Конечно, визирь был польщен, получив повеление царя. Темир, чуть заметно улыбаясь, пожурил Рашида за то, что тот не интересуется успехами сына, когда все наставники в один голос твердят, что Хасану нужны самые лучшие учителя из тех, кто только живет в подлунном мире.

– Должно быть, царю самому следовало интересоваться успехами учеников его царства, дабы найти тех, кто станет в будущем гордостью прекрасной страны Ал-Лат.

Визирь покорно кивал. О нет, он не прозрел в единый миг и не увидел, сколь умен и развит младший сын. Он всего лишь понял, что следует готовиться к тому, что и Хасан вскоре покинет родительский дом. И только гордость от того, что наставником сына станет учитель царя, смягчала боль от скорой разлуки.

Печальна была и Джамиля. Она не хотела расставаться с сыном, но понимала, что это лучший выход из положения.

Вот так случилось, что Хасан и Мехмет вскоре стали учениками уважаемого Георгия. Они легко выдержали обязательный экзамен, о чем с гордостью написали домой. Но даже это не смягчило сурового визиря.

Прочитав письмо от сына, он лишь пробурчал:

– И опять он размалевал все…

Джамиля лишь тяжело вздохнула, подумав: «Что же такое должно произойти с сыном, чтобы ты наконец перестал видеть в нем лишь никчемного мальчишку?»

Мудрого наставника Георгия, должно быть, годы тоже щадили. Или, быть может, время было уже не властно над ним. Ибо все также седина лишь слегка серебрила его черные волосы, а глаза были по-прежнему молоды и полны лукавства. О как удивился бы Валид, если бы увидел своего наставника! Но, увы, хотя души этих людей были близки, они не виделись уже три десятка лет, и лишь долгие беседы, которые они могли вести мысленно, по-прежнему дарили им необыкновенную радость общения.

Вот и сейчас Валид беседовал с Георгием. В стране Ал-Лат опускались сумерки. В далекой земле Аштарат солнце освещало лишь верхушки сосен, предвещая прохладный вечер.

– Что ж, мальчик – услышал Валид голос своего наставника, – мои новые ученики меня во многом порадовали. Они благородны, они усердны, и, самое главное, они не надменны. И Мехмет и Хасан пришли ко мне с открытыми душами, и я рад тому, что смогу подарить им целый огромный мир.

– Я рад слышать это, учитель.

– К счастью, никого из них мне не надо прятать от всего мира. Надо лишь слегка подтолкнуть их и… Меня удивило, что ты так поздно отправил юношей ко мне. Ведь если бы они учились здесь уже лет пять, то заметно бы преуспели. Теперь же они почти взрослые и им придется много усилий потратить на то, что малыши впитывают без всякого напряжения.

– Увы, мудрый Георгий, одного из них, Хасана, прятать все же надо. О, к счастью не так, как в свое время ты прятал нашего царя, моего брата. Хасана надо прятать от упрямства его собственного отца, нашего визиря, Рашида.

– Чем же так не угодил юноша собственному отцу?

Мудрого Георгия очень нелегко было удивить, но, похоже, Валиду это удалось.

– Увы, учитель, он не угодил просто уже тем, что родился личностью, а не безмолвным куском глины. Мальчик от природы щедро одарен. Его душа открыта прекрасному, его рука точна и глаз верен – Хасан прирожденный рисовальщик. И если бы отец не вбил себе в голову, что мальчик обязательно должен стать царедворцем, законником, советником, то, думаю, ты бы так и не познакомился с ним. Ибо сейчас твоя школа стала тем безопасным берегом, где никто не будет принуждать юношу изучать ненавистные для него науки, никто не будет заставлять его отказываться от какой-то из сторон жизни, и, главное, никто не будет отбирать у него самую большую радость его существования.

– Теперь я понял, Валид.

– Но, учитель, я прошу – нет, более того, я настаиваю, чтобы ты обрушил на Хасана весь океан знаний, чтобы и дни и ночи его были заняты, чтобы занятия его не прекращались ни на минуту. Пусть рисует и чертит, пусть изучает право и историю всех народов, пусть целыми днями пропадает в библиотеке… Ибо только так можно будет усмирить отцовское рвение.

– О, мальчик, не беспокойся. Океан знаний не просто окружит, он поглотит его.

– И еще об одном я прошу, учитель. Пусть Хасан рисует ровно столько, сколько хочет. Думаю, это не помешает ему преуспеть и в остальных науках…

– Да будет так, мой ученик…

– Как же давно я не слышал этих слов… Как бы мне хотелось вновь оказаться на той песчаной площадке под соснами… Или вновь вдохнуть благороднейший из запахов – запах пыли от книжных страниц…

– Малыш, ты просто захотел вернуть себе юность… Вновь стать молодым и беззаботным.

– Быть может и так, учитель…

– Я понимаю тебя, Валид. Бремя ответственности давит на всех. И любому из нас хочется, пусть и ненадолго, избавиться от этого достойного, но тяжкого груза.

– Ты, как всегда, прав, мудрец. Но, поверь, вновь увидеть тебя, нашу школу давно уже стало заветнейшей моей мечтой.

– Но что может быть проще, мальчик? Дюжина дней пути – и ты все это можешь увидеть и узнать. Думаю, и Темиру было бы полезно вновь оказаться здесь.

– Увы, учитель, дела не позволяют царю надолго покидать страну.

– Посмотрим, юный Валид, посмотрим.

Валид усмехнулся этим словам наставника. Увы, он давно уже не «юный», а, честно говоря, совершенно седой Валид. Но уверенность учителя всегда так заразительна, и груз лет иногда не кажется таким уж невыносимо тяжким.

О, в целом мире не найти слов, которые описали бы радость Хасана! В тот миг, когда караван покинул столицу далекой уже теперь страны Ал-Лат, юноша почувствовал, как распрямилась его спина, ощутил, что перестали давить на него отцовские запреты. Хасан внезапно понял, как ликует душа пленника, вдруг очутившегося на свободе. Ибо сейчас свободным стал он, сын визиря.

Да, впереди наверняка будут тяжкие годы учебы. Да, далекий учитель не может не оказаться суровым и требовательным. Но одно то, что отец перестанет, словно коршун, кружить над его душой, делало Хасана просто непозволительно счастливым.

Ночевки под открытым небом и в караван-сарае, высокие горы и бездонно-голубое небо над страной Аштарат дарили ему часы наслаждения прекрасным, врачевали и окрыляли его душу. А пергаменты, огромный короб пергаментов, и замечательное изобретение чинийских мастеров – бумага – неслыханно быстро покрывались рисунками, набросками, эскизами. И в эти мгновения Хасан был счастливейшим из смертных. Хотя, должно быть, и бессмертным не всегда дается такое огромное, всепоглощающее чувство душевного полета.

Первые дни в школе Георгия провел Хасан словно во сне. Он просто не мог поверить в то, что этот черноволосый и чернобородый богатырь – наставник самого царя Темира. Что именно он совершил не одно далекое странствие, что видел и землю чинийскую, и черную землю Кемет. Что долгие годы был советником и мудрецом в разных странах, пока наконец не вернулся на родину и не открыл свою школу.

Во многое не верилось Хасану и в стенах школы. Вернее, в огромном поместье, которое все вокруг называли школой мудреца Георгия, юношу удивляло многое, например суровый распорядок дня, одинаковый для всех – от малышей до взрослых юношей и девушек. Удивлялся Хасан и тому, что девушки не прячут лиц, да и сами не прячутся на женской половине дома. О, сколько сил пришлось потратить ему, чтобы не таращиться во все глаза на каждую из них, чтобы научиться беседовать с ними столь же свободно, как беседовал он со своим приятелем Мехметом.

Удивлялся Хасан и книгам, от которых, казалось, ломились толстые полки библиотеки. Ибо не привык юноша к тому, что все, любые, самые разные знания могут быть доступны тому, кто только захочет погрузиться в океаны неведомого, что плещутся вокруг. А иллюстрации в книгах – многоцветные, необыкновенно яркие, изумительно тонкие, просто заворожили. Когда же он впервые увидел портрет человека, то в ужасе захлопнул толстый фолиант.

– Что с тобой, ученик? – спросил его один из наставников, который оказался в этот миг в библиотеке.

– Но здесь же изображен человек!

– Но почему тебя это так удивляет?

– Разве позволил Аллах всесильный и всемилостивый изображать человека?

– Да, ученик, Коран – священная книга последователей Аллаха всесильного – запрещает изображать человека. И этому есть мудрое объяснение – искусство должно отвратить взоры правоверного от бренного мира, направить его помыслы, чувства и желания к единому центру мироздания – к Аллаху. Но книга, которую ты держишь в руках, создана сторонником другой веры. И вера эта утверждает, что Бог, Аллах, создал человека по своему образу и подобию. А потому разумно предположить, что художник, пытающийся изобразить человека, пытается таким образом прикоснуться душой, пусть всего на миг, к создателю всех стран и миров.

– Понимаю, учитель.

Хотя, конечно, понять слова и принять душой – это совершенно разные вещи. И потому еще не один день Хасан обходил библиотеку десятой дорогой, все привыкая к мысли о том, что для художника столь же достойно изображать человека, как и любое другое существо под этим прекрасным небом.

Кто знает, сколько бы еще продолжалось это привыкание, если бы одним прохладным днем озарение не снизошло на Хасана. И случилось это не в тиши классной комнаты, а на песчаном ковре тренировочной площадки, где каждое утро упражнялись ученики школы в приемах защиты и самообороны.

Платаны, окружавшие площадку для разминки, уже не один десяток лет закрывали ее от ветра и любопытных взглядов. Песок чуть отсырел, а в ветвях деревьев еще жила ночь.

По-утреннему хмурые юноши уже выстроились вдоль длинной стороны песчаной площадки, ожидая того мига, когда появится учитель. Ибо мудрец Георгий все так же выходил на тренировочную площадку вместе со всеми учениками. Итак, юноши и девушки (Хасану трудно было привыкнуть к простой мысли о том, что женщина может странствовать и жить сама, без мужчины, а значит, ей оборона зачастую много нужнее) ожидали появления наставника. Молодые лица были спокойны, тела расслаблены, но в глазах уже светился особый огонек. Так смотрит ученик на трудную задачу, которую ему предстоит решить.

И вот учитель ступил на песок площадки. Годы должны были оставить свой след на теле Георгия, но учитель выглядел лишь чуть старше своих воспитанников. Он был высок, широк в плечах, светлокож и изумительно горбонос. Черные волосы серебрила седина, но стан оставался по-юношески прям. Хасан видел наставника каждое утро и не мог поверить в то, что он обучал его деда, мудреца Валида, и царя Темира. О нет, не мог. И в этот час, за миг до начала тренировки, задался Хасан вопросом – что же такого узнал в своей долгой жизни учитель, что сделало его неуязвимым для времени?

Тем временем Георгий вышел на середину песчаной площадки и хлопнул в ладоши. Под платанами показался мальчишка с барабаном. И, услышав этот короткий хлопок, начал отбивать такт. Юноши и девушки заняли свои места, и началась разминка, прерываемая лишь командами на непонятном посторонним языке и короткими резкими выдохами, что сопровождали движения.

Мерный рокот барабана, казалось, должен был заворожить любого, но ученики становились сосредоточеннее и внимательнее. Солнце, поднимавшееся все выше, освещало молодые лица, которые поражали внутренней уверенностью. Учитель, проходя мимо учеников, привычно радовался тому, что сделал школу делом своей жизни – пусть эти юноши и девушки немногочисленны, но они богаты своим самоуважением, своими умениями. Когда-нибудь они вернутся домой, в свои страны. Вернутся людьми сильными и образованными, убежденными в своих силах и знаниях. А ведь именно это и есть цель любого учителя – поставить на ноги ученика, дать ему уверенность в себе и в том, что он сможет жить в гармонии с миром.

Последовал еще один хлопок в ладоши, и ученики разделились на пары. Начался учебный бой. Конечно, учитель не позволял, чтобы юноша становился соперником девушки. Воспитанники и сами знали это. Обменявшись вежливыми поклонами, но не отводя взгляда, ученики сошлись в схватках. Песок, вздыбленный ногами, мгновенно высох, а суровые платаны своей прохладной стеной охраняли от посторонних взглядов и преподавателя и подопечных.

Хасан выпрямился после броска и взглянул на своего партнера, Мехмета. Солнце обливало золотым светом торс юноши, его глаза горели нешуточным азартом, и каждая мышца в теле, казалось, лишь ждала того мига, когда человек решит вновь броситься в схватку. Хасан залюбовался другом – и в этот миг понял, что хотел ему сказать наставник там, в тиши библиотеки.

Изобразить красоту человеческого тела, его необыкновенную гармонию и совершенство – вот задача не менее достойная истинного художника, чем отображение прекрасной природы, превозносящей и восхваляющей гений создателя, Аллаха всесильного.

На миг замер юноша от этой простой мысли и… вдруг очутился на песке.

– Что с тобой, Хасан? – прошептал Мехмет, поднимая друга. – У тебя такое лицо, словно ты увидел джинна.

– О нет, – тоже вполголоса отвечал Хасан. – Я увидел не джинна. Я увидел цель своих занятий. И, быть может, цель самой жизни.

Разговоры на площадке были недопустимой вольностью. Но Георгий не сделал замечания на Мехмету, ни Хасану. Что-то в лице сына визиря подсказало ему, что для юноши наступила новая жизнь.

Но, быть может, учитель ждал этого. Как терпеливо ждет садовник мига цветения, а земледелец – мгновения, когда из земли появляется колос.