снующих людей.

И наконец впереди показалась цель их недолгого странствия – стена с приоткрытой калиткой. Тучная старуха толкнула девушку вперед.

Первое, что заметила Василике, оказавшись за стеной, было здание невиданной красы. Там суетились люди в одинаковых сине-серых одеждах, вносили что-то в настежь раскрытые двери, чистили и без того блестящую медь, кололи дрова… За ними присматривали не меньше двух десятков вооруженных стражников. Один из воинов заметил Василике с ее спутниками и немедленно направился к ним навстречу.

– Это та самая девчонка? – спросил он. К тому времени Василике уже неплохо знала язык и могла без труда следить за разговором.

– Да, – ответила толстуха. – Ее и еще двоих дикарок я должна отвести к почтенной Мамлакат, тетушке нашей госпожи. И пусть уж она пытается сделать из этой полуночной варварки достойную компаньонку для нашей госпожи. Хотя, думаю, у нее ничего не получится.

Высокий чернокожий стражник расхохотался.

– Тогда, уважаемая, ты продашь ее в гарем самого повелителя. И не останешься внакладе.

– Может, и продам. Надо же будет вернуть себе денежки… Три сотни золотых оболов… – Одеяния толстухи колыхнулись. – Не стой как столб, дрянная девчонка. Уважаемая Мамлакат ждать не привыкла.

Коридор, по которому Василике шла уже одна, привел ее в комнатку, затейливо украшенную цветами. Но комната была не пуста – двое перепуганных красавиц взирали на вошедшую с отчетливым страхом.

– Я Василике, – поклонилась та.

Девушки кивнули. Похоже было, что они понимают здешнюю речь, но разговаривать еще не решаются.

«Мы все варварки для них, иноземки», – с тоской подумала Василике.

Девушки были отправлены в ода к госпоже Мамлакат. Выбор наставницы казался идеальным. Кизляр-ага, или, говоря проще, управляющий гаремом, мудрый и совсем нестарый Хаджи-бей, избрал для воспитания девушек родную тетю принцессы Феодоры. Принцесса росла – и ей нужны были уже не куклы, но собеседницы и подруги по играм. Кому-то из этих троих предстоит стать компаньонкой взрослеющей наследницы. Почтенный Хаджи, с пристрастием побеседовав с Заирой, был убежден, что Василике станет лучшей из наперсниц. Однако и двое других не будут бездельничать. Госпожа Мамлакат славилась тем, что даже из самой дикой дикарки могла воспитать подлинное украшение гарема.

Это была изящная женщина с красивыми темными волосами, собранными на затылке. Правильные черты лица, точеные скулы, мягкая улыбка, добрый взгляд карих глаз. Едва увидев новеньких, Мамлакат сразу же разгадала, что ими движут самые простые чувства: нерешительность, смущение и, возможно, даже страх.

Она вошла в комнатку и, обняв каждую, ласково проговорила:

– Добро пожаловать, мои милые. Рада видеть, что вы добрались благополучно.

Услышав мягкий голос, девушки расплакались. Но Василике лишь гордо подняла голову – уж ее-то сердце не растопить расчетливой искусственной лаской.

Мамлакат, однако, не дала слезам литься более одного мгновения.

– Сегодня первый ваш день в серале, – объявила она. – Поскольку мы сейчас одни, давайте выпьем прохладного шербета и я покажу вам ода.

Она распорядилась, чтобы принесли напитки, и повела девушек за собой.

– Вот здесь, – проговорила она, обводя помещение рукой, – девушки, которые находятся на моем попечении, будут жить и спать.

Василике оглядела комнату. В ней было три круглых низких, украшенных инкрустацией стола, несколько разноцветных подушек и стул.

– А где же постели? – спросила она недоуменно. Госпожа Мамлакат указала на панели в стенах.

– За ними. За каждой девушкой закреплены матрас, постельное белье, одежда и другие принадлежности личного туалета. Утром после молитвы мы проветриваем наши постели, а потом убираем их до следующего вечера.

– Весьма практично, – заметила юная Василике, чем немало удивила госпожу Мамлакат. – Здесь же мы будем и есть?

– Да, моя милая.

– А нам разрешается покидать пределы ода?

– О Аллах, разумеется, дитя мое! Вы же не пленницы. Впрочем, ваша свобода в передвижениях будет несколько ограничена, но это вполне понятно и даже разумно. Разве у вас в стране все иначе для молодых девушек?

– Иначе, – ответила Василике. – Дома я могла пойти, куда мне захочется.

Госпожа Мамлакат приблизилась к девушке и мягко положила руку ей на плечо:

– Что ж, милая, в таком случае тебе будет несколько сложнее привыкнуть к нашим порядкам, но мы по возможности постараемся учитывать твои желания. И потом, столько дел впереди, что у вас попросту не останется времени, чтобы роптать на судьбу. Сейчас мы говорим с вами на языке полуночных варваров – ибо все вы родом из тех мест, но вы должны как можно скорее изучить язык великого Бизантия. Пока вы не имеете даже отдаленного представления о том, что такое жизнь в нашей империи и какие порядки действуют здесь, в гареме. А ведь уже через несколько месяцев вы будете представлены нашему властелину и его детям, и к тому времени вы должны будете полностью освоиться в новой жизни. Так что работы много.

Девушки слушали наставницу со страхом. Все трое знали, что она стократно права, но все равно будущее представлялось им в самых черных красках.

– Надеюсь, – продолжала наставница, – вы понимаете, что в действительности гаремная жизнь не похожа на ту, что описана в сказках. Непосвященные полагают, что мы тут только и возлежим на подушках с утра до вечера, жуем конфеты и ждем, когда кого-нибудь из нас призовет к себе на ночь владыка. О нет! Каждая девушка должна выполнять ежедневно легкую работу. Ежедневно. Бани – это тоже целый сложный ритуал. Прогулки. И конечно, занятия. Словом, у вас не будет и свободной минуты.

Следующие несколько месяцев пролетели стремительно. Госпожа Мамлакат оказалась права. Времени на то, чтобы оглядываться на прошлую жизнь, совершенно не оставалось. Девушки быстро выучили язык, причем Василике добилась в нем наибольших успехов, спасибо усилиям Нафисы, наложницы Алима. Затем девушки знакомились с историей огромной империи, великого Бизантия, ибо Хаджи‑бей был убежден: чтобы понимать настоящее и предугадывать будущее, необходимо знать прошлое. Им пришлось изучать обычаи и традиции своей новой страны. Плюс музыка и танцы как весьма популярные в этой стране занятия. Василике в своей прежней жизни не блистала ни в музыке, ни в танцах, но старательно занималась и в итоге освоила в совершенстве и то и другое. Между прочим, плачущие звуки местных тростниковых флейт напомнили ей звучание родных свирелей.

Считалось, что новенькие уже умеют вышивать, а также читать и писать. Однако в действительности ни одна из троих не умела писать, хоть уже без запинки говорили на новом для себя языке. Тогда в ода появилась мудрая старуха по имени Фатима, которой было дано задание научить новеньких чтению и письму.

Тяжелее всего пришлось Василике. Она выросла в свободолюбивой холодной стране, где действительно ничто не ограничивало ее свободу. Поэтому строгий распорядок гаремной жизни поначалу сильно досаждал ей. Мир сузился до пределов ода, бани рядом с ней, женской мечети и сада. Кажется, она все отдала бы за то, чтобы получить коня и пустить его галопом по открытому полю. Да, она находила в себе силы мириться с новым положением, но бывали минуты, когда ей казалось, что она сходит с ума.

Это не могло укрыться от госпожи Мамлакат, и она постаралась сделать все, чтобы облегчить девушке новую жизнь. К примеру, она приставила к Василике специального евнуха, который сопровождал ее во время прогулок по саду. Конечно, выходить в сад можно было, лишь соответственно одевшись.

Эта одежда называлась феридже и представляла собой длинную робу из шелка с ниспадающими рукавами, для Василике бледно-зеленого цвета. Она тянулась от головы до плеч, а сзади к ней еще пристегивалась большая прямоугольная накидка до самой земли. Кроме того, Василике должна была надевать ясмак, то есть особую вуаль, состоящую из двух частей. Первая половинка закрывала нижнюю часть лица девушки и падала на грудь, а другая закрывала лоб и волосы. Когда Василике наряжалась подобным образом, никому не дано было угадать, молодая она или старая, красавица или уродина.

Однажды костюм этот спас Василике. Зато какого страху натерпелся приставленный к ней евнух! Они гуляли, как обычно, в саду, как вдруг из‑за живой изгороди вышел сам император, блистательный Алексей Комнин со своей свитой. Лицо евнуха посерело, он едва не лишился чувств. Ведь кизляр-ага строго-настрого предупредил его, что повелитель ни в коем случае не должен узнать о том, что в его гареме появилась эта девушка. Не наложницей должна была стать Василике, а потому следовало быть вдвойне осторожным.

Василике не растерялась. Она низко поклонилась базилевсу, и тот прошел мимо, не останавливаясь.

Девушка потом не раз вспоминала этот случай, шаг за шагом восстанавливала его в памяти. До того момента власть базилевса казалась ей мифическим, отвлеченным понятием, просто громкими пустопорожними словами. Но хватило одного взгляда на пораженного ужасом евнуха. «Я должна провести всю оставшуюся жизнь в этом странном мире, – повторяла она себе. – Выбор невелик. Или я стану таким же пугливым, беспомощным существом, как этот несчастный евнух. Или… или изменю свой взгляд на все, что происходит вокруг, смирюсь, позволю себе назвать этот мир своим, попытаюсь увидеть в своей жизни хоть что-то хорошее…»

После той встречи приступы хандры у Василике прекратились, и она стала проявлять больше интереса к новой жизни и усердия в занятиях.

– Откуда эта перемена? – удивлялась госпожа Мамлакат.

– Даже не знаю, – отвечал ей Хаджи‑бей. – Но ясно одно: наша юная Василике умеет наблюдать и делать выводы. Полагаю, какой‑то случай заставил ее трезво оценить истинное положение дел. Я рад, что это произошло. Мы кровно заинтересованы в ее помощи, ибо именно Василике я вижу в роли первой икбал принца.

– Ты забыл, ага, что дикарка предназначена для принцессы. Феодоре необходима компаньонка куда более, чем ее брату – наложница. Хорошо было бы, если бы девочки смогли подружиться. Ведь и нашу принцессу ждет расставание с родным домом. Пусть уж она узнает, каково это – и пусть будет сильнее.

 

Свиток одиннадцатый

После того разговора минуло долгих две недели. И вот наконец пришел день, когда госпожа Мамлакат решила, что час Василике настал, что пора ей предстать перед принцессой Феодорой, старшей из дочерей императора.

– Девочка, – вполголоса наставляла Мамлакат юную Василике, пока они шли к покоям принцессы, – Феодора столь же юна, как и ты. И, думаю, столь же одинока…

– Ей нужна новая игрушка, госпожа? – Василике, конечно, уже сотню раз слышала о том, что ее ждет. Она даже смирилась со своим положением. Вернее, она начала находить в нем свои преимущества. Однако острый язык и неуживчивый характер прятать умела еще не всегда.

– Нет, колючка, – госпожа Мамлакат улыбнулась. – Ей нужен друг, нужен собеседник…

– Но я же рабыня… Купленная на невольничьем рынке раба, которую предназначали для гарема… Для гарема самого императора или наследного принца.

Мамлакат вздохнула – да, это была правда. Но не вся – ибо не для чувственных наслаждений императора покупали Василике. Сад Наслаждений, место, где жили одалиски, должен был стать для нее наказанием за строптивый характер. Однако девушке удалось смирить свой буйный нрав – и отсрочить, возможно, навсегда, заточение в запретном Саду.

– Скажу тебе по секрету, красавица, принцесса ведь тоже рабыня. Рабыня своего положения, рабыня от самого мига рождения и до самой своей смерти. Ибо она рождена не в любви и не для любви. Она рождена из династических соображений и предназначена для укрепления границ или возвышения славы страны.

Василике нечего было возразить. Ей, рожденной свободной в далеких холодных землях и выросшей в любви и ласке, было трудно вообразить, как же должна себя чувствовать девушка, не знавшая материнского тепла и видящая вокруг лишь холодную заботу о троне, а не о ней самой.

– Полагаю, госпожа моя, она рабыня куда больше, чем я… Ибо я, прости мне такую дерзость в словах, могу решиться на побег. Или, если будет милостив Аллах всесильный, могу превратиться в икбал или кадину… Быть может, даже стану любимой наложницей, рожу наследника престола… А вот принцесса, на что бы ни решилась, так и не увидит любящей улыбки матери и не услышит ободряющих слов отца.

– Увы, малышка, это так. В определенном смысле она воистину рабыня куда больше, чем ты…

Негодование Василике, говоря по чести, давно уже сменилось сочувствием к неведомой пока принцессе Феодоре. Она заранее жалела ее, хотя с трудом могла себе представить, что значит быть компаньонкой наследницы.

– Госпожа моя, ответь на еще один вопрос. В чем именно состоит моя служба великой принцессе? Должна ли я ухаживать за ее платьем? Или ее волосами? Мне следует помогать ей в бане? Или я буду делать ей массаж?

Мамлакат рассмеялась.

– Воистину, нет больших страхов, чем страх неведомого… Все это преотлично умеют делать обученные рабыни. Ты же, да, тоже несвободная, но предназначена для куда более возвышенных занятий. Да и причесать принцессу ты не сможешь.

Василике вопросительно взглянула в лицо своей наставницы.

– Но что же это за возвышенные занятия?

– Ты должна… О нет, не так. Ты будешь просто все время рядом с Феодорой. Вместе вы будете посещать занятия, вместе учить иноземные языки, ибо без их знания нет у наследницы никакого будущего. Быть может, вам с ней найдется о чем поговорить, кроме бесконечного повторения заданного урока. Быть компаньонкой – значит быть тенью своей госпожи.

Что-то в словах Мамлакат заставило Василике насторожиться. Наставница же тем временем продолжила:

– Однако тенью мудрой, терпеливой и справедливой. Ибо судьбу наследницы, конечно, тебе с Феодорой делить не придется, хотя ей, так же, как и тебе когда-то, невольно придется покинуть навсегда отчий дом. И точно так же, как у тебя, у нее не будет ни малейшей надежды на возвращение или простую свободу.

– Я стократно прошу прощения у наставницы за свой вопрос. Однако мне кажется, о мудрая Мамлакат, что и ты некогда была такой компаньонкой.

– Ты права, малышка, была. Случилось так, что мы с сестрой родились почти одновременно – наш отец взял в свой гарем двух сестер одиннадцати лет от роду, выкупив их у цыган. Когда же моей матушке и моей тетушке исполнилось по тринадцать, отец сделал их своими наложницами. Вот почему мы с сестрой и родились с разницей всего в неделю. Когда же нашим матушкам было по двадцать, отец решил нас четверых продать и купить себе других наложниц, помоложе и посвежее. К счастью, нас купил домоправитель везира, человек мудрый и более чем практичный. Наши матушки остались у него в гареме, а нас с сестрой в возрасте семи лет отдали Ахмаду-аге, тогдашнему первому смотрителю императорского гарема…

Василике уже стала привыкать к тому, что история жизни любой женщины здесь, в Бизантии, есть лишь история купли и продажи. Но холодный голос и отстраненные интонации Мамлакат-ханым все-таки не смогли оставить девушку равнодушной.

– …Одним словом, когда Бесиме исполнилось семнадцать, она стала любимой наложницей императора Алексея. И через год родилась Феодора. Моя же дочь умерла через несколько дней после рождения, и с тех пор я наставница в ода…

– А матушка принцессы? – сквозь непрошеные слезы спросила Василике.

– Она последовала за племянницей через год после рождения дочери. – Мамлакат погладила Василике по голове. – Не плачь, девочка, все в руках Аллаха всемилостивого. А он любит сильных.

– Выходит, Феодора сирота? И у нее нет никого ближе тетушки?

– Да, Василике. Она, как и ты, сирота, и у нее нет никого, кроме тетушки. Если, конечно, не считать отца – всесильного императора.

«Который давно уже позабыл мать принцессы, назвав любимой женой Александру, дочь варварского царька, родившую ему наследника, принца Мануила, младшего его брата, Михаила, и прелестных как сон принцесс-близнецов…» – как бы замкнут ни был мирок гарема, однако сплетни и слухи добирались до его обитательниц удивительно быстро. Иногда даже раньше, чем до ушей монарха.

Быть может, Василике бы продолжила расспросы, но казавшийся бесконечным коридор уперся в резные двери, щедро отделанные серебряными арабесками. Шаг, еще шаг.

Двери распахнулись, явив взору Василике не зал или гостиную, а роскошный сад, лишь частично прячущийся под крышей.

– Тетушка, наконец! – Навстречу госпоже Мамлакат выбежала тоненькая девушка.

– Здравствуй, племянница.

Объятия показали Василике все, что пыталась спрятать от мира ее наставница.

– Феодора, сегодня я пришла не одна. Это Василике. Мне думается, она может стать тебе достойной собеседницей.

Девушки взглянули друг на друга.

«Должно быть, я смотрюсь в зеркало, – подумала Василике. – Она совсем такая же, как я…»

– Тетушка, – воскликнула Феодора. – Ты привела ко мне мою сестренку!

«Нет, все-таки мы разные… Я бы никогда такого не сказала… Или сказала бы… Если бы была принцессой…»

Василике чувствовала, что здесь, с этой тоненькой смуглой красавицей, может быть самой собой. Ну, или почти самой собой. Во всяком случае, может позволить себе не бояться предательского шепотка, неодобрительных взглядов или безжалостного удара плетью.

– Девочка моя, Василике родилась далеко отсюда. Судьба много раз сталкивала ее с людьми жестокими и ищущими одной лишь наживы. И лишь милостью Аллаха всесильного ей удалось избежать весьма горькой участи. Думаю, вам будет что рассказать друг другу, чему научиться. Ибо с сегодняшнего дня Василике будет твоей компаньонкой. Надеюсь, ты приготовила для нее удобную комнату?

Феодора с удовольствием кивнула.

– Да, тетушка, как только ты мне велела. Ее комната прямо рядом с моей.

Мамлакат улыбнулась племяннице.

– Вот и умница! Смотри же, не обижай Василике.

– Тетушка! – Принцесса укоризненно поджала губы. – Ну как же мне обижать ту, которая согласилась рассеять мою скуку и скрасить мое одиночество!

«Ох, принцесса… Согласилась… Да кто меня спрашивал?!» Но мудрости у Василике хватило, чтобы промолчать. Да и что бы изменила правда? Быть может, только навсегда бы отвратила от нее, рабыни, ее новую повелительницу.

– Да сохранит тебя Аллах всесильный, госпожа! – проговорила девушка едва слышно.

– Здравствуй, сестренка! – ответила Феодора. – Запомни, ты моя сестра, пусть и не по крови. Отныне и до того дня, когда нас разлучит воля нашего императора, мы с тобой все и всегда делим пополам, как это делали моя матушка и моя тетушка.

– Да будет так, – кивнула Василике.

Она еще не чувствовала в этой девушке подругу, но ощутила, что страшное одиночество, сопровождавшее принцессу Феодору, отступило, дав место надежде на дружеское тепло и понимание.

 

Свиток двенадцатый

– Думаю, Феодора, самое время показать Василике наши владения.

– Пойдем, сестренка, – улыбнулась принцесса. – Не думаешь же ты, что весь мир – это крошечная ода и садик с ручейком…

Девушки уже исчезли за поворотом дорожки, Мамлакат последовала за ними, но более размеренным шагом.

Обсаженный кедрами и кипарисами огромный сад представлял собой истинное совершенство и, вероятно, уменьшенную копию того сада, что расположен на небесах. Воздух был напоен ароматом роз, жасмина и вербены. Дорожки вели к крошечным водоемам, где резвились экзотические рыбки. Ажурные беседки манили тенью. Журчали, навевая покой, бесчисленные фонтаны.

– Зачем здесь столько фонтанов? – поинтересовалась Василике.

Феодора озадаченно посмотрела на тетушку и пожала плечами. Фонтаны здесь были всегда, и девушка не задавалась вопросом, для чего они нужны.

– Журчание воды способствует интимным беседам. Шум воды не позволяет подслушать то, что не предназначено для чужих ушей, – пояснила госпожа Мамлакат.

«Должно быть, это и есть тот самый Сад Наслаждений… Но где же многочисленные наложницы, что должны ежеминутно ожидать зова своего властелина?»

В ответ на этот невысказанный вопрос издалека донеслись громкие возгласы и женский смех.

– Пойдем туда! – Феодора не могла устоять на месте. – Там играют во «Франкских всадников».

Они выбрались на расчищенную от деревьев и кустарника поляну. Под наблюдением нескольких евнухов десять юных женщин наслаждались прелестью утра. Девять из них были облачены в белые муслиновые шаровары, яркие туники, шелковые накидки, обуты в бархатные туфельки без каблуков. Головы венчали шапочки из золотой парчи.

Но именно десятая женщина сразу же привлекла бы к себе внимание любого зрителя. Одетая в мужское платье, она подвела себе углем брови и нарисовала над верхней губой усики. Эта женщина в накинутом на плечи меховом плаще мехом наружу сидела задом наперед на ослике. Одной рукой она сжимала хвост животного, в другой держала гирлянду из головок чеснока.

Кто-то подхлестнул ослика, тот засеменил, а женщина потеряла равновесие и, весьма умело сквернословя и одновременно смеясь, сползла на бок осла. Она попыталась сесть ровно, но чем громче она смеялась и ругала бедное животное, тем безуспешнее были ее попытки. Вскоре она вообще слетела с ослика на землю.

– Я тоже хочу попробовать! – загорелась Василике.

– Дай Василике попытать счастья, – кивнула всегда строгая госпожа Мамлакат.

Василике набросила толстый меховой плащ.

– Готова поспорить на целую дюжину золотых оболов, что ты удержишься на этом глупом ослике хоть целую вечность, – проговорила Феодора, рисуя Василике углем ужасающие брови и усы.

Один из евнухов помог ей сесть на осла. Она левой рукой схватилась за ослиный хвост, а на правую руку повесила бусы из головок чеснока. Кто-то толкнул ослика ногой. Ослик смешно взбрыкнул, вызвав у всех приступ веселья. Василике сильно тряхнуло, но она усидела. Она сама не могла не рассмеяться, представив себя в таком нелепом наряде с нарисованными усами, сидящей задом наперед на осле.

Между тем животное решило проявить характер и, выбрав себе цель, пустилось рысцой по одной из садовых дорожек. Евнухи пустились вдогонку, чтобы вернуть его на поляну и направить по заранее определенному кругу, но ослик был быстр, а главное, упрям. Неизвестно, в какие дали он унес бы Василике, если б сильная рука не ухватила его за поводья.

Ослик резко остановился, взрыхлив копытцами землю, а Василике грозило неминуемое падение, но те же сильные мужские руки подхватили ее на лету и поставили на ноги.

– Что это за странный всадник?

– Я Василике, – пробормотала девушка, поспешно стирая нелепые усы, нарисованные жирным углем.

«Все пропало!»

– А я Мануил. Откуда ты, Василике?

– Она с Наветренных островов, братец, – отвечала Феодора. – А вот откуда здесь, в Запретном саду, взялся ты?

Юноша покраснел – должно быть, вход сюда был разрешен далеко не всем членам императорской семьи.

– Я… Я спешу к матушке, – проговорил он, – и решил срезать дорогу.

Феодора ехидно улыбнулась.

– И при этом полюбоваться на прекрасных дев, о которых ты и мечтать не должен. Иди уж, торопыга!

Юноша поспешил ретироваться. А Феодора, прикусив губу, пробормотала:

– Как бы не увидели его здесь лишние глаза… Тетушка, помоги ему, а?

Госпожа Мамлакат, которая наконец нагнала принцессу и Василике, кивнула.

– Думаю, принцесса, тебе следует вместе со своей компаньонкой посетить бани… – Эти слова Мамлакат проговорила более чем громко, а шепотом продолжила: – Я распоряжусь о принце, не беспокойся.

– А потом я угощу вас обедом, добрая моя тетушка, – не менее громко ответила Феодора.

Гаремные бани были совсем не похожи на то, что до сего дня Василике считала дворцом омовения. Построенные целиком из белоснежного мрамора, они освещались через верхние окна в потолке, терявшиеся среди колонн, от высоты которых захватывало дух. Пол и стены до уровня человеческого роста были выложены мозаикой. Бронзовые барельефы обрамляли отверстия, из которых струился горячий воздух, насыщенный благовониями.

В воздухе клубился пар, а все помещение было заполнено различными звуками, размноженными эхом, – звонкими всплесками, обрывками разговоров, взрывами беспечного смеха. Прекрасные нагие женщины в компании не менее красивых своих рабынь нежились в банях. Рабыни все же прикрывали себя тонкой тканью, но от влаги она становилась почти прозрачной и облепляла тела, лишь подчеркивая прекрасные формы.

Нагота не мешала красавицам свободно двигаться среди бассейнов и скамей, затевать веселую возню, освежать себя напитками или вести серьезные беседы.

Василике никогда не видела столько обнаженных тел, такого количества открытых взгляду женских грудей, бедер… Когда девочка-рабыня потянулась к ней, чтобы помочь снять тяжелый банный халат, Василике прижала его к груди и отослала девочку прочь.

– Да расстанься ты с ним, – раздраженно сказала Феодора. – Ты ведешь себя нелепо.

– Нет, – отказалась Василике. От стыда ее бросило в жар, когда она увидела принцессу полностью обнаженной.

Госпожа Мамлакат мягко улыбнулась, будто разговаривая с глупым малышом, и проговорила:

– Мы все здесь одинаковы, тебе нечего стесняться. Ты не откроешь взгляду ничего такого, чем не обладала бы я.

Смирившись, Василике сбросила халат.

Феодора оглядела ее с ног до головы:

– Тетушка, а разве ты ее морила голодом?

Василике побагровела, но, прежде чем она открыла рот для подходящего ответа, принцесса, рассмеявшись, увлекла ее к скамьям, где рабыни принялись натирать их пропитанными мыльной пеной губками. Их усердие, пусть и ненадолго, избавило Василике от непосильной задачи вести вежливый разговор среди всех этих обнаженных тел. Вскоре она нашла себе удобное место на краю бассейна, где в благоухающей воде нежилась ее наставница. Принцесса, пристроившись рядом, принялась растолковывать новой подруге то, на что Василике смотрела с некоторым удивлением.

– Вон те женщины, обводящие углем глаза, оберегают себя от сглаза. А рядом с ними женщины моют волосы яичными желтками.

– Не разбазаривание ли это даров Аллаха? – спросила Василике, повторяя услышанные от учительницы слова.

– Нет, – отрицательно покачала головой Феодора. – Все, что содержится в яйце, идет в дело. Яичный белок наносят на лицо, чтобы исчезали морщинки.

У Василике пробудился интерес.

– Значит, можно съедать только желток, а белок использовать для других целей?

– Да.

– И это не грех?

– Конечно, нет.

– А чем занимаются вон те женщины?

– Они отбеливают себе кожу жасминовой пастой.

– А можно этой пастой вывести веснушки?

– Ты хочешь вывести веснушки? – улыбаясь, спросила Феодора.

Василике вполголоса призналась:

– Я мечтаю об этом уже не один год. Думаешь, паста поможет?

– Вряд ли, но попытаться стоит. Может быть, если пользоваться ею постоянно, они поблекнут.

После парной принцесса провела свою новую компаньонку через анфиладу комнат с нагретыми стенами и полом, где женщин накрепко растерли суровыми полотенцами, избавили от лишних волосков на теле и сделали массаж. Затем они отправились в теладариум – зал отдыха. Расшитые жемчугом занавеси украшали стены, пол устилали роскошные ковры, низкие кушетки и пышные горы подушек на них манили прилечь и расслабиться.

Закутанные в нагретые халаты женщины отдыхали там около часа, затем оделись. Феодора чувствовала себя настоящей хозяйкой – она провела свою подругу в главную гостиную, где им должны были подать обед. Принцесса, конечно, имела собственные роскошные апартаменты и обеденный зал для приема гостей.

– Теперь это будут наши общие комнаты, – с удовольствием проговорила девушка, наблюдая, как на стол подаются яства.

Вот появились непременный жареный барашек, пилав, овощной салат с оливковым маслом и нежные жареные баклажаны. Кушанья подавали на серебряных подносах, а каждой гостье поднесли расшитую шелковую салфетку, продетую в кольцо, сделанное из перламутра. Василике старалась во всем подражать своей новой хозяйке. Феодора брала пищу тремя пальцами правой руки, поглощала ее деликатно, без жадности. Все ее движения выдавали сноровку, достигнутую многолетним воспитанием. Кончики их пальцев мелькали над тарелками, будто в изящном танце.

– Если ты ешь как подобает, только кончики твоих пальцев касаются пищи, – в который уж раз повторила госпожа Мамлакат. Но только сейчас слова эти обрели для Василике смысл.

«Сколь бы много ни умела я, но, думаю, мне еще очень многому предстоит научиться…» Да, наставница девушки дорого бы отдала, чтобы узнать эти мысли новой компаньонки принцессы.

 

Свиток, увы, тринадцатый

– Сестра, расскажи мне о своей родине.

Василике улыбнулась. Впервые за много времени кто-то захотел узнать о том месте, где она была счастлива.

– Моя родина – благословенная страна, – начала Василике. – Нежно-зеленая и полная влаги весной, цветущая летом, сверкающая яркими красками осенью и белая от снега зимой. По утрам густые туманы колышутся, словно пар от дыхания сказочного дракона, над равнинами и холмами.

– А твой император так же велик и могуществен, как наш? – спросила Феодора.

«О чем, скажи на милость, думает на занятиях эта девчонка?» – едва не подпрыгнула на месте госпожа Мамлакат.

– Нами правит не император и не султан, – ответила Василике, – а королева. Елизавета из рода Тюдоров.

Феодора переспросила:

– Значит, страной правит женщина?

– А у нее есть супруг? – спросила Мамлакат.

– У нее нет мужа, – ответила Василике. – Совсем крошкой, пяти лет от роду, она была обручена с Джорджем Невиллом, первым герцогом Бедфордом, сыном одного из сторонников своего отца, короля Эдуарда. Но отец жениха вскоре перешел на сторону врагов королевской фамилии, и помолвка была расторгнута… Сомневаюсь, что после такого позора наша прекрасная королева вновь позволит себе стать чьей-то невестой. Елизавета честолюбива и горда. Делиться властью с мужчиной вовсе не достойно такой королевы.

– Выходит, у нее нет ни мужа, ни детей?

Настойчивость Феодоры смущала госпожу Мамлакат. Василике в ответ кивнула.

– Но кто же будет править твоей родиной, когда Елизавета умрет? – спросила принцесса. – Женщины не живут вечно, а без мужа не родить наследников.

Василике пожала плечами.

– Королева назовет кого-нибудь своим преемником, вероятно, другую женщину.

– Мужчины в твоей стране кланяются королеве?

– Как вы кланяетесь своему императору, так и мужчины моей родины кланяются Елизавете и стараются, соперничая между собой, заслужить знаки ее внимания.

– А она носит чадру?

– Женщины нашей страны свободны и не носят чадру.

Видя изумление на лицах своих собеседниц, Василике продолжила, выдавая желаемое за действительное:

– Мы не держим рабов, наши женщины могут ходить и ездить куда пожелают и поступать так, как им захочется. Кстати, и мужей мы выбираем сами, если, конечно, захотим выйти замуж.

Феодора пристально посмотрела в лицо Василике.

– Боюсь, сестричка, сейчас ты немножко… преувеличиваешь. Быть может, твоей повелительнице и дозволено выбрать себе мужа. Хотя и в этом я сомневаюсь. А что же касается простых людей, девушек не царского рода, то им наверняка подыскивают мужей добрые тетушки или коварные мачехи…

Василике, покраснев, кивнула.

– Ты права, принцесса. Чаще девушку загоняют под венец кнутом, а вовсе не заманивают пряником. И увы, ты вновь оказалась права – я немножко преувеличила, позволив себе выдать желаемое за действительное.

Феодора улыбнулась.

– Называй меня сестрой, Василике. И пойдем, я покажу тебе свой сад – не то напыщенное великолепие, а мой собственный сад, созданный моими руками.

Девушки прошли по дорожке, вымощенной желтым месхетским кирпичом, в дальнюю, заботливо огороженную часть сада.

Василике не могла не удержаться от восторженного возгласа – мастерство садовника поразило ее.

Белые, розовые, алые, золотистые, голубые, фиолетовые цветы чередовались, создавая какую-то волшебную гармонию. Только человек, обладающий видением художника, вдохновением и руками истинного творца, мог изобрести и воплотить в живой природе такие изысканные узоры.

– Как ты одарена! – воскликнула Василике, наслаждаясь воистину чарующим смешением ароматов. – И как влюблена в свое дело.

– Садовник – человек одинокий, а я люблю одиночество.

– Но ты же принцесса, всегда окружена людьми, слугами, наставниками.

– Вот поэтому я наслаждаюсь тишиной и покоем, когда остаюсь в этом благословенном месте.

Принцесса прошла еще несколько шагов по дорожке и произнесла не без гордости:

– А здесь находится моя природная аптека.

– Ты еще и лекарь?

– Скорее аптекарь, – Феодора улыбнулась и опустила руку к кусту, украшенному сотнями крошечных розовых цветков. – Вот это растение, похожее на папоротник, называется тысячелистник. Настой из него облегчает пищеварение.

– А что это за листья, на вид такие шелковистые? – спросила Василике.

– Ночная красавица. Если сорвать листок и положить его под подушку, то к тебе быстро придет сон и он будет безмятежным.

– Как может простой листок усыпить человека? – недоверчиво спросила девушка.

Принцесса улыбнулась, и Василике невольно улыбнулась в ответ.

– Так приятно видеть на твоем лице улыбку, – сказала Феодора. – Как будто выглянуло солнышко.

– Ты мне льстишь, принцесса, – начала было Василике, но осеклась под хмурым взглядом собеседницы. – О нет, прости, сестра.

– Вот так-то лучше, Василике. А теперь расскажи мне одну из сказок твоей земли – не такую, как глупые гаремные сплетни. А древнюю и повествующую о древних временах.

Василике задумалась. Увы, не так много сказок ей рассказывали в отчем доме. Да и покинула она родную страну не вчера – быстрая смена событий сыграла с ней злую шутку, спрятав воспоминания в дальний уголок памяти.

– О мудрейшая из принцесс, – нараспев заговорила Василике, присев на камень у края вьющейся дорожки. – Обещаю, что расскажу тебе дюжину дюжин сказок своей родины. Но сейчас я расскажу тебе мудрую притчу о зайце и великанах. Это сказка твоей родины и она не менее мудра, чем сказки далеких от нас стран или времен. Просто мы верим пришлым мудрецам, забывая мудрецов своих.

– Воистину, сестра, нет пророка в своем отечестве. И братец мой мне всегда это твердит… Но так хочется верить, что есть где-то счастливые страны, что есть мудрые народы, что живут еще справедливые правители…

Да, Василике тоже хотелось в это верить. Однако она прекрасно знала, что лучше не мечтать о несбыточном и пытаться твердо стоять на ногах, видя под собой прозаичную землю. Этому судьба уже сумела научить ее.

– Слушай же, о прекраснейшая из принцесс!

Феодора укоризненно погрозила Василике пальцем и уселась на соседний камень. Василике начала:

– Однажды вечером заяц отправился на берег моря. Он стал обнюхивать водоросли и с удовольствием поедать нежные зеленые листья. Вдруг он увидел неподалеку слона и кита, которые вели какую-то серьезную беседу. Заяц спрятался за большим камнем и прислушался к их разговору.

– Брат мой, слон, – важно говорил кит, – ты самый большой и самый сильный из всех зверей на суше, а я больше и сильнее всех в море. Почему бы нам не объединиться и не стать владыками над всеми обитателями суши и моря? Тогда никто не смог бы ни напасть на нас, ни противиться нашей воле.

Слону очень понравились слова кита. Он представил себя могущественным владыкой, которого все боятся, желания которого все выполняют.

– Это замечательная мысль, – сказал он. – Пусть так и будет.

Слон и кит удалились, а заяц остался один и принялся размышлять: «Эти двое хотят силой захватить власть над всеми зверями, хотят воцариться среди нас, вольных делать все, что заблагорассудится. Не бывать же этому! Я докажу, что они совсем не так сильны, как воображают, и что мы, зайцы, никогда не подчинимся им».

Глубоко задумавшись, заяц пошел обратно в лес. Он придумал, как нарушить союз двух великанов и сохранить всем животным свободу. Собрав своих друзей, заяц рассказал им о том, что услышал, и попросил у них помощи. Пусть они достанут ему крепкую длинную веревку, и тогда все увидят, что он сделает.

Зайцы сплели веревку, положившись во всем на своего товарища и предоставив ему поступать, как он хочет. Тот отправился к киту и сказал скромно и вежливо:

– О владыка, самый сильный и могущественный среди обитателей моря! Не соблаговолишь ли ты помочь слабому?

– Говори, маленький и слабый, – с достоинством произнес кит.

– Моя корова завязла в глине, и я не могу вытащить ее – ведь я маленький и слабый. Не позволишь ли ты привязать веревку к твоему сильному хвосту?

Кит подумал немножко и ответил:

– Хорошо. Привяжи.

Заяц привязал конец веревки к хвосту кита и сказал:

– Теперь, мой господин, я пойду и привяжу другой конец к шее коровы. Когда ты услышишь мой сигнал – тяни что есть силы.

Затем заяц побежал к слону и остановился перед ним, почтительно склонив голову. Он и слону рассказал историю о корове и спросил с надеждой:

– Может быть, ты соблаговолишь помочь слабому, который стоит перед тобой, и спасешь его корову? Ведь кроме нее, у меня ничего нет.

– Что я должен сделать для этого, о слабый и маленький? – спросил слон.

– Позволь мне привязать конец веревки к твоему сильному хоботу, – попросил заяц. – Тебе достаточно дернуть разок, чтобы вытащить корову из трясины.

Слон согласился и приготовился тянуть веревку по первому знаку.

Заяц побежал, собрал своих товарищей, поднялся на высокий холм, находившийся на равном расстоянии между слоном и китом, и затрубил в рог.

И тут он и его товарищи увидели необыкновенную картину: слон стал тащить в одну сторону, а кит – в другую. Веревка натянулась, и ни один из них не мог сдвинуться с места.

Оба силача забеспокоились.

– Какая тяжелая эта корова, – проворчал слон. – Можно подумать, что я вырываю с корнем дерево.

Он привалился спиной к стволу большой пальмы и, издав громогласный рев, потянул еще сильнее. А кит, почувствовав это, подумал: «Не иначе как проклятая корова хочет опуститься под землю. Но ей не уйти от меня».

Он погрузился глубже в воду и резко дернул веревку.

Так каждый из них упорно тянул в свою сторону, а зайцы весело смеялись, наблюдая, как великаны задыхаются от гнева и бешенства.

Но вот слон несколько раз обмотал веревку вокруг хобота, сильно рванул ее и вытянул кита из воды. Тогда кит поднатужился и опять погрузился в морские глубины. Так повторялось много раз, и с каждым разом усилия обоих становились все упорнее. Наконец они оказались на берегу и столкнулись друг с другом. Каждый с удивлением смотрел на другого, не веря своим глазам.

– Так это ты тянул меня? – проревел слон. А кит закричал в ответ:

– Ты думаешь, что ты сильнее меня? Ну, так я докажу, что найдутся и посильнее тебя.

И, разгневанные, они снова с яростью начали тянуть веревку. Но это продолжалось недолго. Зайцы услышали вдруг страшный треск – веревка разорвалась пополам. Кит плюхнулся в море, как большой камень, свалившийся с высоты, а слон покатился, словно камешек, отброшенный ногой. Так они и расстались, преисполненные злобы и ненависти друг к другу, чувствуя стыд и неловкость. С тех пор они никогда больше не встречались.

А зайцы получили большое удовольствие, оказавшись свидетелями этого необыкновенного зрелища – позорного поражения двух великанов, которые собирались господствовать над всеми животными.

Василике замолчала. Молчала и Феодора. Высоко в ветвях дерева пели птички, едва заметный ветерок играл с листвой близких деревьев.

– Какая простая и какая мудрая история. Выходит, иногда лучше быть маленьким и слабым…

– Позволю себе заметить, сестра, – проговорила Василике, – что, если ты мал и слаб, но не лишен разума, тебе куда проще противостоять гигантам, как бы сильны они ни были.

– Пусть ты слаб, но если ты мудр… – задумчиво повторила Феодора.

 

Свиток четырнадцатый

С того памятного для Василике дня прошло долгих два года. Множество сказок рассказали друг другу девушки. Должно быть, потаенная мудрость, что жила в этих древних простых историях, сделала мудрее и их самих. И куда терпимее друг к другу и к тому непростому миру, который окружал их, диктуя свои законы.

Не стоит говорить, что за девушками все время следили – и кизляр-ага, радующийся тому, сколь верно почувствовал одиночество принцессы, и мудрая госпожа Мамлакат, увидевшая именно в Василике достойную компаньонку для Феодоры, разумной и проницательной не по годам. Были, увы, и глаза куда менее доброжелательные, готовые найти малейшую зацепку, которая позволила бы разлучить этих двух неразлучных умниц.

Но вот наступил день, который должен был изменить будущее принцессы. Оказалось, что он стал решающим и в судьбе ее компаньонки. То был день семнадцатилетия наследной принцессы Феодоры.

Стояла поздняя весна. Жар, весь день окутывавший сады и фонтаны, наконец спал. В остывающих покоях поселилась истома. Больше всего хотелось никуда не идти и ничего не делать.

Однако нужно было надеть праздничные одеяния, причесаться и превратиться из измотанных жарой страдалиц в юных красавиц, полных сил и здоровья.

В прохладе банного зала рабыни взялись за более чем нелегкое дело. Феодора прикрыла глаза и проговорила:

– Думаю, сестричка, пришел час еще для одной сказки.

– Должно быть, о моя мудрая сестра, ты права. Сейчас я вспомнила сказку о злой мачехе и волшебном преображении. Думаю, она будет как нельзя более кстати.

– О да, – Феодора усмехнулась. – Хорошо бы о мачехе только сказки слушать… Да и о волшебном преображении, боюсь, нам можно только мечтать. После сегодняшней жары.

– Тем лучше, сестренка. Слушай же. В доброе старое время – а оно и в самом деле было доброе, хотя было то не мое время и не твое время, – жила на свете девушка. Звали ее Розмари. Девушка она была добрая, хотя не очень умная, и веселая, хотя и не очень хорошенькая. Все бы ничего, да попалась ей злая-презлая мачеха.

И вот вместо того, чтобы наряжаться в новые платья, есть сладкие пышки да болтать с подружками, как делают все девушки, Розмари приходилось с утра до ночи хлопотать по хозяйству. То мачеха заставляла ее мыть каменный пол, и Розмари ползала на коленках и терла его щеткой. То велела ей стирать, и Розмари засучивала рукава повыше и стояла весь день у корыта.

Но чем лучше Розмари работала, тем хуже обращалась с ней мачеха и только пуще ее ненавидела. Если девушка вставала рано, мачеха ворчала, что ей не дают спокойно поспать. Когда Розмари готовила обед, мачеха говорила, что его есть нельзя.

Бедняжка Розмари! Весь день она трудилась, и все было плохо. А в один прекрасный день мачеха надумала и вовсе от нее избавиться. Подозвала она Розмари к себе и говорит:

– Возьми решето и ступай к Источнику на краю света. Набери в решето воды, да смотри принеси его сюда полнехоньким, не то тебе плохо придется!

Мачеха думала, что девушке ни за что не найти Источника на краю света. А если и найдет, то разве донесет она воду в решете?

Так-то вот. И девушка отправилась в путь и каждого встречного спрашивала, где найти Источник на краю света. Но никто не знал, и она думала да гадала, как же ей быть. Наконец она увидела какую-то чуднýю, сгорбленную старушку с сучковатой палкой в руках. Согнувшись в три погибели, старушка что-то искала палкой в дорожной пыли.

– Что вы потеряли? – спросила ее Розмари.

– Два медных гроша!

– Давайте я помогу вам! – сказала Розмари и тоже принялась искать монетки.

Глаза у нее были молодые и зоркие, и она тут же нашла две монетки, по одному грошу каждая.

– Очень тебе благодарна, – сказала старушка. – Сама бы я никогда не нашла! А куда ты путь держишь? И зачем тебе это решето?

– Я ищу Источник на краю света, – ответила Розмари. – Да, наверное, такого и нет вовсе. Мачеха велела мне принести решето воды из Источника на краю света, а не принесу – мне плохо придется.

– Я знаю этот Источник, – молвила старушка, – и покажу тебе туда дорогу.

И старушка рассказала девушке, как найти Источник на краю света, та поблагодарила ее и побежала скорей дальше.

Вот пришла она к Источнику на краю света, опустилась возле него на одно колено и зачерпнула решетом студеной воды. Но только подняла решето, как вода вся убежала. Пробовала набирать еще и еще, но каждый раз случалось то же самое, так что под конец бедняжка села на пенек и залилась горючими слезами.

Вдруг из-под папоротника выпрыгнула большая зеленая лягушка, села против Розмари, уставилась на нее огромными выпученными глазами и спросила:

– Что случилось, милая?

– Ах я бедная, бедная! – ответила Розмари. – Моя мачеха велела мне принести решето воды из Источника на краю света, а я не могу!

– Что ж, – сказала лягушка, – обещай исполнять все мои приказания целую ночь с вечера до утра, и я научу тебя, как набрать воды в решето.

Розмари с радостью согласилась, а лягушка сказала:

Глиной обмажь его, выложи мхом И отнесешь в нем воды в свой дом.

А потом прыг-скок – и плюхнулась прямо в Источник на краю света.

Розмари нашла мох, выстлала им дно решета, сверху обмазала глиной, а потом зачерпнула решетом воды из Источника на краю света. И на этот раз вода не убежала. Розмари собралась было уходить домой, но тут лягушка высунула голову из Источника на краю света и сказала:

– Так помни, что обещала!

– Помню, – ответила Розмари.

А про себя подумала: «Что плохого может мне сделать какая-то лягушка?»

И вот вернулась она домой с решетом, полным воды из Источника на краю света. Как увидела ее мачеха, так чуть не лопнула от злости, однако ни слова не сказала.

В тот же вечер Розмари услышала тихий стук в дверь – тук-тук-тук – и чей-то голос:

Открой мне дверь, не боясь беды, Исполни, мой друг, обещание. Ты помнишь, о чем у холодной воды На зеленом лугу говорили мы?

– Что это значит? – вскричала мачеха.

И Розмари пришлось рассказать мачехе обо всем, а также и о своем обещании, которое она дала лягушке.

– Девушка должна выполнять свои обещания! – сказала мачеха. – Ступай сейчас же, открой дверь!

Она была рада-радешенька, что падчерице придется повиноваться какой-то мерзкой лягушке.

Розмари встала, открыла дверь и видит – на пороге сидит лягушка из Источника на краю света. Прыг-прыг, скок-скок – лягушка подскочила к ней и сказала:

На колени теперь, не боясь беды, Возьми меня, дорогая. Ты помнишь, о чем у холодной воды На зеленом лугу говорили мы?

Розмари не хотелось сажать к себе на колени лягушку, но мачеха приказала:

– Сейчас же возьми ее, дерзкая девчонка! Девушка должна выполнять свои обещания!

Ну, пришлось Розмари посадить лягушку к себе на колени. А та посидела-посидела и говорит:

Подай мне обед, не боясь беды, Исполни, мой друг, обещание. Ты помнишь, о чем у холодной воды На зеленом лугу говорили мы?

Что ж, эту просьбу Розмари выполнила охотно – принесла хлеба, кувшин молока и накормила лягушку. А лягушка наелась и сказала:

Спать уложи, не боясь беды, Меня в постель, дорогая. Ты помнишь, о чем у холодной воды На зеленом лугу говорили мы?

– Ни за что! – воскликнула Розмари. – Ты такая холодная и скользкая, мне противно даже брать тебя в руки!

Но тут мачеха опять вмешалась:

– Выполняй что обещала, милочка! Девушка должна держать свое слово! Делай, о чем тебя просят, или убирайся отсюда вместе со своей лягушонкой!

Розмари взяла лягушку в постель, но положила ее как можно дальше от себя. А когда занялся день, лягушка вот что сказала ей:

Бери топор, не боясь беды, И голову мне руби, дорогая. Ты помнишь, о чем у холодной воды На зеленом лугу говорили мы?

Розмари сначала не хотела исполнять эту просьбу – ведь она помнила, как лягушка помогла ей у Источника на краю света. Но лягушка повторила просьбу, и тогда Розмари взяла топор и отсекла лягушке голову.

И вдруг – о чудо! – пред ней предстал прекрасный принц, добрый и богатый. Он поведал Розмари о том, как злой волшебник заколдовал его, и добавил:

– Расколдовать меня могла только та девушка, которая согласилась бы исполнять все мои приказания целую ночь, с вечера до утра, а утром отрубила бы мне голову.

Ну и удивилась же мачеха, когда вместо мерзкой лягушки увидела прекрасного принца! И уж поверьте мне, не по душе ей пришлось, когда юноша сказал, что хочет жениться на ее падчерице за то, что она освободила его от злых чар. Злая мачеха пыталась было указать юноше на дверь, но они все равно обвенчались и уехали из этого дома навсегда.

Василике замолчала. Феодора сладко потянулась и проговорила:

– О да… Интересно, кому должна отрубить голову принцесса, чтобы стать свободной и отправиться с любимым далеко-предалеко… Чтобы не видеть мачехи и не вспоминать о тех днях, когда была безответной рабыней.

Василике лишь улыбнулась – она-то отлично знала, о чем говорит принцесса.

– Да, девочка, это самая настоящая сказка… И это всего лишь сказка… – послышался от двери голос госпожи Мамлакат.

– Тетушка, как хорошо, что ты пришла!

– Ну как же я могла не прийти, девочка моя? Ведь гости уже давно собрались. Даже всесильный базилевс переступил порог Большого церемониального зала. А виновница торжества все еще наводит красоту!

– Ох, тетушка… Да я вообще могу туда не ходить. Или появиться на миг, а потом спокойно исчезнуть – так, чтобы не тревожить любимую жену моего всесильного отца…

– Феодора, принцессе не следует говорить глупости!

– А что же ей следует? – с тяжелым вздохом почти простонала та.

– Ей следует поправить одеяние, покрасоваться перед высоким зеркалом из прекрасного города Мурано, улыбнуться тетушке и подруге и выйти к гостям, дабы затмить всех одалисок и гедиклис сразу.

Принцессе ничего не оставалось делать, как послушно исполнить все, поименованное госпожой Мамлакат. Вот она поправила одеяние, над которым еще колдовала молоденькая рабыня, вот скорчила рожицу высокому зеркалу в дальнем конце зала, вот улыбнулась Василике.

– А теперь взгляните друг на друга, мои милые, – с удовольствием проговорила госпожа Мамлакат. – Вы неотразимы. Клянусь сердцем, никогда еще мир не рождал таких красавиц!

Девушки будто впервые взглянули друг на друга: сначала снизу вверх – с ног до головы, а потом сверху вниз – с головы до ног. На Василике были прозрачные светло-бирюзовые шелковые шаровары и такого же цвета лиф, расшитый золотой нитью и украшенный вдоль швов мелким малахитом. Широкий золотой кушак, инкрустированный драгоценными каменьями, покоился на бедрах. Волосы цвета старого серебра ярко блестели. Они были зачесаны назад, собраны у затылка золотой заколкой с жемчужной застежкой и свободно сбегали по спине. На ногах у девушки были зеленые парчовые туфельки, отливавшие золотом. В довершение всего госпожа Мамлакат набросила на плечи Василике зеленое покрывало, отделанное золотистым атласом.

На Феодоре, принцессе и подлинной жемчужине сегодняшнего праздника, были лиловые шелковые шаровары, такой же лиф, украшенный пурпурным бархатом, красиво сработанный пояс с золотом и аметистами, парчовые туфельки и пурпурное шелковое покрывало. Иссиня‑черные волосы, зачесанные назад, чтобы открыть и подчеркнуть изящные черты лица наследной принцессы, были переплетены лентами густого сиреневого цвета и украшены жемчугом.

– Отчего ты так побледнела, сестричка? – Феодора заглянула компаньонке в лицо.

– В первый раз за годы я переступлю порог большого зала церемоний. Мне… мне страшно…

– Глупышка, ну чего же тут страшиться? – улыбнулась Феодора. – Это просто огромная-преогромная комната, вся увешанная и уставленная драгоценностями. Ничего тайного или волшебного там нет.

«Тебе хорошо говорить, принцесса, – подумала Василике. – Для тебя этот дворец всего лишь дом, пусть и не всегда дружелюбный. А вот для рабы…»

Девушка взглянула в лицо Феодоры. Улыбка все так же играла у нее на губах, однако Василике стало ясно, что и самой принцессе здорово не по себе. Пусть она и не дрожит от страха, но явно ждет от сегодняшнего вечера многих бед.

Василике ступила в Большой зал и… окаменела от его красоты. У нее захватило дух, ибо было от чего прийти в восторг: купол из сусального золота, стены выложены блестящей синей с золотом мозаичной плиткой, пол – светлым мрамором. На дворе еще стояла весна, но здесь уже царило прекрасное лето: в многочисленных фарфоровых вазах, инкрустированных драгоценными камнями, росли карликовые пальмы, цвели розы, азалии и тюльпаны. Повсюду висели красивые клетки с канарейками и соловьями. Музыканты, укрытые за резными ширмами, негромко играли приятные мелодии. В толпе сновали рабы, разнося пирожки, шербет, засахаренные фрукты и орехи.

– Сестричка, – послышался за спинами девушек знакомый голос. – Клянусь Аллахом всесильным, сегодня все наложницы отца умрут от зависти!

– Братишка, – Феодора улыбнулась наследному принцу, – как жаль, если умрут только они…

К счастью, принц Мануил был столь самовлюблен, что слышал лишь то, что ему было удобно. Василике уже отлично изучила брата своей «сестренки» и потому не удивилась смелости принцессы.

Торжество шло по заведенному порядку. «Да, Феодора была права, ей можно было и вовсе не показываться на празднике…» Василике стояла в полушаге от принцессы, стараясь быть как можно ближе к ней и как можно незаметнее.

В это мгновение музыка, повинуясь знаку базилевса, смолкла. В полной тишине император провозгласил:

– Настал день, ради которого живет каждый отец! Принцесса Феодора, дочь любимой жены Бесиме, покинувшей нас во цвете лет, сегодня празднует свою семнадцатую весну! И да будет этот день счастлив для каждого в нашей стране так же, как и для ее владыки!

Василике посмотрела на нынешнюю любимую жену, Александру. Лицо той украшала улыбка, счастливая, как лицо покойника. «Аллах великий, надо что-то предпринять…»

Меж тем базилевс продолжил:

– Свои дары счастливый отец вручит наследной принцессе последним, уступая эту честь желанным гостям!

Счастья в лице любимой жены базилевса стало еще больше. Василике напряженно размышляла.

Тем временем рабы распахнули высокие двери в зал, впуская многочисленную красочную процессию. Первыми со своими дарами получили право подойти представители сопредельных и дружественных держав. Египет подарил Феодоре обеденный сервиз на двенадцать персон с прелестными золотыми блюдами и украшенными драгоценными камнями звонкими бокалами. Монгольский хан подарил великолепного вороного жеребца и двух красивых кобылиц. Индийский магараджа прислал широкий золотой пояс, инкрустированный сапфирами, рубинами, изумрудами и бриллиантами. Еще один магараджа из Индии прислал двух карликовых слонов. Из Персии прибыли разноцветные шелка, которые считались лучшими в мире. Венецианский Левант преподнес принцессе Феодоре хрустальную вазу в три локтя высотой, доверху наполненную бледно‑розовым жемчугом: все жемчужины имели безупречно круглую форму и одинаковый размер.

Затем пришла очередь даров провинций империи, великого Бизантия. Их представители раскладывали подарки перед возвышением. Поражающие своей красотой ковры, шелковые кисеты с луковицами тюльпанов редких цветов, клетки с экзотическими птицами, несколько карликов‑евнухов, хор кастрированных мальчиков, славящихся своими дивными голосами, гарнитур из самородного золота в шкатулке из слоновой кости с серебряными навершиями.

Гора подарков становилась все выше, а Василике все пристальнее наблюдала за Александрой, матерью принца Мануила. Та сидела все так же неподвижно, однако лицо ее, скрытое под полупрозрачной вуалью, было исполнено гнева, а во взглядах, которые она то и дело бросала на базилевса и Феодору, читались ненависть и зависть к великой чести, которая была оказана императором старшей из дочерей.

Василике осенило, оставалось лишь дождаться нужного мгновения. Когда же церемония поднесения даров подошла к завершению, а внимание присутствующих отвлекли красивые танцовщицы, она осторожно коснулась руки принцессы.

– Феодора, моя госпожа… позволишь ли ты мне заметить?

Девушка, не отрываясь от зрелища, кивнула.

– Обрати внимание на госпожу Александру. На поверхности воды все тихо и спокойно, но в темной глубине бурлят опасные течения. Не разумно ли будет умаслить растревоженное море?

– Моя компаньонка и сестричка, как всегда, наблюдательна и мудра, – с улыбкой прошептала Феодора. – Я последую твоему совету.

(Говоря по чести, принцесса уже и дня не мыслила без умных замечаний и тонких наблюдений своей «сестрички». И каждый день благодарила Аллаха всесильного, пославшего ей такую замечательную компаньонку. Да, кизляр-ага, заботливый хранитель гарема, ругал толстуху Заиру, которая отдала целых восемь звонких монет. Но если бы ему удалось подслушать мысли принцессы Феодоры, он бы со спокойной душой убедился, что не прогадал.)

Представление было окончено, и Алексей Первый Комнин уже хотел объявить о завершении торжественного вечера и уйти. Но тут Феодора пала ниц перед базилевсом.

– Что случилось, дочь наша?

– Мой господин! Мне, конечно, нечего и помышлять о том, чтобы сравниться с тобой в щедрости и благородстве, но позволь попытаться? – С этими словами она достала из атласного кисета сапфир размером с куриное яйцо, дар багдадского халифа. – Прими в дар от меня, отец, этот незначительный пустяк.

Широкий жест со стороны дочери пришелся Алексею очень по душе. Он взял сапфир.

– Для жемчужин отцовского гарема… – продолжила Феодора. Она достала из венецианской вазы две пригоршни крупного жемчуга и с поклоном передала главному смотрителю гарема (Хаджи-бей усмехнулся). Затем повернулась к Александре:

– А главному сокровищу сераля, его гордости и мудрости, я хочу преподнести опал из копей царя Соломона, хотя его огонь и красоту даже близко нельзя сравнить с твоим огнем и красотой. Он велик, но, конечно, меньше твоего сердца. Твоему сыну, любимому моему брату Мануилу, я хочу подарить хор мальчиков, дабы он утешал его в краткие минуты печали и развлекал в долгие часы веселья.

У Александры был такой вид, словно она только что проглотила ежа. К счастью, лицо ее было скрыто вуалью.

– От моего имени, от имени моего мудрого сына благодарю принцессу Феодору, украшение сегодняшнего праздника, за ее щедрые дары, – кисло проговорила она.

– Ты станешь отличной правительницей, дочь моя! – вполголоса заметил базилевс. – Клянусь собственной бородой!

С этими словами он поднял украшенную перстнями с драгоценными каменьями руку, объявил об окончании вечера и удалился, сопровождаемый женами и гедиклис (роскошь гаремов и их мудрое устройство в свое время так пришлись по сердцу отцу императора Алексея, что и он устроил свой сераль на манер султанского).

 

Свиток пятнадцатый

Василике не помнила, как оказалась в покоях, которые называла своими. Не помнила она и того, как рабыни уложили ее. Однако и утром еще свежи были в ее памяти те минуты приема, когда увидела она выражение лица императрицы Александры.

Сейчас, в розовом сиянии утра, девушка еще раз вспоминала события вчерашнего вечера. И все гадала – к добру ли оказалась ее подсказка. Не сделала ли Феодора хуже, одарив немилую жену базилевса, но почти всесильную императрицу?

Однако теперь думать об этом было бесполезно – что сделано, то сделано. И потому Василике занялась своими обычными утренними делами. Однако закончить их не успела – распахнулись двери, и суровый евнух внес на вытянутых руках дары, накрытые шелковым платком.

Следом за немым рабом вбежали новые воспитанницы госпожи Мамлакат, Файриза и Сарида.

– Принцесса Феодора шлет дар своей компаньонке, – провозгласил чернокожий раб.

Девушки недоуменно посмотрели на Василике, но та лишь пожала плечами. И болтушки умолкли. Хотя девушка прекрасно понимала, за что ее благодарит принцесса.

Новые воспитанницы принялись рассматривать платок. Василике уже знала об еще одной традиции, которую завел в Большом дворце базилевс, во многом подражающий султанам и шахам. Считалось, что чем больше расшит подаренный платок, тем больше благодарность. Там, на восходе, так благодарили наложниц владыки гаремов, однако здесь, в сердце империи, традиция преобразилась. И теперь шелковый платок был знаком благодарности, какую не передать простыми словами.

Дар принцессы, нежно‑голубой квадрат шелка, был расшит со всех четырех сторон двойной золотой нитью и украшен мелким жемчугом, кораллом и бирюзой. Василике благоговейно дотронулась до него.

– О Аллах всесильный и всевидящий, – воскликнула Сарида, нарушив тишину, – да развяжешь ты его когда‑нибудь или нет?! Мы сейчас умрем от любопытства.

Василике послушно распустила изящный узел. Шелковый платок раскрылся, и девушки увидели тонкую кашемировую шаль нежно‑сиреневого оттенка, ожерелье и сережки из бирюзы в золотой оправе, кольцо с изумрудом в виде сердечка и несколько тонких, украшенных цветами золотых браслетов. Принцесса Феодора делилась с компаньонкой украшениями, которые сделал для нее брат, принц Мануил.

То была тоже одна из мудрых традиций, заимствованных базилевсом, – все члены императорской фамилии с детства постигали ремесла. Феодора слыла искусной ткачихой, а Мануил, будущий император, был известен как умелый ювелир.

При виде щедрых подарков Василике на какое‑то время лишилась дара речи. Однако девушки отмалчиваться не стали и принялись наперебой выражать шумный восторг. Потом Файриза вдруг спросила:

– А остальное?

– Остальное? – не поняла Василике.

– Ну да, рабыня, которая пришла вместе с евнухом, оставила еще вот это. – И она указала Василике на большой ларец из слоновой кости, по-прежнему стоявший у двери.

Из открытого ларца на свет появились: традиционный кошель с золотом, два отреза ткани – переливчато‑ синий шелк и прозрачно‑золотистая органза, и темно‑ зеленый кожаный мешочек, в котором оказались две золотые расчески, с полдюжины позолоченных гребней из черепахового панциря, четыре хрустальных флакона с притираниями и резное золоченое зеркальце.

– Да уж… Тебе удалось угодить принцессе, – задумчиво пробормотала Сарида, нежно проводя пальцами по золотому узору. Девушка, искренне радуясь за подругу, не могла не беспокоиться – ибо прекрасно знала, что мудрый совет, данный вовремя, может подвергнуть жизнь советчика нешуточной опасности.

Однако то были не все чудеса, которые выпали на долю Василике сегодня. Вновь распахнулись двери, и вновь на пороге появился чернокожий евнух. Однако теперь его лицо выражало не только торжественность предписанной ему миссии, но и вполне искреннее удивление.

– Василике и ее наставницу, мудрую Мамлакат, желает видеть в своих покоях великий базилевс.

Девушка окаменела. «О боги, – промелькнуло у нее в голове. – Должно быть, мои опасения оказались ненапрасными…»

– Не бойся, девочка, – теперь голос великана был уже нормальным, не дворцовым, человеческим. – Посыльный императора шепнул, что наш властелин в добром здравии и настроен более чем благодушно. Должно быть, он тоже желает выказать тебе благорасположение…

«Как быстро разносятся по дворцу слухи… и сплетни… и, Аллах всесильный, даже мысли…» – подумала Василике, торопливо опуская на голову тончайшую газовую шаль.

Долгие гулкие коридоры привели девушку к покоям императора. Василике стало страшно – она боялась и слов владыки, и даже самого его взгляда. А потому на мгновение остановилась, чтобы унять бешено бьющееся сердце и чуть прийти в себя.

– Смелее, малышка, – прошептала сзади Мамлакат. Девушке показалось, что ее наставница что-то знает. Не зря же так мягок ее голос.

Распахнувшиеся двери пригласили войти. Шаг, второй, третий.

Василике смотрела себе под ноги и потому не обратила внимания ни на роскошь покоев, ни на витражи, горящие сотнями цветов в нежном утреннем свете. Только узорные плиты мрамора под ногами и носки собственных башмачков.

– Василике, дочь наша, присядь.

Девушка вздрогнула. Сам великий император называет ее, рабу, своей дочерью…

– Отдохни и ты, добрая Мамлакат.

Василике робко подняла глаза и увидела улыбающегося базилевса. То была улыбка добрая, домашняя, улыбка обычного человека, а не милующая или казнящая гримаса властелина. Шорох шелков сзади подсказал девушке, что ее наставница воспользовалась милостивым приглашением императора Алексея. И девушка тоже опустилась на подушки. Скорее не потому, что получила дозволение, а потому, что ноги ее совсем не держали.

В дальней стене кабинета открылась еще одна дверь, и в покои императора вбежала Феодора. Увидев Василике, она тоже улыбнулась и отчего-то весело подмигнула.

– Достойная Мамлакат, – проговорил Алексей. – В первую голову мы желаем поблагодарить тебя. Ибо ты смогла создать цветок мудрости, деву, достойную всяческих одобрений, подлинную дочь великого Бизантия. Создать из испуганной девочки-рабыни, какой она появилась на пороге сего дома.

Мамлакат кивнула чуть снисходительно – Алексей всегда был склонен к преувеличениям. Однако сейчас возражать, спорить или указывать на заблуждение было совсем не время.

– Тебя же, юная Василике, мы желаем вознаградить иначе. Ибо твои достоинства со слов нашей дочери нам известны были и ранее. Вчера же одного слова твоего хватило, чтобы развеять черные тучи, которые едва не разразились бурей в нашей семье.

Василике открыла было рот, чтобы что-то произнести, но увидела предупреждающий жест Феодоры – та из-за спины отца делала подруге странные знаки. И девушка лишь склонила голову в молчаливой благодарности.

– Империя наша велика, – продолжал базилевс. – Ее враги многочисленны. И сколь бы со многими мы ни поддерживали добрососедские отношения, с куда большим их числом мы состоим в отношениях скорее враждебных. Однако у правителя, – тут Алексей усмехнулся, – всегда есть шанс превратить вражду в мир. Это мудрые браки царственных детей, кои заключаются для процветания и мирной жизни стран.

«О да, мудрейший, – с недоброй улыбкой подумала Василике, – не зря же Феодора чуть ли не со дня своего рождения сговорена за Белу, наследника великого княжества Булгария. И пусть этот Бела страшен, как все грехи мира, и, говорят, не гнушается даже портовых девок, однако сей брак решен и отменить его нет никакой возможности…»

– Видя твое усердие, дева, как компаньонки и подруги нашей дочери, мы решили, что неразумно будет далее держать тебя как рабу или наложницу…

Василике обмерла. Оказывается, не в побеге для нее заключался путь к свободе – не зря же Нафиса, добрая наложница Алима, по сто раз на дню повторяла ей, что ее судьба лежит через послушание и покорность.

– Да, юный цветок, ты поняла верно. Мы даруем тебе свободу. Отныне ты равна в положении со своей наставницей Мамлакат и со всеми нашими дочерьми…

Феодора за спиной отца расплылась в довольной улыбке.

– Более того, мы решили, что юная дева, равная в положении нашей дочери, должна также стать нашей названной дочерью. Ибо та, кто несколькими словами уняла одну грозу, способна будет самим своим усердием унять еще не одну сотню иных гроз. Мы называем тебя, Василике, нашей приемной дочерью.

Девушка подняла на императора глаза. Она была и изумлена, и поражена, и напугана.

– Не скроем, красавица, что не только соображения заботливого отца каждого из наших подданных движут нами. Но и мысли мудрого императора.

Шумный вздох за спиной Василике подсказал, сколь велико ценит Мамлакат «мудрость и заботу» базилевса, зная его не один десяток лет.

– Нам видится, что ты, став нашей приемной дочерью, сможешь продолжить свое служение и как невеста одного из будущих правителей, принца или бея. Быть может, именно с твоей помощью мы добьемся спокойствия на наших полуденных или полуночных, восходных или закатных границах.

Вот теперь император сказал все, что хотел. За витиеватыми фразами вполне разборчиво читался холодный расчет, который двигал Алексеем Комниным. Однако Василике, понимая это, все равно была счастлива – наконец цель ее жизни достигнута. Она свободна! Свободна, сколь это вообще возможно здесь, в огромном Бизантии, от рождения видящем любую женщину несвободной.

– Не благодари нас, дочь наша. Мы полагаем, что слов сейчас ты найти не сможешь… И не ждем никаких слов.

Василике несколько раз кивнула – слезы застилали ей глаза и предательски лились по щекам.

 

Свиток шестнадцатый

Аудиенция закончилась. Госпожа Мамлакат грациозно встала и помогла подняться Василике. Феодора, быть может, тоже не прочь была бы присоединиться к подруге, однако соображения этикета оказались выше. И потому названную дочь императора сопровождала только ее заботливая наставница.

Слезы высохли, и Василике смогла оглядеться.

– Где мы, госпожа моя? Куда ты меня привела?

– Я привела принцессу в ее новые покои, девочка.

С этими словами госпожа Мамлакат распахнула еще одну дверь – Василике и не знала, что позади покоев Феодоры расположены другие комнаты.

Стены в приемной были из ярко‑синей муравы, украшенные желтым геометрическим узором. Напротив входа был устроен маленький фонтанчик из полированного красного камня мрамора. По обе стороны от него находились двери.

– Там будут жить твои евнухи‑сторожа, – проговорила госпожа Мамлакат, кивнув на левую дверь. Затем она перевела взгляд на правую и добавила:

– А здесь устроилась твоя личная прислуга.

Пол был выложен плитами того же красного мрамора, что и фонтан. На дальней стене, позади него, также были двери. Одна маленькая, а другая высокая двустворчатая с резным позолоченным узором. Она вела в красивую гостиную.

Войдя туда, Василике с восторгом осмотрелась по сторонам. Желтые стены поддерживались тяжелыми прямоугольными брусами, разукрашенными цветочными узорами, в которых преобладали красные, синие, зеленые и золотые оттенки. Подобные же узоры украшали и потолок. Пол был выложен плитами из кремового мрамора.

В центре комнаты располагался круглый очаг, облицованный красными и желтыми изразцами. Над ним висела начищенная до блеска медная вытяжка конической формы. Веселый и живой огонь согревал гостиную и отбрасывал на окно – от пола до потолка – на дальней стене пляшущие тени. Стеклянная дверь в ней выходила на крыльцо с колоннадой. За крыльцом начинался личный сад Василике.

Утро еще только зарождалось, и в саду было свежо и прохладно. Василике вышла и огляделась по сторонам. Сад был разбит очень красиво и продуманно. Узкие тропинки бежали мимо ярких клумб. Многочисленные деревья и кустарники, покрытые распускающимися почками, радовались приходу весны. Росли здесь и пихты, напоминавшие Василике родные сосны. Дойдя до конца одной из тропинок, она увидела искусственный водоем с маленьким водопадом, устроенным так ловко, словно его поместила сюда сама природа.

– Как это прекрасно, – вздохнула девушка.

– Базилевс умеет быть благодарным, – кивнула Мамлакат. – Феодора давно уже уговаривала его даровать тебе свободу. Но если бы не вчерашнее празднество…

«И не тот скандал, который, похоже, собиралась устроить любимая жена императора…» Нет, Василике ничего не знала о происках Александры. Но, видя новые свои покои, услышав речи самого базилевса, поняла, что гроза должна была разразиться нешуточная. Тем более страшная для Алексея, что иноземцы заполнили Большой зал почти до отказа.

– Прекрасно, тогда позволь я покажу тебе подарок принца Мануила, не менее сестры благодарного твоей мудрости. – Мамлакат увлекла девушку от бассейна и указала на изящную беседку из бледно‑розового мрамора в дальнем конце сада. – Наследный принц назвал ее «утренней беседкой», потому что рассвет заглядывает в нее раньше, чем куда бы то ни было, и раскрашивает купол всеми цветами радуги. Тебе нравится?

Василике могла только утвердительно кивнуть, ибо утратила от восторга дар речи.

Госпожа Мамлакат улыбнулась:

– Ну ладно, у тебя еще будет время, чтобы погулять по саду. А теперь нужно отдохнуть.

Они вернулись в гостиную, и Василике вновь поразилась красоте помещения. Толстые красочные ковры на полу, блестящие медные лампы, полированное дерево мебели, разноцветный шелк и бархат подушек и портьер.

Госпожа Мамлакат подошла к стене:

– Здесь устроен потайной вход в твою опочивальню. – Она мягко нажала на выступ в резном узоре бруса, и стена отодвинулась в сторону. Наставница ступила в открывшееся отверстие и поманила за собой Василике. – Никому не говори о нем и пользуйся им лишь в крайнем случае, – посоветовала она.

Спальня уступала размерами гостиной, но оформление ее было очень схожим. У одной из стен на невысоком позолоченном возвышении разместилось просторное ложе с шелковым зеленым балдахином. А в центре комнаты красовался выложенный плиткой очаг.

– О Аллах великий! Как здесь красиво…

– Ну-ну, малышка, только не плачь. На сегодня, полагаю, слез уже более чем достаточно. Теперь ты принцесса и тебе не годится, словно рабыне, обходиться без слуг и все делать самой. Однако ты по-прежнему компаньонка принцессы Феодоры. А потому, думаю, в покои свои будешь возвращаться только с сумерками.

Василике благодарно кивнула – она тоже думала, что это будет так. Однако здесь госпожа Мамлакат ошиблась – путь сюда узнал и принц Мирджафар.

Ибо тот прием, который давал в честь младшего сына бея Тахира император Алексей, закончился именно здесь, в глубокой тишине опочивальни новой принцессы, на шелках ее ложа.

Шли дни, незаметно слагаясь в месяцы. Василике привыкла к своему новому положению. Она старалась подражать своей названной сестре Феодоре и быть достойной того поистине заоблачного положения, куда ее занесло милостью базилевса.

Близилась осень, однако дни по-прежнему были длинны и знойны. Девушки спасались от жары у фонтанов или в мраморной беседке. Василике показалось, что так будет продолжаться еще бесконечно долго – неторопливые беседы с Феодорой, усердная зубрежка слов нового для обеих языка – языка бесконечно далекой страны Чин, суровые глаза наставников. Однако безмятежное спокойствие закончилось неожиданно – как-то вечером, за час до заката.

Феодора отложила книгу и спросила у Василике:

– Сестричка, помнишь ли ты день летнего солнцестояния?

– Помню, конечно, – Василике чуть пожала плечами.

– Помнишь ли ты принца Мирджафара?

– Помню.

Девушка насторожилась – как же ей было забыть о нежных губах принца и его горячей страсти? Но Василике казалось, что об этой ее тайне не ведает ни одна живая душа.

– Отлично, значит, помнишь ты и о том, что принц – младший сын бея Титтери.

– Сестричка, я знаю это. Но почему ты спросила?

– Дело в том, что уже три дня как у нас гостит посольство этого самого бея. Первое за последние полсотни лет. Мне думается, что идут переговоры. Отец уже не раз упоминал, что не дело нам пребывать в ссоре с этой древней страной – пусть она отделена от Бизантия даже сотней Серединных морей.

Василике коротко кивнула – не так давно старенький учитель истории рассказывал о том, как некогда часть войска высадилась на негостеприимном берегу, заселенном лишь чернокожими дикарями. Как за войском пришел на высокие скалистые берега и посланник базилевса, как страна обрела свое нынешнее имя и своих нынешних правителей. И как полстолетия назад бей, дед нынешних правителей, вызвал на поединок весь мир, дабы доказать, что нет страны в мире сильнее и независимее.

– Помнится, – Василике отложила перо, – что принц Мирджафар для того и приезжал, чтобы восстановить мир с Бизантием.

– Он лишь предварял посольский визит.

– Но почему тебя, принцесса, так тревожит это посольство?

– Мне думается, сестра, что восстанавливать добрососедские отношения мой отец будет не на переговорах. Я почти уверена, что он готов заключить некий брачный договор, чтобы страны скрепить родством.

– Брачный договор, сестричка? – Василике удивилась. – Но ты же сговорена за принца Белу, а твои сестры еще слишком малы, чтобы выходить замуж.

– Ну отчего же? Одна из моих сестер вполне взрослая…

Феодора выразительно посмотрела на собеседницу. И тут Василике вздрогнула – она вспомнила тот день, когда базилевс назвал ее своей приемной дочерью. Вспомнила и причину… «Аллах великий, неужели сбудутся мои самые заветные мечты? Неужели мне суждено стать невестой принца Мирджафара?»

Девушка подняла глаза на подругу.

– Правильно ли я поняла тебя, Феодора?

– Думаю, ты преотлично понимаешь, о чем я. Но пока все это – лишь мои догадки. А вот что будет на самом деле, увы, мне ведомо не больше, чем тебе.

Похоже, Феодора все-таки слегка лукавила – уже назавтра император приказал дочери и ее названной сестре явиться в малый церемониальный зал.

Василике не спала всю ночь – разговор с Феодорой навеял на нее воспоминания, которые она старалась спрятать как можно дальше. Она вновь и вновь переживала сладостные минуты в объятиях Мирджафара, вновь и вновь вспоминала его низкий голос, его ласковые руки. Вновь и вновь повторяла «судьба», находя все более отрадный смысл в этом простом слове.

Однако действительность, как водится, превзошла самые смелые ожидания, указав Василике истинное место каждому из ее воспоминаний.

– Дети мои, – проговорил базилевс, задумчиво глядя перед собой. – Сегодняшний вечер для меня более чем печален, ибо сейчас я расстаюсь с одной из своих дочерей, решаю ее судьбу.

Феодора и Василике переглянулись. </