Влюбленный халиф

Шахразада

Не каждому дано узреть величественные стены Медного города, затерянного среди песков. Но караван Мераба проделал слишком долгий и опасный путь, чтобы повернуть назад. И пред ним, сыном визиря, откроются тяжелые врата, за которыми… простирается лишь пустыня, а посреди нее — красавица, умирающая от зноя. Он утолит ее жажду, а она — его… Мужчина и женщина, они были избраны, чтобы возродить Медный город из праха и тлена!

 

— Некогда жил на прекрасной земле сильный и могучий народ, который эллины называли «атлантами». Сами же атланты звали себя более скромно — «великими», ибо считали, что все тайны мира, все знания и все законы были узнаны или изобретены ими. И потому лишь они, считали атланты, достойны носить звание прародителей человечества и открывателей и хранителей всех истин.

— Какая глупая гордыня… — прошептал кто-то из учеников.

— Ну, не будем столь прямолинейны в суждениях. Ибо некогда, и это чистая правда, атланты уже владели многими научными знаниями, которые мы начинаем постигать лишь сейчас. Они первыми научились плавить металлы и прясть нити, изобрели колесо и бумагу… Во всяком случае, так говорят легенды мира. Со временем стали атланты ленивы и нелюбопытны. Они решили, тут ты прав, ученик, что уже все ими открыто, все тайны разгаданы и все искусства им подвластны. И тогда начался в истории этого народа, живущего посреди океана на изумительно красивом зеленом острове, долгий период сбора, накопления и систематизации этих самых знаний, загадок и тайн. Сколько тысячелетий он продолжался, неведомо никому. Быть может, длится и сейчас… Безумием было то, что атланты решили не просто собирать тайны и красоты мира, а захотели весь мир классифицировать, решили все чудеса ранжировать, поставить на полку и украсить этикеткой. Увы, множество прекрасных произведений искусства, книг, изобретений сочли они тогда неподходящими и достойными лишь свалки. А свалкой эти надменные люди считали весь остальной мир. И тогда множество странных железных кораблей, управляемых не ветром или веслом, а неведомой силой, стали привозить в Ливию и Кемет, в землю франков и Элладу прекрасные статуи и рукописные книги, свитки и сосуды с удивительным содержимым, а то и пустыми, но со странным устройством внутри.

— Надменные недоумки…

— …Множество вещей моряки — посланники «великих» — попросту сбрасывали в воду у островов или выкладывали на прибрежный песок. Должно быть, эти самые «великие» хотели таким образом посмеяться над отсталыми, по их мнению, народами. Должно быть, атланты думали, что весь остальной мир испугается изваяний, которые найдет в полосе прибоя, отравится содержимым амфор и кувшинов или уничтожит себя, попытавшись разгадать неведомые изобретения.

Учитель, которого звали Георгий, усмехнулся. Он, всю жизнь отдавший тому, чтобы знания и умения расходились по миру, до сих пор не мог взять в толк, как можно из бесконечной сокровищницы чудес и тайн что-то выбрасывать, уничтожать или запрещать.

— Но народы мира, получившие эти дары, оказались куда умнее самих «великих». Они разгадали тайны неведомых устройств, не стали торопиться и пробовать на вкус неведомые снадобья, научились читать выброшенные «великими» письмена и любоваться картинами и изваяниями.

— Прости, что перебиваю тебя, учитель, — робко проговорил высокий юноша. — Но ты только вчера получил от ученика из страны Мероэ удивительные дары… Исторические книги же в один голос твердят, что страна Мероэ скрылась под песками еще в те дни, когда черная страна Кемет была молода и ею правили лишь первые фараоны.

— Ты чуть поспешил, Хасан… Хотя, быть может, это я чрезмерно увлекся описанием предполагаемой атлантами глупости древних народов. Пора рассказать вам, ученики, и о великой мудрости, древним народам также присущей.

Да, юный Хасан, ты прав. Этот щедрый дар мне прислал мой давний ученик, ныне властелин страны Мероэ. Ты опять прав, ученик: прекрасная страна мудрецов, Мероэ, появилась задолго до того момента, когда расцвела черная земля Кемет, задолго до того, как первый из фараонов стал править Верхним и Нижним Царствами. Спокойно и гордо шествует сквозь века эта, как говорят, исчезнувшая страна. Но те, кто считает, что она ушла в пески пустынь, растворилась и что даже кости ее народа истлели и превратились в ничто, воистину неправы.

Некогда страна эта воевала, как и другие страны. Ее властители завоевывали соседей, пытаясь расширить свои владения и покорить чужие народы. Но к началу царствования последнего из известных истории царей (истории, дети мои, но не нам) народ этот стал спокоен и нечестолюбив, желая лишь покоя и мира с соседями. И желание это было столь сильно, что оно, словно щит, закрыло от посторонних глаз прекрасную страну. Страна жива и поныне; она и сейчас цветет, развивает искусства и науки, учит своих детей всему, что только есть в этом прекрасном подлунном мире.

— Жива, учитель? Жива и невидима?!

— Да, — кивнул Георгий. — Страна прекрасна, ибо я там бывал. И она невидима, ибо только так ее жители, а их тысячи и тысячи, могут защититься от притязаний соседей, от завоевания и разорения.

— И значит, книги по истории врут?

— О нет, мальчик, книги по истории правдивы. Они просто не могут рассказать то, чего не знают их авторы.

— Но ведь ты это знаешь, уважаемый учитель!

— Знаю и с удовольствием делюсь этим знанием с вами. Ведь вы, мои любимые ученики, не пойдете завтра во главе войска с войной на царство Мероэ, верно? Вам без надобности их земли и сады, реки и дворцы. Вам достаточно знания о том, что они существуют, и, быть может, когда-то вы, чистые сердцем, сможете туда попасть. Ибо дорога к таким, спрятанным от жестокого мира странам, для пытливых умов и сердец открыта всегда.

* * *

Эти слова слышали не только ученики достойного Георгия, но и статуи, что нашли свой приют в прохладной полутьме библиотеки. Быть может, все, что учитель рассказал в этот предвечерний час, было чистой правдой. А может, оно было тем, что мудрый Георгий только считал правдой. Истина бывает намного более удивительной, чем даже самые смелые предположения великого наставника…

Знали это лишь статуи. Должно быть, поэтому так странно улыбались губы каменной красавицы…

 

Свиток первый

— А теперь, мои усердные ученики, — дребезжащий голос почтенного Мустафы окреп, — я поведаю вам одну давнюю легенду.

— Легенду, почтеннейший? — переспросил Мераб, сын визиря и любимый ученик Мустафы.

Только ему, следует сказать честно, мог простить уважаемый учитель столь непочтительное поведение.

— Да, мои невоспитанные слушатели, — с укором в голосе продребезжал Мустафа. — Ибо всю неделю вы были прилежными учениками и усердно изучали сложнейшее строение внутренней логики, что движет сводом законов великой Поднебесной империи. В награду за это я и захотел рассказать вам о Медном городе, заповедном и прекрасном. Город этот отстоит и от империи Син, и от всех остальных стран и полисов на многие тысячи фарсахов. Так гласит легенда.

— Легенда? — вновь непочтительно перебил учителя Мераб. — Тогда, наверное, города этого давно уже нет…

— Мой самый неучтивый из учеников, — дребезжание Мустафы стало чуть громче. — Если о чем-то говорит легенда, это еще не значит, что ее предмет не существует. Более того, это значит, что предмет сей столь необыкновенен, что говорить о нем может лишь сказка, а не скучные летописи или записи в ученической тетради.

«О Аллах, — подумал непочтительный, но любопытный двенадцатилетний Мераб, — если учитель говорит столь громко и столь цветисто… Должно быть, легенда эта и в самом деле необыкновенная».

Юноша решительно отвернулся от окна, за которым купались в солнечном свете глицинии дворцового сада, и сосредоточился на речах наставника.

— Итак, Медный город…

Мустафа замолчал и сделал несколько шагов вдоль стены классной комнаты.

— Пожалуй, я начну так, как начинается сама легенда… Лежит, гласит она, прекрасный Медный город не за горами и долами, не за океанами и морями, а за пределами разума ограниченного и нелюбопытного. Ибо путь туда открыт лишь избранным. Живут в этом удивительном городе люди сильные и смелые, отважные и разумные. Живут они без страха перед будущим, ибо оно им ведомо, живут и без страха перед нищетой, ибо люди эти небедны и щедры. Также неведом жителям Медного города и страх перед врагом, ибо нет у них врагов ни среди людей, ни среди зверей.

О, как захотелось Мерабу в тот же миг оказаться среди жителей этого города! Пройти по его улицам, вслушаться в наверняка неторопливую речь обывателей, ощутить вкус пищи, что готовится их руками… «Должно быть, великое счастье — оказаться тем самым избранным», — подумал юноша. Однако учитель продолжил рассказ и следующие слова не просто удивили, а изумили Мераба, заставив позабыть о мечтах.

— Рассказывают, что дороги в этом городе все сплошь выложены камнем. Но то не простой камень — то огромные самоцветы, обработанные так, чтобы превратились они в яркий и прочный ковер без колдобин и выбоин. Ибо знают жители Медного города, что самое большое богатство в жизни человека не самоцветы или золото, а жизнь, спокойная, несуетная и мудрая; человеку куда больше счастья доставит созерцание детской игры, чем блеск мертвых украшений, а для слуха станут отрадными звуки прекрасной музыки и добрых слов, а не звон сыплющихся монет.

Теперь ученики почтенного Мустафы в голос вздохнули — от зависти, конечно. Ибо ученики царской школы происходили из семей царедворцев, то есть людей небедных, однако стремящихся к тому, чтобы не умолкал в их домах рекомый звон сыплющихся в карман монет и не угасал блеск самоцветных камней на их пальцах и в украшениях чалмы.

— Легенда, мои ученики, говорит также, что ездят по этим удивительным дорогам не повозки, запряженные лошадьми или ослами, ходят по ним не рабы, несущие паланкины. А движутся по дорогам из камней самоцветных самоходные экипажи, и управляют этими экипажами не только мужчины, но и женщины…

Более того, говорят, что женщины в Медном городе, раз уж речь зашла о них, пользуются такими же правами, как и мужчины, что они избирают себе спутников жизни, согласуясь с собственным вкусом, а не следуя лишь повелениям родителей или подсказкам свах, и что девушки вольны учиться и избирать себе профессию наравне с юношами. Женщины города столь же прекрасны, сколь свободны и сильны. И что гармония в семьях творит богатство этого города наравне с мудростью правителей и золотом казны.

Мераб уже готов был задать вопрос, но его опередил Джемал — старший сын начальника дворцовой стражи, юноша, более верящий в силу кулаков, чем разума.

— Но как же, о мудрый учитель, до сих пор обороняется этот город? Должно быть, узнав о его существовании, многие правители мечтали назвать его своим?

— Ты прав, мой друг, многие правители и мечтали об этом, и пытались сделать это. Но ты, как и эти правители, слушал меня не очень внимательно. Ибо я в самом начале рассказа упомянул, что город этот лежит за пределами разума нелюбопытного и ограниченного и путь в Медный город открыт немногим. Но разве воинственного правителя можно назвать человеком любопытным, если он жаден и опирается лишь на силу кулаков и мечей?

— Ты прав, учитель, нельзя назвать…

— Вот поэтому и вязли армии этих правителей в песках пустыни или вонючей жиже болот, рассеивались в горах или вместе с кораблями шли на дно морей, так и не увидев на горизонте стен заповедного Медного города.

Крик муэдзина, призывавшего к дневной молитве, прервал дребезжание Мустафы. Ученики поспешили из класса.

И один лишь Мераб, зажав под мышкой молитвенный коврик, не торопился вслед за приятелями: мысли его сейчас были весьма далеки от молитвы. Лишь слова наставника привели юношу в себя:

— Поторопись, мальчик мой… Второй призыв раздастся через миг.

 

Свиток второй

— Почтенный Мустафа, доволен ли ты своими учениками? — Голос визиря был тих.

— Да, великий визирь. Мои ученики достаточно умны, чтобы понимать ценность знаний, достаточно терпеливы, чтобы изучать то, что им кажется совсем неинтересным…

— Но прилежны ли они?

— Они, мой господин, прилежны, как все дети; конечно, иногда их куда более манит сад за окном, чем мои лекции, но тут уж ничего не попишешь… Иных детей природа не создала.

— Быть может, палки или плети помогут тебе в этом? Или добрая нотация от сурового родителя?

Мустафа усмехнулся. Ибо визирь был отцом Мераба, лучшего из учеников, менее всего нуждающегося в плетях или нотациях.

— Ах, господин мой, тогда ученик запомнит лишь боль и обиду, но не предмет урока… Да, он станет прилежнее с виду, но двигать им будет лишь злость — худший из учителей и советчиков. Что же касается твоего сына, мудрейший…

Визирь улыбнулся.

— О достойный учитель, не о своем сыне я сейчас веду речь. Ибо за сына спокоен: я же вижу, с каким лицом он каждое утро торопится в класс. Беспокоит меня то, что другие твои ученики куда менее усердны и прилежны. И не причинит ли урон казне нашего великого царства их лень и тупость…

— Прошу тебя, умнейший из визирей, не говорить вслух о лени или тупости. Ибо, положа руку на сердце, нужны ли будущему начальнику стражи знания столь же полные, как знания, к примеру, дворцового звездочета, или, о Аллах великий, первого советника визиря, или, прости мне дерзость, самого великого визиря?

— Полагаю, не нужны…

— Вот и я думаю так же. Обучая вместе юношей столь разных, хочу я добиться лишь одного — уважения знаний. Ибо тот, кто уважает знания, уважает и носителя великих истин. И тогда в голову начальника дворцовой стражи не придет сомнение в уместности выбора, поставившего визиря выше советника, а советника выше, к примеру, повара… Ибо мечтаю я об уверенности юношей в том, что своего места можно добиться не деньгами отца или родовыми привилегиями, а лишь собственными знаниями и умениями…

Визирь тяжело вздохнул. Увы, положение дел, о каком мечталось наставнику Мустафе, было весьма далеко от истинного, и зачастую именно тугой кошель отца возводил в высокое кресло сына, а вовсе не «знания и умения», которыми такой сын, ленивый и надменный, не обладал никогда. Но тут же визирь возразил себе сам: ученики почтенного Мустафы по-настоящему уважали друг друга, никогда не позволяя себе обидных слов или состязаний. Каким-то поистине неведомым образом почтенному учителю удавалось воспитать своих учеников именно такими, какими он хотел их видеть: сильными и уверенными, но при этом не спесивыми или надменными.

— А теперь поговорим о моем сыне, учитель. Скажи мне, к чему более, по твоему мнению, склонна его душа?

Мустафа с удивлением воззрился на визиря. Куда уместнее было бы слово «уставился», но говорить так о почтенном учителе визирь не мог заставить себя даже в мыслях.

— Воистину, счастлив этот день… — пробормотал наставник. — Ибо впервые за все те годы, что я учу детей сановников и царедворцев, задает мне отец подобный вопрос.

— Тому есть множество объяснений, мой друг…

— И впервые, о Аллах всесильный и всевидящий, мне довелось услышать, что визирь прекрасной нашей страны называет меня, недостойного, своим другом…

— А уж этому, почтенный Мустафа, объяснение совсем простое, ибо тебе удалось воспитать и меня: я с уважением отношусь к твоим поистине безграничным знаниям.

Собеседники с пониманием посмотрели друг на друга. Нет, визирь прекрасной страны под рукой Аллаха всесильного, цветущей Джетрейи, не был учеником Мустафы. Однако он по достоинству оценил усилия учителя, оценивая успехи его ученика — своего сына Мераба.

— Ну что ж, мудрый отец, — проговорил Мустафа. — О твоем сыне… Юноша успешен во многих сферах знания, более того, я вижу, что ему интересен каждый мой урок…

— Но, быть может, это плохо, почтеннейший? Может быть, мальчик собирает знания так, как другой собирает, к примеру, разноцветные камешки или раковины. Быть может, ему интересен процесс собирания, а не смысл познанного.

— Нет, уважаемый, это не так. Скорее каждый урок переносит мальчика в разные миры. Юноша одарен живым, весьма живым воображением. Мои слова оживляют, как я вижу, целый мир в его разуме. И именно это есть суть его души…

— Прекрасно, если это и в самом деле так. Ибо, уважаемый, задал тебе я этот вопрос не зря. Мой сын, твой любимый ученик, уже неоднократно просил у меня разрешения отправиться в странствие или, быть может, после окончания обучения у тебя, по окончании царской школы, продолжить постижение наук далее в великой Кордове или сырой Сорбонне, в цветущем Бизантии или, о Аллах великий, в далекой стране Син…

— Если ты спрашиваешь у меня, дозволить ли сие твоему сыну, я отвечу: да, дозволить. Но, увы, не могу дать совета, куда лучше отправиться мальчику, ибо сколь ни уважаю я его, но не вижу, чем один путь для него будет лучше другого. Могу лишь сказать, что ты, великий, оказался более чем прилежным учеником, выучившись на ошибках другого визиря, визиря страны Ал-Лат.

О да, молча кивнул визирь, этот урок и он, и многие другие родители мальчишек усвоили быстро и более чем хорошо. Ибо узнать, что именно ты, отец, стал причиной смерти своего сына — урок столь поучительный, что очищает разум не хуже горького перца или дикого полуночного хрена…

Визирь же прекрасной страны Ал-Лат, мудрый человек и прекрасный советник, оказался более чем немудрым отцом, ибо он захотел из младшего сына своего, Хасана, создать новое воплощение себя самого. Создать царедворца и сановника. Должно быть, двигали визирем Рашидом порывы благие, однако в погоне за благим делом не увидел он, что сын его имеет совсем иные склонности, ибо душа мальчика оказалась открыта искусству, но не политике. Отец же видел в рисунках сына лишь неуважение и презрение, а потому решил сына сломать. И сломал бы, если бы за него не заступились старший брат Хасана Бедр-ад-Дин и Валид — первый мудрец царя Темира, властителя страны Ал-Лат, и дед Хасана.

Они уговорили Рашида, и тот позволил сыну отправиться далеко на полуночь, в страну Аштарат, к учителю учителей, великому Георгию. Тот распахнул перед юношей книги и раскрыл весь мир. Однако душа мальчика, душа рисовальщика, была уже поражена неверием и неуважением отца. Юноша столь усердно пытался стать самым лучшим, доказать, что в своем умении он достоин всеобщего восхищения и, в первую очередь, восхищения отцовского, что надорвал свой разум, влюбившись в… статую, и пожелал найти колдуна, который эту статую сможет оживить. Увы, такой колдун, одно из обличий самого Иблиса Проклятого, нашелся без труда, и… юноша сам превратился в камень, сжимая в объятиях каменную возлюбленную. Более того, на следующий день эта двойная статуя неведомо как оказалась у стен дома, принадлежащего глупцу Рашиду. Тот, к своему ужасу, узнал в каменном юноше своего сына. И даже в этот миг великий визирь и несчастный отец не понял, что сам оказался «творцом» столь ужасного каменного изваяния.

Статую разбили на куски, а куски закопали. Но история эта разошлась по миру очень быстро, как всегда разносятся слухи, став для неумных и надменных отцов, не уважающих своих сыновей, поучением и назиданием.

— Благодарю тебя за беседу, мудрейший, — визирь благодарно склонил голову.

— И я, недостойный, благодарю тебя. Ибо знаю теперь, что усилия мои пошли во благо и твоему сыну, и тебе самому.

Вот так была решена судьба Мераба.

Еще долгих четыре года воистину мудрый Мустафа был наставником у сына визиря. И все эти годы он радовался тому, сколь усерден его ученик и сколь открыт знаниям его разум. Но не менее он радовался тому, что судьба умного юноши — не пыльные комнаты, где сидят переписчики дивана, а весь огромный мир, столь прекрасный, сколь это видно разуму пытливому, незашоренному боязнью или гордыней.

 

Свиток третий

Утро для Мераба началось с подарка. Ведь для него новая книга всегда была необыкновенным даром, обещанием нового странствия или нового чуда. Ибо никому и никогда не открывал Мераб своей главной тайны. А тайной этой было поистине волшебное живое воображение: стоило юноше только услышать о новом городе, неведомом чуде или просто прочитать описание странствий каравана, как картинка оживала перед его глазами. Становились слышны голоса людей, ветерок колыхал попоны лошадей или церемониальные плюмажи; звенели девичьи голоса или звучало заунывное пение зурны; под тяжелыми шагами ромейских воинов скрипели драгоценные половицы завоеванных дворцов…

Итак, сегодня Мераб открыл новую книгу. Она повествовала о далекой стране Канагаве, что лежит на самом восходе. Страна эта жила всегда дарами моря, и именно она даровала миру удивительное откровение, рассказав о Великом Морском Змее — охранителе китовых стад и жемчужных отмелей, хозяине морских просторов и защитнике всех тех, кто бороздит моря и океаны на лодочках, лодках и кораблях.

Не прошло и минуты, как исчезли вокруг юноши столбы беседки, увитые плющом. Померк и солнечный день, ибо в стране Канагаве наступал вечер великого праздника весны — дня цветения сакуры.

В полутьме невидимкой вошел Мераб в коридор императорского дворца. Он знал, что впереди — покои принцессы. Чувствовал юноша, что на сердце у девушки неспокойно, что печаль отравляет предвкушение праздника. Когда же прочитал он, что сейчас перед ним предстанет сама прекрасная Ситт Будур, луноликая краса, сердце его забилось сильнее.

Бамбуковые палочки у входа в крытую галерею тихо зазвенели. Это вошла служанка.

— Ее небесное совершенство, императрица Комати, ожидает ваше великолепие у входа в праздничные покои.

Принцесса Будур кивнула.

— Я сейчас появлюсь.

Нежный аромат коснулся ноздрей Мераба — притирания принцессы пахли гарденией и жемчугом. «Аллах всесильный, — пронеслось в голове юноши, — но откуда мне знать, как пахнет жемчуг?»

Однако он твердо знал, что волшебство ее аромата именно в том, что в жемчужный флакон придворный маг налил настойку гардении и цветков сакуры, собранных ровно год назад, в тот день, когда императорские сады покрылись бело-розовыми цветами.

Девушка взяла себя в руки. «Ну что ж, если нельзя отказаться от всей этой суеты, значит, будемиграть в Ледяную Принцессу». Так было в далеком детстве: обидевшись на какое-то наказание, малышка Будур становилась Ледяной Принцессой — печальной, неразговорчивой. Она даже двигалась медленно, словно ее и в самом деле заморозили суровые ветры. Теперь эта старая игра показалась ей настоящим спасением от докучливых женихов, которых наверняка ее заботливые родители собрали в изобилии.

«Эх, малышка, — подумал Мераб, — если бы мы всегда могли делать только то, что нам хочется…»

Книга затягивала. Собственно, это уже была не книга — кремово-желтые страницы, тяжелый переплет, медные застежки, — а окно в иной мир, мир новых запахов, новых голосов, новых красок и — о Аллах! — конечно, чувств и мыслей новых друзей.

«Ну почему они не могут позволить мне жить, как раньше? Почему я должна выбирать себе в мужья какого-то неизвестного, наверняка надутого и глупого принца? Почему я не могу подождать до тех пор, пока не встречу своего единственного?» В душе Ситт Будур начал закипать гнев, но… И из покоев уже вышла Ледяная Принцесса. Шаги ее были легки, за ней, казалось, и в самом деле растекается в теплых сумерках шлейф холода.

Ситт Будур ступила на террасу как раз в тот момент, когда любимые музыкальные инструменты ее матери, кото и сямисэн, заиграли гимн в честь первого цветения. Нежные, тающие в вечерних сумерках звуки словно поднимали принцессу над полом. Будур показалось, что вслед за замирающими звуками уносится ввысь и ее душа.

Но уже через мгновение звуки дуэта растворились в мощном звучании церемониального оркестра. Это зазвучала Кагура — музыкальное подношение, призванное умилостивить божество, приносящее весну на острова Канагавы. Грубоватая и вычурная, Кагура издревле входила в ритуал поклонения императорского двора.

Раньше Ситт Будур видела в этих древних традициях своеобразную красоту, достойную столетий, в течение которых благородный род Фудзивара правил прекрасной страной Канагавой. Но сейчас звуки безжалостно впивались ей в уши, доставляя жестокую боль.

Слезы выступили на глазах девушки. Она мечтала только о том мгновении, когда сможет сбежать с этой ярко освещенной террасы в самом сердце императорского сада, спрятаться в темноте и тишине собственных покоев.

Даже голос матери, самый нежный и любимый голос на свете, приносил Будур невыносимые страдания.

— Что с тобой, девочка? — вполголоса спросила Комати.

Ситт Будур лишь отрицательно покачала головой. Она хотела сказать, что все в порядке, но не могла найти сил произнести хоть слово.

— Тебе нездоровится? Призвать лекаря?

У Будур хватило сил вымолвить:

— Все в порядке, мама.

«Аллах всесильный, как бы мне хотелось, чтобы ты увидела сейчас меня, прекраснейшая! Ведь я здесь, стою рядом с тобой на этом помосте. Ты бы почувствовала мое плечо, поняла, что мне можно будет потом, после церемонии, пожаловаться на твердые узкие гэта, на плотно затянутый пояс оби, на то, что тебя никто не может понять… Клянусь собственной жизнью, я бы тебя понял!»

Императрица Комати посмотрела на мужа. Если бы тот повернул голову в сторону семьи, он бы увидел обеспокоенность на лице жены. Но ритуал предписывал смотреть поверх голов гостей в темнеющее небо. А император всегда (ну, или почти всегда) был приверженцем традиций. Вот потому он ждал, когда отзвенит последняя нота, чтобы поприветствовать гостей и начать празднование.

Ситт Будур тоже посмотрела на отца. И поняла, что ей предстоит выдержать все до конца.

Оркестр отзвучал. Над садом повисла тишина — все ждали слов императора. Они тоже были традиционными. Такэтори повторял их уже множество раз, но сегодня решил изменить привычный ход вещей.

— Радостен вечер праздника сакуры! Ждет нас много добрых дней от сего дня! Как в цветении сакуры видим мы возрождение сил природы, так на сегодняшнем празднике мы станем свидетелями рождения новой ветви императорского древа! Ибо наступил год, когда нашей дочери, Несравненной Красоте Ситт Будур, исполнится семнадцать. Древняя традиция говорит, что дочь императорского дома в этот год выбирает себе жениха. Пусть же силы просыпающейся природы подарят нашей дочери зрение, обостренное любовью!

Ропот пробежал среди гостей. Холодная рука сжала сердце Будур. «О, мой отец! Я последую традиции! Но мое послушание тебя не обрадует».

Ситт Будур кивнула — драгоценные камни в прическе девушки сверкнули недобрым блеском.

Легкие лакированные гэта застучали по доскам помоста, драгоценное фурисоде, расшитое, как велит обычай, цветками сакуры, отразило сотни язычков пламени. Принцесса подошла к отцу, поклонилась ему и повернулась к гостям. Улыбка на лице императрицы Комати увяла, когда она увидела выражение глаз дочери. Но останавливать девушку было поздно: традиция предписывала принцессе сказать свое слово. И Комати поняла, что дочь не пойдет против традиций, но ее послушание станет куда страшнее неповиновения…

В тишине голос Ситт Будур звучал ясно, а слова звенели как льдинки:

— О благородный отец мой, всесильный император! О моя прекрасная мать, заботливая императрица! Свято слово традиций! И в этот праздничный вечер я выберу себе жениха — спутника на долгом жизненном пути!

Комати оглянулась… Лица гостей были красноречивы: одни просто радовались празднику, другие заранее предвкушали победу, третьи прикидывали выгоду от такого брака. И не было только среди молодых мужских лиц ни одного, которое бы светилось любовью. Никому не интересна была Ситт Будур, лишь богатство и положение императора привлекали сюда всех этих принцев, князей, сыновей сановников и наместников… Страх охватил Комати — она поняла, что сейчас произойдет.

А Ситт Будур продолжила:

— Моим мужем станет тот, кто найдет ответ на три загадки, которые я загадаю. Знайте же, гости: верный ответ на каждую из них сможет дать лишь любящее сердце. Холодный разум навсегда ославит говорившего.

«Ах, какая умница! Воистину, прав учитель: нет разума более изощренного, чем женский. Должно быть, красавица, загадки твои будут более чем коварными. Однако, готов спорить, я бы с легкостью разгадал их все…»

Первым понял все император — не зря же его называли светочем и мудрецом: дочь перехитрила его. Но Ситт Будур уже сказала свое слово. И это было слово дочери императора. А потому благородный Такэтори лишь согласно наклонил голову. Молчала и императрица. Она подумала, что дочь нашла лучший выход из положения: она не оспорила слова отца, но выполнит лишь свое желание. Императорская честь спасена. Но какой ценой?..

— Да будет так! — Император возвысил голос. — Воздадим же благодарность Аматэрасу и восславим день, когда в саду расцветает сакура!

И Ситт Будур победно улыбнулась. «Теперь все увидят, что такое честь Ледяной Принцессы! Я не знаю, есть ли в целом мире хоть один юноша с пылким сердцем, который найдет правильный ответ на мои загадки».

 

Свиток четвертый

О, как же захотелось Мерабу крикнуть, что такой человек есть! Что он, юноша, живущий в далекой Джетрейе, которая стоит на самом берегу теплого полуденного океана, готов дать правильный ответ на коварные загадки прекрасной юной принцессы. Что он бы сил своих и, пожалуй, самой жизни не пожалел, чтобы доказать ей, удивительно стойкой и одновременно слабой, всю силу своего чувства.

Мерабу показалось, что девушка вздрогнула. Хотя, быть может, то была дрожь в предвкушении победы, а не испуг от его громких мыслей…

Победно смотрела Будур на гостей. Такое решение ошеломило каждого, кто был в императорском саду. Ветки сакуры, покрытые нежными бело-розовыми цветами, словно живая рама, обрамляли изумленные лица гостей. И шахи с сыновьями, и раджи с многочисленными племянниками, и даже беловолосые конунги, преодолевшие немалый путь, чтобыприветствовать вместе с императорской семьей приход весны — все они ждали иного: возможно, ждали выбора самой принцессы, возможно, того, что император Такэтори сам укажет жениха для дочери. Но не ждали они состязания — состязания не кошельков, а умов. Не думали они и о том, что сыновьям, племянникам, младшим братьям в этот вечер придется самим показывать, чего каждый из них стоит на самом деле.

Да, среди них были и те, кто явно примерял на себя императорское одеяние и не прочь был бы заглянуть в казну страны Канагавы. Были и те, кто званием мог потягаться с самим императором, но желал бы объединения владений. Были и такие, что видели в браке с дочерью императорского дома единственную возможность избежать притязаний соседей…

Не было среди гостей лишь того единственного, кого под цветущие ветки сакуры привела бы любовь к принцессе. Быть может, он не знал о давней традиции рода Фудзивара или спал в этот поздний час, устав от борьбы за хлеб насущный.

— Но вот же я! — воскликнул Мераб. — Меня, меня привела к вам любовь!

Но тут же вынужден был признаться самому себе:

— Меня к вам привела любовь, и это правда. Но правда и то, что это любовь всего лишь к знаниям… К приключениям тела и духа… К миру, который столь необыкновенно прекрасен и столь удивителен.

Не слышала этих слов дочь императора, увы. Быть может, они тронули бы ее сердце, согрели Ледяную Грезу, превратив ее в улыбающуюся красавицу.

Принцесса оглядывала лица собравшихся. Сердце ее стало настоящим сердцем Ледяной Принцессы. А разум очистился от чувств, и лишь холодные мысли складывались в беспощадные слова-ловушки.

— Да приблизятся к трону те, кто хочет в этот праздничный час испытать свою судьбу! Ее небесное великолепие, принцесса Будур, хочет испытать ваши души, ваш разум и ваши чувства.

Слова императора вывели гостей из оцепенения. Сначала робко, а потом все решительнее к помосту стали подходить юноши — наследники властителей и юные властелины. Потом им пришлось чуть отступить, ибо рядом с ними стали и их дядья и старшие братья. Появились среди претендентов на руку принцессы и старцы — возраст сочли они преимуществом в состязании. А выбор принцессы любого из них предоставлял трон, власть и немалое состояние.

Безмолвно смотрела на эту суету Будур. Зрелище казалось ей забавным и постыдным. А потому она повернулась к матери.

— Надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, девочка моя… — только и смогла произнести Комати.

— Мама, если найдется сейчас тот, кто откликнется на мои слова сердцем, а не разумом, страстью, а не жаждой наживы, я охотно назову его своим избранником.

— Но если не найдется такой юноша?

— Значит, я останусь свободной и буду ждать того, кто через год сможет ответить на новые загадки.

— А что будет с самими юношами? Не казнить же нам всех, кто окажется недостоин твоего разума?

— Нет, конечно. Их даже не надо прогонять с праздника. Позор тяжелее любого наказания. А недобрая слава глупца, которого смогла обвести вокруг пальцатощая девчонка с далекого острова, думаю, куда страшнее для будущего властителя.

— «Тощая девчонка с далекого острова». — Мераб попробовал эти слова «на зуб». — Ого, да ты ядовита, красавица, как алый императорский аспид. Хотел бы я посостязаться с тобой… Один Аллах знает, как бы я этого хотел!

— «Тощая девчонка с далекого острова», — повторил император слова дочери и усмехнулся. Это не была добрая усмешка, с которой обычно смотрел он на проделки своей девочки. Так жестко мог ухмыляться лишь изворотливый и утонченный царедворец. — Недобрая слава и в самом деле куда коварнее любого наказания… Она будет следовать за неудачником, словно хвост за хитрой лисицей кицунэ… А ты куда хитрее любой лисицы, девочка моя.

— Нет, отец, я просто благоразумна. Зачем нам скандалы в праздник? Пусть все те, кто привез сюда своих сыновей, племянников и младших братьев, сами убедятся в их никчемности…

— Да будет так. Начинай!

Мераб поразился тому, какой разной может быть улыбка — его изумило то, сколько яда отразилось в изгибе тонких губ императора, сколько смеха, отнюдь не доброго, плескалось в темном взгляде его узких глаз.

Император обвел взглядом тех, кто стоял перед помостом. Да, дочь права. Нет здесь того, кто сможет дать счастье его девочке. Злые и жадные, расчетливые и тупые, лица женихов выражали лишь одно желание: победить любой ценой. Никто не думал сейчас о том, что их соперник — юная и прекрасная принцесса.

Холодно улыбалась и принцесса. Она чувствовала сейчас себя в надежных доспехах разума, которые смогут защитить лучше самых бесстрашных телохранителей.

— Слушайте же мою первую загадку!

Повинуясь едва заметному жесту принцессы, в воздухе растворился аккорд цитры. И девушка высоким голосом нараспев прочитала:

Все роли в мире распределены: Одним — копить богатство и успехи, Другим — коварно создавать помехи, А третьим — наблюдать со стороны… Но не стоит история на месте, И могут измениться роли в пьесе… [2]

— Скажите же, мои гости, о чем говорил великий поэт?

Первым расхохотался сын магараджи. Был он толстым, румяным и самодовольным. Казалось, что он не идет по жизни, а путешествует по щедрому базару, зная цену каждому товару.

— Эта глупая девчонка смеется над нами, братья! Ведь она же сама все и сказала: это представление, что дают в балагане!

— Аллах великий, какой осел… Тут же в самом деле все сказано, — пробормотал Мераб. — Это же человеческая жизнь! Каждый из нас, словно марионетка, пляшет по желанию хозяина балагана, а потом обрывает все нити и делает решающий шаг.

Сын магараджи победно посмотрел по сторонам…

— Нет, это не балаганное представление… — Теперь шаг вперед сделал сын конунга, высокий юноша, напоминающий чудовище и спутанными длинными волосами, и повисшими почти до колен руками. — Эти слова описывают колдовство…

— Сын медведя, ты намерен спорить со мной, наследником Райпура?!

— Нет, толстый бурдюк, я же вижу твою глупость!

Принцесса смотрела на этих двоих с омерзением. Она не повернула головы в сторону родителей, лишь повела в воздухе рукой, словно отгоняя назойливую муху.

«Смотрите же, благородные император и императрица! И кого-то из них я должна была взять в мужья!» Будур безмолвно произнесла эти слова, но Комати их прекрасно расслышала. Так любящее сердце матери без труда читает в душе любимого чада.

Перепалка у подножья помоста грозила перерасти в драку. По движению руки Такэтори у дорожек появились безмолвные дайсё — воины личной императорской охраны. Вид их был устрашающим, а клинки в лунном свете сверкали так грозно, что спорщики разом замолчали.

— Стыдитесь! — Теперь в голосе принцессы звучала насмешка. — Гости императора не ведут себя, как торговцы поношенным тряпьем.

— Но о чем же была твоя загадка, о прекраснейшая?

Это спросил Дзинситиро по прозвищу Басё — младший сын самурая, охранявшего властелина соседних островов, мальчишка лет восьми. Чудом было уже то, что он оказался здесь, среди принцев и наследников. Быть может, сюзерен его отца, достойный Ёситада, относился к малышу, как к сыну. Или, быть может, ему уготована была судьба много интересней той, что желали для него родители и наставники.

— Малыш, неужели ты не понял? Это же жизнь человеческая!

Только к мальчишке Будур могла быть снисходительной.

Тот поклонился с благодарностью. А сам Ёситада досадливо махнул рукой, уходя в сень цветущих деревьев. Он не хотел признать себя побежденным, а потому решил, что не соревноваться за руку принцессы — куда более мудрый поступок.

— И он прав: иметь такую мудрую жену может лишь тот, кто и сам в силах играть в загадки с судьбой.

Конечно, сейчас он, Мераб, готов был сыграть в загадки и с судьбой, и с принцессой, и даже с самим Иблисом Проклятым, сохрани Аллах после такой игры все души мира!

Принцесса Будур предпочла не услышать, что вполголоса пробурчал сын магараджи. Но слова эти услышал воин-дайсё. И сделал еще два шага вперед.

— А теперь, мои гости, я задам вам вторую загадку. Не торопитесь, подумайте, о чем я говорю.

В вечернем воздухе зазвучали слова новой загадки:

— Шутить с ней опасно: разбитая, она может составить несчастье всей жизни; без устали же гонясь за ней, можно прозевать жизнь или из безумного воодушевления принести ее в жертву… Что это, мои мудрые гости?

Сын магараджи счел за благо промолчать… Юный викинг, помедлив, ответил:

— Это страшная рыба, что живет в южных водах. Старики говорили, бывает она так велика, чтосъедает целые селения… Своих жертв она увлекает на дно, и тогда им нет возврата.

— А он в чем-то прав, этот сын конунга. Мечта, ибо это именно она, может увлечь за собой в самые пучины и селения, и народы. Мечта может поглотить душу человека, но может и возвысить. А что же еще придумают твои недалекие женихи, умнейшая?

Будур закрыла лицо руками, чтобы никто не увидел ее язвительной улыбки. Неужели души этих юношей так глухи? Неужели не понимают они, о каких высоких материях говорит сейчас им принцесса?!

Викинг замолчал. А в наступившей тишине опять раздался голос Басё:

— Принцесса, они же не понимают и половины твоих слов. О чем была твоя загадка?

— А как ты думаешь, малыш? — Будур с живым интересом посмотрела на мальчика.

— Я думаю, что это везение…

— Но разве везение можно принести в жертву?

— Не знаю, принцесса. Везение — как ночной ветерок, нельзя поймать… А вот можно ли за ним гоняться…

— Молодец! Я говорила о мечте. Но с этого вечера ты — мой лучший друг. Ты умен, а через несколько лет станешь настоящим принцем — мечтой любой девушки…

— И принцессы?

— Быть может, и принцессы… Расти, малыш!

Сердце принцессы Будур чуть оттаяло. Быть может, это будущий великий поэт… А может быть, и император… Кто знает, какая судьба его ждет!

— А теперь, гости, я задам вам третью загадку. Она будет и сложнее, и проще своих сестер. Не торопитесь, слушайте голос своего разума…

«Зачем я это говорю? Ведь у них есть только одно желание — власть, только одна жажда — нажива, только одна любовь — золото. А разумом им служат счетные книги их казначеев».

И прозвучала под сводами дворца третья загадка:

— Она дает лишь себя и берет лишь от себя. Она ничем не владеет и не хочет, чтобы кто-нибудь владел ею. Ибо она довольствуется лишь самой собой… Не думай, странник, что ты можешь править ее путями, но если она сочтет тебя достойным, то будет направлять твой путь.

Высокий голос Будур отзвенел.

Суровые дайсё тяжелыми взглядами следили за молодыми мужчинами, что стояли сейчас перед императорским помостом. Наконец у сына персидского шаха сдали нервы и он жалобно спросил:

— А сейчас о чем ты говорила? Твои слова слишком мудры для нашего разума…

— О да, глупец, слова эти действительно слишком умны для тех, чей разум спит вечным сном… Умная принцесса говорила о любви. Ибо только любовь движет жизнью всего в этом мире. И стать достойным любви не так просто.

Жаль, что юный Мераб беседовал лишь с книгой. Быть может, если бы он беседовал с самой принцессой, книга бы закончилась совсем иначе.

Или сейчас в прохладе беседки на свет рождался великий мудрец, славе которого дано будет пережить века?..

Будур и представить не могла, сколько сил потребовалось сыну восточного правителя, чтобы признать превосходство женщины.

— Последняя загадка спрашивала о любви. Лишь любовь довольствуется любовью. Настоящая любовь дарит любовь и принимает дар лишь любовный. Но если любовь сочтет тебя достойным, она будет направлять твой путь.

— Ну, это слишком умно для меня, — не выдержал толстяк из Райпура. — Отец, мне не нужна такая жена! Я хочу, чтобы мое слово было в доме самым весомым. А эта…

И тут сын магараджи уперся взглядом в блестящий клинок дайсё. Всякое желание говорить сразу же пропало. И он, переваливаясь, отправился туда, где в ужасе застыл сам магараджа Райпура. Отец ясно представлял, каких бед мог натворить скверный язык его сына. И потому возблагодарил своего многорукого бога за то, что мальчишка вовремя замолчал.

— Что ж, отец мой, — в праздничном воздухе зазвучал решительный голос Будур, — благородный император, и ты, моя прекрасная мать! Я сдержала свое слово! Если бы хоть один из наших гостей смог отгадать мои загадки, я назвала бы его своим мужем. Но их душа спит, а разум замутнен низкими желаниями. И они недостойны дочери императора великой страны Канагавы.

И принцесса спустилась с помоста. Ее шаги вскоре стихли, а гости по-прежнему стояли безмолвно.

 

Свиток пятый

— Аллах всесильный! — Голос отца вернул Мераба из прохлады весеннего вечера в послеполуденный жар лета. — Этот мальчишка опять уединился с книгой!

Юноша вскочил, книга упала на пол и закрылась. Он хотел было начать оправдываться, но увидел, что отец улыбается, что в глазах его прыгают веселые огоньки и суровое восклицание было лишь игрой.

— Мераб, сын мой, — визирь и в самом деле вовсе не сердился. Более того, его радовало усердие сына, ему было лестно, что именно его мальчик вырос столь умным и жадным до знаний. — Прости, что отрываю тебя, но в главные ворота вошло посольство из княжества Райпур. Кроме тебя, лишь один старик толмач знает их удивительный язык. Царь дал свое высочайшее соизволение на твое присутствие и на то, чтобы помочь нашему усталому Али-Ахмету-аге с переводом.

— Слушаю и повинуюсь, — только и смог пробормотать Мераб.

Да, ему было лестно, что отец помнит все, что он умеет, но было, положа руку на сердце, немного боязно — ведь сейчас он впервые должен был переводить… И не слова учителя другому учителю, а слова настоящего посла настоящей далекой державы. Кто знает, к каким тайнам будет он причастен всего через миг!

Действительность, как это часто бывает, оказалась куда скучнее даже самой скромной мечты, и в последующие три часа Мераб не узнал ровным счетом никаких тайн, за исключением, быть может, состояния здоровья магараджи Райпура и его сына, уважаемого принца-магараджи.

Но он, мальчишка Мераб, оправдал доверие отца: перевел все, до самого последнего бормотания самого затюканного писаря посольства, не упустил ни слова и даже — Аллах великий, клянусь, что так и было на самом деле — удостоился целых двух одобрительных кивков самого повелителя.

«Должно быть, — думал визирь, наблюдая за сыном, — время прошло слишком быстро. Я и не заметил, что мальчик вырос и теперь готов стать…»

Вот тут визирь задумался: до сей поры было неясно, кем же готов стать его сын Мераб. Юноша спокойно владел дюжиной языков. Науки о земле и небе, о тайнах, сокрытых в царстве подводном и в царстве подземном, ему давались одинаково легко, и он давно уже превзошел в познаниях наставников царской школы. Увы, даже богатейшая, достойная лишь блистательной Кордовы царская библиотека была для Мераба делом прошлым, равно как и все книжные лавки по обе стороны быстротекущего Потока Судьбы — главной реки столицы великой Джетрейи.

И вновь как страшное напоминание о мудрости и глупости отцовской перед визирем встала двойная статуя целующихся юноши и девушки. Он никогда не видел ее, однако очевидцы столь ярко и страшно описывали это недостойное всякого правоверного зрелище, что представить ужасное изваяние не составляло ни малейшего труда.

— Аллах великий, да пусть он будет хоть метельщиком, хоть водоносом, хоть колдуном!

— О чем ты, достойный визирь? — Голос повелителя, великого халифа Заура, раздался словно ниоткуда.

— О, мой господин, — визирю удалось быстро привести в порядок мысли. — Размышлял я о будущем своего сына…

— Увы, мой друг, размышления отцов далеко не всегда интересны детям. Даже если это размышления о таком предмете, как их, самих детей, будущее. Дети столь редко слушают родителей…

— Однако, мой государь, дело даже не в том, что мой сын не слушает моего совета, а в том, что я и сам не ведаю, какой же совет дать сыну. Ибо знания юноши обширны, и он не выделяет особо ни одну сферу знаний.

— Счастлив ты, мой визирь, имея такого сына!

— Да, мой повелитель, это так. Но вот какое будущее ему избрать — не ведаю.

— Думаю, друг мой, самым разумным будет просто пустить юношу, как лодочку по ручейку… Пусть его несут волны судьбы — они уж точно прибьют его к тому берегу, для которого юноша предназначен самим Аллахом великим.

— Но в чем же будет тогда моя, отцовская, роль в выборе его судьбы?

— В том, воистину неопытный отец, что ты дал ему самому право выбора, вооружив на любой случай всем, что только можно.

Визирь подумал, что это совсем немало — знать и уметь… А еще визирь подумал, что иногда и сам повелитель может дать советнику и мудрецу совет более чем мудрый.

— Я видел, как ярко горели глаза твоего Мераба, когда он беседовал с посольством. Позволим же ему бывать на всех собраниях дивана, присутствовать на встречах со всеми послами.

— О Аллах всесильный и всемилостивый! Но…

— И возьмем с него клятву в том, что ни одного слова он не промолвит вне стен дворца. Это будет и испытанием и, думается мне, неплохим уроком для юного разума. Быть может, так твоему сыну станет проще выбрать.

— Повинуюсь с благодарностью и почтением. Халиф улыбнулся, подумав, что легко быть мудрым, когда речь не идет о собственных детях.

Визирь же, педантично исполняя повеление халифа, следил за тем, чтобы сын его не пропускал ни одного дня в диване, ни одного посольства. И Мераб с удовольствием переводил, вполголоса задавал вопросы второму советнику первого мудреца самого халифа и с не меньшим удовольствием слушал ответы.

И каждый вечер визирь с тревогой всматривался в лицо сына, ожидая, что тот вот-вот взбунтуется. Однако дни проходили за днями, складываясь в месяц, потом в другой, а Мераб так же с радостью принимал на себя все новые и новые обязанности при советниках дивана.

О нет, юноша не лицедействовал! Ему и в самом деле было невероятно интересно, что же происходит в огромном мире и его прекрасной стране. Скупые слова донесений, описания послов складывались в ярчайшую картину, которая каждый день менялась, но не переставала быть завораживающей.

Кроме того, Мераб продолжал учиться. Как раньше он с усердием и пылом изучал многочисленные учебники и рукописи, так сейчас он с тем же старанием читал книги, не поучающие, но повествующие о самой жизни. О нет, Аллах всесильный, это неточно: куда мудрее было бы сказать, что он с каждой новой книгой проживал целую жизнь, странствуя, страдая, умирая и рождаясь с каждой страницей.

Он слушал беседы, которые вели герои повествований, переправлялся вместе с ними через бурлящие весенние реки; он тащился через объятые холодом и укрытые снегами бескрайние полуночные равнины или плыл под натиском ураганов, стремясь отыскать берег, сокровища и потерянную родину… Одним словом, Мераб с каждой новой книгой проживал новую жизнь.

Однако он не просто проживал — он, о Аллах всесильный! иногда и оживлял мир, раскрывающийся перед ним со страниц.

Быть может, Мераб не поверил, если бы ему об этом рассказал кто-то посторонний. Но одним тихим вечером на исходе лета юноша убедился в этом сам.

Тяжелый, как всегда, том с непременными медными застежками на переплете был раскрыт в самом начале повествования…

Любопытный и бесшабашный, как все мальчишки, юный Аладдин встретил удивительного человека на пороге собственного дома.

— Будь осторожен, почтеннейший, — вполголоса проговорил Мераб, едва только увидел, как, одетый во все черное, истощенный страшными магическими упражнениями Инсар-маг ступил на порог гостеприимного дома мастера Салаха.

— Да пребудет над этим благословенным домом милость Аллаха всесильного и всемилостивейшего! — С такими словами переступил магрибинец порог дома отца Аладдина, мастера Салаха.

— Здравствуй, почтенный! Что привело тебя в мой дом?

— Слава, мастер Салах, громкая слава о тебе и тех чудо-безделушках, что творишь ты из золотой проволоки. Даже в самой Басре на базаре говорили мне о том, как они прекрасны. Мастер, что продал мне вот этот перстень, — магрибинец раскрыл ладонь и на ярком солнце засиял синим огнем благородный берилл, — говорил, что выучился этому воистину волшебному искусству, когда был у тебя подмастерьем.

— Входи, почтеннейший. Входи и дай полюбоваться на дело рук моего ученика.

Магрибинец Инсар и мастер Салах устроились в тени дерева рядом с крошечным ключом, что бил в уютном дворике. Так благословил Аллах всемилостивейший мастера за то, что Салах всегда был предан делу, в котором достиг небывалого искусства, и своей семье, которую по сей день уже почти двадцать лет считал самым большим своим сокровищем.

Салах поднес ближе к зрячему глазу перстень и усмехнулся.

— Да, это работа моего ученика, Али. Значит, он все же научился терпению. Но я вижу, что и обманывать почтенных покупателей он тоже научился. Вот здесь у него и проволока грубее, и шов виден. Но для этого надо знать, куда смотреть и что искать. Приятно узнать о благополучии своего ученика.

Мастер на минуту задумался, вернувшись мыслями в те дни, когда Али, сын Мариам и франка Николя, чудом прижившегося в шумном Багдаде, был еще совсем мальчишкой и к тому же не самым усидчивым учеником. Пальцы мастера гладили тончайшее переплетение золотых нитей.

— Ах, лживая лисица! — Мераб не мог не восхититься магрибинцем, ибо нет более короткого пути к сердцу любого человека, чем лесть или похвала, пусть даже и сотню раз заслуженная. Равно нет и более простой дороги к разуму человека в летах, как призвать его вспомнить светлые годы юности. — Клянусь, почтенный мастер, пока ты будешь разглядывать безделушку, этот воистину страшный человек успеет разузнать о тебе, твоей семье и твоем сыне все, не вставая с места.

И, как бы в подтверждение его слов, Инсар-маг кивнул.

Любой, увидев его сейчас, решил бы, что гость просто с любопытством осматривается. И ошибся бы. Магрибинцу в этом мире уже ничто не было интересно. Не занимали его ни красота мира, ни люди, ни тайны Мироздания. Вот и сейчас черный маг Инсар взглядом искал Знаки, которые могли бы ему подсказать, правильно ли он выбрал дом и живет ли Человек Предзнаменования под его кровом.

Посмотрев налево, магрибинец вздрогнул. В загончике у стены меланхолично жевала траву белая коза. «Та ли эта коза, о которой говорил мне сосуд мудрости? Ее ли надо мне опасаться? И почему?» Ответовон пока не знал, но само животное уже было Знаком! И потому Инсар-маг удовлетворенно улыбнулся.

Мастер Салах увидел улыбку гостя и улыбнулся в ответ.

— Благодарю тебя за хорошую весть, добрый человек! Красивый перстень. И камень в нем прекрасный. Воистину такой камень достоин украшать сокровищницу властителя… Или нежную руку красавицы.

— Аллах всесильный… Вот так люди, сидя рядом и говоря на одном языке, совершенно не понимают, что ведут две разных беседы о предметах столь же далеких друг от друга, как звезды и подземелья…

Мераб произнес эти слова едва слышно, должно быть, опасаясь, что магрибский колдун услышит его и поймет, что кто-то видит насквозь его, мага всех магов.

Магрибинец с поклоном принял перстень из рук мастера.

— Чего же ты хочешь? Заказать у меня еще одно украшение, в пару к этому?

— Мастер Али, твой ученик, да подарит ему Аллах милость на долгие годы, говорил мне, что у тебя растет сын.

— Да, это так.

— Говорил мне мастер Али и то, что ты старался учить сына своему искусству, но особых успехов мальчик не достиг.

Салах пожал плечами:

— Аладдин непоседлив, как все мальчишки. Немногим удается, как почтенному мастеру Али, часами спокойно сидеть, сплетая проволочки. Аладдину более по вкусу рассказы о чудесах мира, дальних странах, странствиях. Не зря же он прочитал все книги и свитки в лавке у Мустафы-книжника.

— Вот поэтому я и пришел к тебе. Я собираюсь остаться в прекрасном Багдаде не на один день. И мне нужен смышленый ученик, подмастерье и мальчик на посылках. Я не так богат, чтобы нанимать троих. А твой сын, как говорит весь базар, самый умный юноша из тех, кто ищет свое призвание в этом прекрасном, но жестоком мире. Так говорит базар…

«Воистину, лесть — отличный ключ к любому сердцу…» — вновь повторил Мераб, теперь уже про себя. Он, конечно, не ведал, слышит ли его магрибинец, живой лишь на кремово-желтых пергаментных страницах. Однако все же юноша опасался, что услышать может: разве не видел он, как кривятся в коварной усмешке губы колдуна всякий раз, когда он, Мераб, пытается мысленно вмешаться в ход событий?

— Да будут благословенны твои слова, о путник! Да, мой мальчик умен. — В голосе Салаха зазвучала гордость. — Он и решителен, и смел, и очень настойчив. Пожалуй, единственное, чего не хватает моему Аладдину, — это усидчивости. Но она не была свойственна и мне в те дни, когда я был юн.

— Да, мастер Салах, усидчивость и терпение приходят к нам вместе с прожитыми годами, — согласно кивал черной чалмой маг Инсар.

«Ах ты хитрец! — подумал неспящий Алим, что незримо присутствовал при этом разговоре. — А кого дразнили девчонкой? Кто просиживал ночами над свитками в надежде найти эликсир власти? Кого учителя выгоняли из душной комнаты на солнышко?»

— Да пребудет с тобой, неспящий мудрец, милость всесильного Аллаха! Ты мог бы многое рассказать любому, кто пожелал бы тебя услышать.

И Мераб услышал ответ, который сначала испугал его до задержки дыхания, а потом вселил в сердце такую огромную радость, что юноша едва не пустился в пляс, ибо с ним говорил тот, кто доселе жил лишь на страницах книги, ему ответил тот, кто мог лишь повторять слова, предписанные автором, — это был маг, вырвавшийся из объятий кожаного переплета и плена медных застежек!

— Да, мой мудрый юный друг… Я мог бы многое рассказать, на многое открыть глаза, ведь странствую я, пусть и не по своей воле, с коварным Инсаром столь давно, что почти забыл счет лет! Потеряв тело и возможность странствовать по собственной воле, научился я путешествовать одной только силой мысли. Мне дана способность видеть все и всех в этом мире и во многих иных мирах. Однако, — тут неспящий Алим перешел на шепот, — предпочитаю я следить за Инсаром из ревности и зависти. А еще потому, мой юный друг, что одному мне преотлично видна страшная угроза, которую таит каждый шаг внешне такого мирного и благообразного магрибинца.

Между тем разговор на страницах толстой книги продолжался.

— Но чего же ты хочешь, гость? Почему пришел ко мне? И чему ты хочешь учить моего сына? — Любопытство взяло верх над гостеприимством, и Салах решился задать прямой вопрос.

— Ну что ж, мастер Салах. Ты уже слышал, мне нужен ученик. Ученик именно такой, как твой сын Аладдин. Такой же смелый, решительный. Но приэтом разумный, любящий истории о странствиях и чудесах.

— Ты собираешься в странствие? — перебил гостя мастер. — Мой сын не поедет с тобой!

— О нет, мастер. Совсем наоборот. Я собираюсь осесть в прекрасном и шумном Багдаде, обрести здесь свою судьбу. Аллах всесильный даровал мне знания, много знаний. Я могу толковать сны, варить мази и притирания, я вижу ход судьбы и власть времени… В Великом Магрибе, да будет имя этой страны благословенно во веки веков, меня считали магом. Мне нужен ученик — способный парнишка, знающий все уголки города, сообразительный, ловкий. Но при этом умеющий держать язык за зубами. И если твой ученик Али, да хранит его Аллах великий, говорил правду и ты не собираешься учить сына своему непростому ремеслу, разреши мне взять его в ученики к себе.

— О Аллах, прости, гость, что перебил тебя, не дослушав. Конечно, ты можешь взять моего сына к себе в ученики. Я действительно не собираюсь, более того, я не хочу учить сына своему ремеслу. Для таких неусидчивых и нетерпеливых мальчишек, как Аладдин, кипящее золото может стать убийцей…

Инсар наклонил голову, лишь на миг задержав взгляд на черной повязке Салаха, закрывающей выжженный глаз.

— Ты правильно посмотрел, путник. Даже меня, человека опытного и куда более осторожного, не пощадил Аллах. Зато теперь я хорошо знаю, что золото убивает и калечит не хуже иного неверного.

Инсар приложил ладони к сердцу и поклонился. «Пусть этот кривой думает, что я сочувствую его беде!»

— Ах, юный друг, — голос Алима стал печален. — И вновь ему, в который уж раз, не составило ни малейшего труда заморочить голову хорошему человеку…

— Увы, — кивнул в ответ на слышимые лишь ему слова Мераб, — человек всегда слышит лишь себя и говорит лишь о себе. А потому совсем просто заморочить ему голову… Даже магии иногда для этого не надо, достаточно лишь простой хитрости и велеречивого языка.

— Мудро, — прошелестел Алим. — Более чем мудрая мысль для столь юного разума.

(Воистину, любой, кто взглянул бы со стороны на все, что происходило в тени беседки, поразился бы несказанно: и юноше, что беседует с раскрытой книгой, и словам невидимого собеседника, что витают в нагретом воздухе.)

— Что ж, гость из далекой страны, я согласен, чтобы ты взял в ученики моего сына. Конечно, если на это согласится он сам. Ты уже разговаривал с Аладдином?

— О нет, мастер Салах. Я решил, что мудро будет сначала поговорить с отцом, узнать его планы на собственного сына. Мальчишки порой соглашаются на самые рискованные приключения, не раздумывая и к тому же не спрашивая об этом совета у старших. Теперь же моя душа чиста — ты сам разрешил мне выучить твоего сына моему непростому ремеслу. Значит, пришло время разговора с Аладдином.

Мастер Салах молча поклонился учтивым речам магрибинца.

Что-то в речи этого странного человека во всем черном, в его поведении, даже в том, как он все время оглядывался по сторонам, настораживало мастера. Он уже почти готов был отказать просителю, но решил, что сказать «нет» всегда успеет. А если это судьба мальчишки? Если ему и в самом деле на роду написано стать великим магом? Или великим ученым? Что, если отказом мастер Салах преградит сыну путь и к большой учености, и ко всеобщему уважению?

— Ну почему? — вскричал Мераб. — Почему ты, мастер, не послушал совета своего мудрого сердца и поверил своему разуму? Разве не видно, что перед тобой в образе человеческом восседает враг любого человека, маг, мечтающий о деяниях более чем страшных!

— Малыш, — вновь раздался голос неспящего Алима. — Что ты увидел? Расскажи мне, что смог разглядеть? Что открылось твоему разуму?

Мераб пожал плечами.

— Уважаемый, это же не просто видно, это воистину горит на самом челе мага: ему нужен мальчишка для дел столь черных, сколь и противных любому правоверному! И не в ученики он собрался брать сына мастера, а… Быть может, чтобы вместо себя послать на страшную смерть… Или, Аллах всевидящий! сделать и вовсе жертвой его, мага, коварных планов…

— Каких, каких планов? Что ты видишь? — Непонятная настойчивость мага со страниц книги не смущала Мераба. Он уже и не думал, с кем беседует.

— Должно быть, мечтает маг о власти над душами людскими, противной природе самого человека.

— Пытливый разум… Мудрое сердце. Тебе недостает лишь одного, друг мой, — житейской мудрости. Но она, увы, приходит лишь с годами.

 

Свиток шестой

Беседу Мераба и незримого Алима прервал резкий звук: то хлопнула калитка. Аладдин, как всегда возбужденный, вбежал во дворик.

Мераб смог разглядеть бисеринки пота на лбу юноши и даже расслышать быстрый стук его сердца.

— Матушка, отец! Говорят, на нашем базаре объявился великий колдун! Он дышит пламенем, летает над толпой, в его мешке шевелится гигантская змея! Я даже видел голову этого чудовища!

«О ком толкует мальчишка, Алим? — безмолвно спросил у своего чудо-советчика магрибинец. — Кто смеет летать над толпой?»

«Не бойся, Инсар-маг. Этот человек не станет твоим соперником. Это всего лишь факир из далекого княжества».

«Ничтожный, у меня нет и не может быть соперников! Я великий маг!»

«Конечно, Инсар, ты великий маг. Но почему ты спросил об этом ничтожном фокуснике? Боишься, что он первым найдет Камень?»

«Я ничего не боюсь, червяк!»

Алим, который видел все, что происходило сейчас в доме мастера Салаха, не мог не залюбоваться Аладдином. Вернее, его порадовал тот восторг, который у мальчика вызвало появление факира-шарлатана.

— Смотри, пытливый Мераб, мальчишка и вправду может стать отличным учеником мага. И из него должен выйти толк! Жаль только, что никто не собирается учить Аладдина.

— Это было ясно с самого начала, невидимый мудрец.

— Увы, далеко не всем… Хотя есть способ тебя проверить. Скажи мне, всевидящий юноша, почему перед моим мысленным взором раз за разом встает старая медная лампа? Старая медная лампа в руках у Аладдина…

— Готов спорить, что вся суета как раз из-за этой медной лампы. Более того, готов спорить даже с тобой, мудрейший, что именно в недрах старой лампы таится смерть самого магрибского колдуна.

— Посмотрим, — со смехом проговорил Алим. — Посмотрим…

Мерабу показались эти слова странными. Хотя разве не была странной сама беседа с невидимым порождением книжных страниц?

Мастер Салах неторопливо выпрямился.

— Вот, чужеземец, это мой сын Аладдин. Я согласен, чтобы ты взял его в ученики.

— Осталось только, почтенный мастер, получить на это согласие самого Аладдина, — теплым бархатистым голосом произнес магрибинец.

— В ученики? Отец, но почему я должен идти к кому-то в ученики? Разве не ты будешь моим учителем? Разве не стану я мастером золотых дел?

— О нет, сын, ты же знаешь, мое решение твердо, ты не будешь мастером-ювелиром! Наш почтенный гость, благородный Инсар, да продлит Аллах его жизнь на тысячу жизней, решил обосноваться в нашем прекрасном городе. Он врачеватель, маг и толкователь снов. Ему нужен ученик, не боящийся ничего в этом мире и желающий обрести все знания, которые учитель готов ему передать.

— Врачеватель, батюшка? Толкователь снов?

— Да, толкователь снов. Наш почтенный гость обошел полмира, выучил множество наречий, его знают везде. А теперь он хочет обосноваться здесь. И ты, с твоими фантазиями и жаждой чудес, будешь ему замечательным учеником.

— Повинуюсь, батюшка.

«Откуда мастер знает все это? Неужели я что-то пропустил в их разговоре? — подумал Мераб. — Или Инсар сумел внушить такое уважение? И почему так печален юноша?»

«Потому, мой друг, — ответил Алим, — что человеку дано предчувствие там, где слеп его разум…»

— Почему ты печален, мой ученик? — Голос Инсара-мага стал еще теплее.

— Я не печален, гость. Я озадачен. И мне нужно обдумать все то, что я сейчас узнал.

— Пойдем, мой мальчик. Я хочу, чтобы ты проводил меня до моего нового жилища. Так ты узнаешьдорогу и сможешь задать мне любые вопросы, которые только придут тебе в голову.

— И ты дашь на них ответ, учитель?

— Конечно! Если буду знать ответ, обязательно.

— Ну что ж, учитель, тогда пойдем. Быть может, тебе понадобится сделать какие-то покупки. Говори, я знаю на нашем богатом базаре всех. Мы найдем самые лучшие и при этом самые дешевые товары для твоего непростого ремесла.

Магрибинец, поклонившись, неторопливо вышел на шумную улицу. Следом за ним поспешил и Аладдин. А мастер Салах остался во дворе, удивляясь и внезапному послушанию сына, и той тревоге, что все сильнее терзала его сердце.

— Вот видишь, мой мальчик, и почтенный отец предчувствует недоброе… Он ничего не знает, однако сердце — мудрое и чуткое отцовское сердце — позволяет ему заглянуть в день завтрашний.

— Да, мудрейший, — кивнул Мераб. — К сожалению, люди далеко не всегда прислушиваются к голосу своего сердца…

— Увы, мальчик, ты прав. Однако я посмотрю, что будешь делать ты, став почтенным отцом… Посмотрю, сможешь ли прислушиваться к голосу своих предчувствий. Или, как все прочие отцы и матери, станешь полагаться лишь на голос разума и предписания обычаев.

Мераб рассмеялся.

— До этого еще, думаю, не один десяток лет…

— Что есть несчастные десяток-другой лет по сравнению с вечностью и вечной глупостью?

Вопрос растаял в воздухе, ибо юноша уже жадно переворачивал страницу.

Магрибинец неспешно шествовал по узким улочкам великого города. Аладдин молча шел рядом, удивляясь, сколь быстр этот с виду неспешный шаг.

Первым заговорил, как это ни странно, Инсар-маг. Его уже сжигало нетерпение. Но пока он еще мог этому противиться. Понятно, что он вот-вот обретет Камень Судьбы. Ведь не зря же показалась белая коза, пусть о ней со страхом говорит сосуд мудрости (здесь Мераб явственно услышал смешок неспящего Алима), а звезда Телеат, смилостивившись, подсказала ему имя Человека Предзнаменования. Да и сам Человек Предзнаменования, вернее, мальчишка, уже найден. И более того, Инсару-магу удалось уговорить его стать учеником. В этот, последний раз, все складывается благополучно. К тому же наступает время, предсказанное многими магами и звездочетами мира, — время парада планет. Следующие несколько вечеров будут скрыты от всевидящего глаза Аллаха. Так, во всяком случае, уверяли его учителя в Магрибе. Это будет время, когда силы черные смогут бороться с силами светлыми, бороться на равных. А значит, время, когда Предначертанное может свершиться.

«Вот поэтому была ко мне милостива звезда Телеат! Но где же искать Камень Судьбы? Не на базаре же…»

— Скажи мне, мальчик, знакомы ли тебе холмы там, на полудне, за городской стеной?

— Конечно, учитель. Только это не холмы. Говорят, много столетий назад здесь были каменоломни. Потом о них забыли, земля провалилась… А ветры времени все сровняли с песками пустыни.

«Каменоломни! Конечно! Это могли быть только каменоломни!»

— Что, учитель? Почему это могли быть только каменоломни?

Оказывается, магрибинец произнес последние слова вслух. Произнес, сам не заметив этого.

— Знай же, ученик, что в далеком Магрибе обучался я азам божественной науки, науки о звездах, — начал свой рассказ маг. — В библиотеке нашего учителя, да ниспошлет ему Аллах долгие годы мудрости, я нашел удивительный свиток. В свитке этом рассказывалось о том, что за стеной далекого и прекрасного города, который стоит на великой реке Тигр в двух днях пути от теплого моря, лежат заброшенные каменоломни. Были они некогда не простыми каменоломнями. Добывали там не только камень для домов и мечетей, но и камни, что меняли историю людей и стран…

Магрибинец решил рассказать Аладдину почти всю правду. Вернее, часть правды — ту, что более всего похожа на волшебную сказку и не должна испугать юношу.

— Запомни, Мераб: нет ничего дальше от истины, чем ее часть… Учись, юный мудрец, всегда распознавать ее, полуправду, дабы не стать жертвой самой коварной лжи!

— Говорят, что в те немыслимо далекие годы люди, что брали в руки такие камни, становились сказочно богатыми, необыкновенно мудрыми, почти всесильными. Свиток тот и поведал мне, как найти подобный камень и отличить его от любого другого.

— И как?

— О-о-о, юноша, это целая наука! Там было написано, что камни эти светятся в кромешной тьме. А если их тронет человек, которому этот камень предназначен, вокруг раздастся многоголосое пение. И тот, кто такое пение услышит, сразу поймет, что предначертано ему судьбой. И вот сейчас, когда ты рассказал мне, что эти холмы — заброшенные каменоломни, я вспомнил тот свиток и старую историю.

— А почему ты спросил о холмах? Ну, тех, которые не холмы, а старые обрушившиеся ходы?

— Я подумал, о мой любопытный ученик, что среди этих холмов можно будет разбить лагерь на несколько дней и наблюдать звезды. Говорят, что лучше всего они видны именно с полуденной стороны вашего города.

— Лагерь, учитель? — В голосе Аладдина звучал мальчишеский восторг. — Мы будем всю ночь смотреть на звезды? Считать их? А ты научишь меня различать созвездия?

— О, мой ученик, да ты любопытен! Но, говорят, ты перечитал все книги и свитки в лавке книжника Мустафы. Разве там не было книг о светилах?

— Были, учитель. Это были свитки, привезенные дедом нашего Мустафы, великим путешественником и книжником, из некогда великой Кордовы, свет знаний которой освещает весь мир, что лежит пред глазами Аллаха всемилостивейшего и милосердного. Но это были только книги. А городские огни мешают толком рассмотреть удивительные узоры, в которые складываются строки небесной летописи…

— Ну что ж, я научу тебя читать по звездам, ученик. Но не сейчас. В этот тихий вечер нам с тобойнадо решить, с чего мы начнем обучение. И что будет нашим первым уроком.

— А давай начнем с этого! Ну, со звезд. Ночь только началась, до полуночной стражи времени еще много. Давай прямо сейчас выйдем за полуденные ворота и посмотрим на небо!

— Вот, мой друг, еще один урок: обучись хитрости, которую сейчас применил коварный Инсар. Ведь, по сути, он вынудил мальчишку! Натолкнул его на необходимые слова, и теперь всем будет известно, что не коварный маг увлек юношу в каменоломни, а мальчишка сам уговорил учителя отправиться туда.

— О да, воистину змеиное коварство!

— Нет, мой друг, просто изворотливость человеческого разума: вынуди собеседника первым произнести необходимые тебе слова и просто не противься, соглашайся с тем, что тебе выгодно… Смотри: Аладдин только не подпрыгивает от нетерпения… Он думает, что так его зажег немногословный рассказ магрибинца. На самом же деле нетерпение, что сжигает душу Инсара-мага, передалось юноше.

— Но до полуденных ворот так далеко! — Недовольным голосом, но с радостью в душе сказал Инсар. — Я сегодня целый день был в пути и очень устал.

— До полуденных ворот совсем недалеко. Я знаю короткую дорогу!

Магрибинец с видимой неохотой кивнул.

— Пойдем, ученик. Нам ведь все равно надо будет выбрать место для будущего лагеря.

Аладдин указал рукой вперед.

— Смотри, учитель! Вон там, впереди, каменная лестница. Говорят, она появилась в городе самойпервой. Слышишь, шумит река? Вскоре мы перейдем ее по мосту. И сразу за мостом будут полуденные ворота в город. А вот и стража!

Городская стража удивила магрибинца. Он ожидал увидеть рослых мамлюков — иноземцев на службе у халифа. Но мимо прошли двое мужчин в годах, мирно беседуя. Казалось, они не обращают внимания ни на что вокруг.

— Странные у вас стражники! Старики… Да к тому же безоружные.

— О нет, они вовсе не безоружны: да, они не носят копья или мечи, но руки их сильны, а мастерство духа и тела столь велико, что палки и дубины им ни к чему. А то, что наши стражники немолоды… Есть среди них и молодые. Те чаще несут караул поближе к дворцу халифа.

— Странные порядки…

— Разумные, проверенные. Не удивляйся, учитель. Город наш древний, древние и его традиции. А традиции городской стражи куда древнее нашего Багдада, да хранит его милостью своей Аллах всемогущий!

Магрибинец предпочел промолчать. Сейчас, когда до каменоломен было рукой подать, следовало потерпеть. И не желать могущества большего, чем у бога. Придет еще и его черед, черед Инсара-мага!

— Смотри, учитель, вот и полуденные ворота! Их закрывают в тот час, когда звезда Телеат уходит с небес в свои чертоги, а Небесный Всадник взбирается к зениту.

— И зачем этому мальчишке учитель-звездочет? — Мераб пожал плечами. — Он и сам все прекрасно знает.

— Он лишь повторяет привычные слова, мой друг. Не торопись делать выводы, ведь события только разворачиваются.

Мераб не задался вопросом, с кем разговаривает, — для него незримый собеседник был столь же реален, как босоногий Аладдин, который, приплясывая от нетерпения, тянул высокого и иссушенного чернотой мага в глубину заброшенных каменоломен.

Юноша так и не понял, что действительность и сказка в его мире слились и теперь он мог бы управлять мифом. Хотя, быть может, время для понимания этого еще не пришло…

 

Свиток седьмой

Мераб продолжал чтение. Он увидел полуденные ворота города, что выходили на бесконечную цепь холмов, и отчетливо услышал мысли черного мага:

«Где-то здесь она, Пещера Предначертания. Но как найти ее среди других пещер?»

— Вот, учитель, идем я тебе покажу. Здесь совсем рядом есть вход в каменоломни, правда, он почти обвалился. Но можно проползти на четвереньках. И там огромный зал. Настоящая пещера!

И вдруг холмы вокруг запели на разные голоса: «Пещера, пещера, пещера…»

— Какое странное эхо, правда, учитель?

— Правда, мой мальчик. Я раньше никогда такого не слышал.

И опять Инсар-маг сказал только половину правды. Он действительно никогда такого не слышал. Но сразу понял, что значит этот странный хор: впереди лежала Пещера Предначертания. И теперь он знал, куда идти.

Видно было, что Аладдин прекрасно ориентируется и в пути к пещере, и во всех закоулках полуобрушенных ходов. Магрибинец решил не прибегать к магии без крайней нужды. Кто знает, что станет с Камнем, если он попытается использовать боевое заклинание черных магов? Быть может, он скроется под обвалом. Тогда путь к нему будет отрезан навсегда…

Поэтому Инсар-маг просто следовал за своим юным проводником, ни на шаг не отставая. Согнувшись в три погибели, но не став на четвереньки, добрались путники и до той самой пещеры.

Как Аладдин и говорил, это была старая выработка. Но своды ее были так внушительны, что даже свет факелов, разожженных магической силой магрибинца, не мог рассеять тьму. Он лишь отодвинул ее к углам и стенам. Но где же здесь искать Камень Судьбы?

Инсар-маг несколько минут стоял посреди этого каменного чуда, ошеломленный открывшимся зрелищем. Как это было непохоже на описание в старинных манускриптах! И где тот ход, что освещается старой медной лампой?

Маг поднял вверх руки, чтобы собрать силу камня, которая помогла бы ему открыть тайну. Черные рукава скользнули к плечам, и Аладдин с ужасом увидел, что руки мага черны так же, как и его одеяние.

Мераб вздрогнул. Ибо зрелище рук, словно облитых самыми черными чернилами из далекой страны Син, было более чем страшно. А потому не заметил юноша, что опять заговорил вслух.

— Но ведь магрибинец не чернокожий раб? Что же у него с руками?

И услышал ответ, вновь ему отвечал неспящий Алим — маг, не имеющий тела, но имеющий разум:

— Юный глупый Инсар некогда пытался вызвать из земных недр одно из порождений тьмы — страшного Тифона. Тот явился на зов. Но неумелый маг не смог удержать его в этом мире, да и не знал он, зачем может ему понадобиться чудовище. Рассерженное порождение мрака разъярилось и наказало юного надменного колдуна, дабы в следующий раз он твердо знал, кого и зачем зовет. Увы, Инсар урок усвоил, но не твердо и не полностью.

— Не понимаю, почему Аладдин не сбежал, едва увидев эти ожоги…

— Любопытство, мальчик. Обычное человеческое любопытство. — Если бы у Алима были плечи, он бы пожал ими в недоумении. — Вот смотри, даже сейчас, напуганный, с трясущимися губами, Аладдин все же пытается понять, что за человек перед ним.

— О учитель, — вполголоса проговорил Аладдин, — что у тебя с руками?

— Не бойся, мальчишка, это просто следы одного давнего спора. Вернее, некогда я прибегнул к заклинанию, что вызывает слугу самого Иблиса Проклятого. Тот явился, исполнил мою волю, но оставил вот такое напоминание о себе.

— Для чего же, учитель?

— Для того, чтобы я никогда не забывал о значении слова и принятого решения. И еще о том, чтожелания мага исполняются всегда. Но не всегда это приносит магу пользу… Не отвлекай меня, ученик.

Аладдин поклонился и отошел в сторону. Он еще в дороге удивился тому, как легко магрибинец согласился отправиться в каменоломни. Похоже, что его учитель знает об окрестностях города намного больше, чем говорит. И, похоже, ему, Аладдину, суждена какая-то совсем иная участь. Вовсе не участь ученика, который будет годами корпеть над свитками и искать вместе с учителем рецепты эликсиров…

— Вот, Мераб, видишь, мальчишка предчувствует недоброе. Но, как все люди, считает, что не ему придется сунуть голову в самое пекло. Или надеется на это.

Магрибинец тем временем обходил пещеру по кругу, пытаясь найти еще один ход. Факел, вернее, пламя, схожее с пламенем лампы, он разжег прямо в своей раскрытой ладони. И это было так страшно, что Аладдин, взглянув лишь раз, отвернулся и стал смотреть на камни у себя под ногами. Неверный свет факела плясал на срезах и углах пещеры. Когда-то отсюда вырезали огромные каменные блоки для стен прекрасного Багдада. Рассказывали, что каменоломни эти были так богаты, что камень развозили по всему подлунному миру. Мустафа-книжник говорил, что именно из камня этих каменоломен сложена терраса великого Баальбека… И что чудовищные каменные идолы, украшающие всю черную страну Кемет, тоже.

Аладдин уходил в пещеру все дальше, а она никак не заканчивалась. Юноша оглянулся на магрибинца. Здесь тот казался совсем маленьким…

Пещера тем временем превратилась в коридор, впрочем, достаточно высокий, чтобы идти, выпрямившись в полный рост. Стены по бокам серели в свете факела.

— Учитель, я нашел коридор. Быть может, он выведет нас отсюда.

Магрибинец обернулся на голос мальчишки: «Ну конечно, я должен был просто стоять на месте и ждать, что Человек Предзнаменования найдет нужный ход!»

— Я вижу, мальчик мой, — проговорил маг, догоняя Аладдина.

— Странный какой-то коридор… Смотри, учитель, свет факела отражается от стен так, будто они не сложены из камня, а сделаны из зеркал. Смотри, вот ты, а вот я… Вот твоя черная чалма, а вот моя рука тянется к стене…

— Нет! — в ужасе закричал магрибинец. — Не касайся стен!

— Но почему, учитель? Это же просто камень! Вот смотри, я подхожу…

И Аладдин положил ладонь на блестящую поверхность. Магрибинец застыл, словно окаменевший. Ему показалось, что вдоль коридора прошелестел ветерок — так мог бы удовлетворенно вздохнуть насытившийся лев.

Но юноша как ни в чем не бывало похлопал раскрытой ладонью по стене и пошел по коридору дальше. Только в тех местах, где стен касалась его ладонь, остались черные отпечатки пятерни.

«Да, это он, Человек Предзнаменования! И мы уже близко!»

— Смотри, учитель! Какая красота! Какое удивительное сияние!

Мераб вместе с Аладдином оказался в новой пещере. Она была намного меньше. Стены ее, как и коридора, сияли зеркальным блеском. Пол был усеян камнями странной формы: один напоминал огромное яйцо, другой был похож на ограненный алмаз, третий походил на гигантскую шишку ливанского кедра. У стены, словно сложенный человеческими руками, высился постамент. А на нем… На нем горела старая медная лампа. Огонь был невысоким, ослепительно голубым. Свет его играл в камнях под ногами и отражался неверными бликами в стенах.

Мераб рассмеялся.

— Ты об этой лампе спрашивал меня, мудрый бестелесный маг? Именно она стояла у тебя перед глазами?

В ответ раздался смешок Алима:

— Да, юноша, именно об этой лампе я и говорил.

— Но зачем она магу?

— Нет, магу лампа не нужна. Но именно она, старая медяшка, станет ключом ко всей этой истории.

— Не рассказывай мне об этом, прошу…

И маг кивнул — не было еще в жизни Мераба более странного зрелища, чем кивок бестелесного мага из старой книги.

И вновь юноша не понял, что в силах управлять событиями, о которых повествует книга.

— Где мы, учитель? Что это за место?

— Это Пещера Предначертания… И она куда прекраснее, чем я мог себе представить. Не зря же в воспоминаниях она всегда похожа на дворец. Такой ее описали великие маги, такой ее увидел Сулейман ибн Дауд, мир с ними обоими. И теперь она передо мной!

— Так, значит, ты с самого начала знал, куда мы идем?!

— О нет, мальчик, я всего лишь догадывался.

— Но почему же ты мне ничего не сказал? Я же твой ученик!

— Я сказал, мальчишка, что всего лишь догадывался. Никто в целом мире, даже Аллах всемилостивый, не мог предугадать, что ты сделаешь в следующий миг. Ведь это ты рассказал мне о каменоломнях, ты уговорил меня выйти за городскую стену сегодня ночью, ты провел меня по Коридору Отражений и привел сюда…

— Да, маг, это так. Но что же мы будем делать теперь? Ты будешь меня учить?

— Не так быстро, мальчик, не так быстро. Чтобы начать обучение, я должен знать, какой стороне знания более склонна твоя душа. А для этого мне нужен знак. Тот знак, который может дать только Камень Знаний.

— Ох, лживый лисий язык… — Алим, казалось, любовался коварством Инсара. — И вновь перед тобой, друг мой, половина правды. Есть здесь и Камень Знаний, и Камень Истины. Но не они нужны коварному магрибинцу. Он плетет сеть лжи в надежде, что проснувшиеся подозрения Аладдина опять уснут. Смотри: мальчишка успокоился и с интересом слушает Инсара.

— Вот скажи мне, ученик, что напоминает тебе камень под ногами? Вон тот, у стены?

Аладдин бросил только один взгляд.

— Он похож на горшок для супа.

— А вот этот, темно-серый?

— На свернувшуюся кошку.

— А вот этот?

Внезапно взгляд Аладдина зажегся восторгом.

— Смотри, учитель, вон там, слева от постамента, самый странный камень, какой я только видел!

Камень и в самом деле был необыкновенным. Более всего он напоминал каменного ежа. Грани сросшихся кристаллов играли сиреневым светом, в глубине вспыхивали синие искры. Не успел магрибинец произнести ни слова, как Аладдин уже поднял это чудо и стал вертеть его в руках. От прикосновений пальцев по камню пробегали странные огни. Кроме того, камень словно беззвучно пел.

— Он теплый!..

— Мальчик, дай мне это чудо! Я тоже хочу рассмотреть его.

Аладдин без слов передал магрибинцу огромный кристалл. В руках мага камень заиграл совсем другими цветами: теперь красные и оранжевые искры, словно клочки пламени, пробегали по его граням. Камень и в самом деле был теплым на ощупь, а острые края его не ранили кожу.

Аладдин бродил по пещере, постепенно приближаясь к постаменту со странным светильником. Он старался не смотреть на этот колдовской огонь, старательно разглядывая камни у себя под ногами. Но каждый раз, поднимая глаза, несколько долгих мгновений не мог отвести их от сияния неведомого пламени.

Наконец юноша не выдержал и подошел к лампе совсем близко.

— Смотри, учитель, какой странный огонь. Я подошел совсем близко, но не ощущаю жара. Словно блики солнца на воде… Я могу даже коснуться лампы.

— НЕТ!!! Не смей трогать лампу, мальчишка!

Ужасный вопль магрибинца, отражаясь от стен, казалось, должен был согнуть Аладдина. Но тот лишь недоуменно посмотрел на мага. И в этот миг ладонь его легла на медный бок лампы.

Инсар-маг услышал еще один глубокий удовлетворенный вздох. В свете, что по-прежнему лился из лампы, появился золотой блеск. А блики на стенах стали похожи на солнечных зайчиков. Аладдин взял лампу в руки и принялся с интересом рассматривать.

— Вот это настоящее чудо, учитель! Посмотри, как она прекрасна!

— Негодный мальчишка! Я же велел тебе не трогать лампу! Ты должен был только поднять для меня Камень Судьбы. Больше ты ни для чего не пригоден, червяк!

— Что с тобой, учитель? Почему ты так кричишь?

— «Учитель»? Я не твой учитель и никогда не собирался никого учить.

— Но ты же сам пришел к моему отцу…

— Мне нужно было только одно: чтобы ты привел меня сюда, в Пещеру Предначертания, и поднял для меня Камень Судьбы.

— И все?!

— Ну конечно, глупец из глупцов! Стал бы тратить на тебя время и силы самый могущественный из магов, если бы мог сделать это сам! Ты просто Человек Предзнаменования, крошечный винтик в Машине Мироздания, которую я запустил своей магической силой! Поставь на место лампу, паршивец, и немедленно убирайся отсюда!

— Что это с ним? — Мераб поднял глаза от книги. — Почему вдруг маг стал говорить правду?

— О нет, правду говорить он не стал. Он всего лишь стал меньше лгать. Смотри, как крепко маг прижимает к себе камень. Обрати внимание: красные огни в гранях становятся ярче с каждым его словом. Именно они внушают ему смелость перед Человеком Предзнаменования. Он, глупец, верит, что предсказание сбылось. Да оно и сбылось… Какой-то своей частью.

— Какой-то частью?..

— Ну конечно, человечек… Ибо смыслов у любого изреченного слова столь же много, сколь много песчинок на пляже или звезд в небе. Соединяясь вместе, слова превращаются в Предзнаменование или предостережение, ложь или истину. А тайные смыслы, сплетаясь, становятся сетями для душ — все равно, людей или магов. Так что Инсар просто попал в сети.

— Но откуда ты об этом знаешь? И почему не остановил его? Ведь он твой друг?

— Нет, мальчик, Инсар не друг мне, хотя я вынужден предостерегать его даже в то время, когда больше всего на свете хочу проклясть. Могу просто промолчать. Тебе же я все это рассказываю… Нет, повелитель всех магов, не так… Просто ты меня слышишь, а остальные лишь с любопытством следят за вязью написанных строк, так и не увидев людей за ними. Твой же дар помогает тебе создавать миры и жить в этих мирах.

— Дар?

— Да, юный Мераб, поистине бесценный дар. И ценность его тем более велика, что ты сможешь поставить его на службу целому миру.

Юноша слушал удивительные слова пророчества, однако так и не понял, что маг, живущий лишь на страницах книги, предсказал именно его, Мераба, удивительную судьбу.

Алим же, прячущийся в истории об Инсаре, с удовольствием почувствовал, что его миссия исчерпана: его, Алима, Человек Предзнаменования был перед ним. И, более того, предначертанное свершилось.

Теперь можно было бы и удалиться. Но маг не мог, он был не в силах отказать себе в удовольствии остаться. Теперь его не приковывали к себе пожелтевшие страницы…

«И я смогу остаться с мальчишкой навсегда… Или до тех пор, пока это не прискучит мне… Или пока ему больше не нужны будут мои силы».

Если бы Алим мог, он бы заплясал сейчас на месте. Увы, этого ему дано не было, однако радость невидимого и бестелесного мага от этого меньше не стала.

 

Свиток восьмой

Аладдин, конечно, испугался. Но не настолько, чтобы забыть, что Инсар, будь он хоть трижды магом, всего лишь чужестранец. А потому следует — более того, давно уже пора — окоротить этого страшного иноземца, дабы знал он свое место.

— А если я расскажу все гулям-дари — главному телохранителю халифа?

— Да кто будет слушать тебя, ничтожный? Мало ли что может привидеться мальчишке в пустыне? Но, впрочем, ты навел меня на мудрую мысль…

И магрибинец, положив камень на пол пещеры, начал произносить заклинание.

Но Аладдин не стал ждать, пока магрибинец дочитает его до конца. Он уже бежал по коридору изо всех сил, бежал так, будто за ним гнался сам Иблис Проклятый, чтобы и его руки превратить в такие же черные, иссушенные жаром плети, как у мага.

Вот наконец узкий лаз… Вот показались холмы…

Аладдин вбежал в ворота города за миг до того, как ночная стража закрыла их.

— От кого ты убегаешь, паршивец?

— О мудрый начальник ночной стражи! — Как все мальчишки великого Багдада, Аладдин умел льстить и лебезить с самого первого дня, как начал гулять по городу сам, без взрослых. — Там, среди холмов, какой-то черный человек! У него в руках невиданный посох! Он кричит и грозит, что перебьет весь город.

И приукрашивать правду Аладдин тоже умел отлично.

— Посох, говоришь, — задумчиво проговорил начальник ночной стражи. — А вот что в руках у тебя?

— Это просто старая медная лампа, о почтеннейший. Я поднял ее сразу за воротами. Наверное, кто-то обронил, когда выезжал из нашего прекрасного города. Если хотите, я отдам ее вам.

— Действительно, старая лампа. Оставь ее себе, мальчишка. Мне не нужно старье.

И Аладдин со всех ног бросился домой по хорошо известной ему дороге. Он бежал и чувствовал взгляд черных глаз, что впивался ему в спину между лопаток.

«Нельзя рассказывать об этом ни отцу, ни маме. Они не поверят мне. Но что же сказать им?»

Вот, наконец, и калитка родного дома. И в этот момент пришло озарение.

— Аладдин, мальчик мой, что с тобой? Почему ты такой грязный? Где твой учитель?

— Ох, матушка! На нас напали разбойники! Учителя увезли на старой арбе, а меня выбросили на дорогу.

— Разбойники?! В нашем спокойном городе?

— Нет, отец! Учитель вывел меня через полуночные ворота, начал показывать звезды, а тут они… Их было не меньше сотни.

— Не меньше сотни, говоришь? Тогда об этом должен узнать гулям-дари! Завтра же на рассвете я пойду к нему! А ты сиди дома, путешественник, и ни ногой за ворота!

— Да, отец. — Сейчас повиновение отцу доставило Аладдину огромное наслаждение.

— И учителя твоего надо спасти. Так через какие ворота вы выходили?

И тут Аладдин понял, что заврался. Вбегал-то он через ворота полуденные. И его наверняка запомнил начальник ночной стражи. А потому юноша промолчал, нарочито внимательно разглядывая старую лампу.

Но отец и не ждал ответа.

Тишина вновь поселилась в тихом дворике. Салах, глубоко задумавшись, смотрел в черное небо. И Аладдин на цыпочках отправился к себе, чтобы вновь пережить миг прикосновения к чуду и забыть тот ужас, который гнал его по зеркальному коридору…

— Мераб?!

Голос отца прозвучал прямо над его головой.

— Ох, отец, это ты… — Юноша очнулся. Он все еще был там, был Аладдином, чудом и хитростью избежавшим смерти. Сердце его по-прежнему колотилось, а перед глазами стояли черные руки, сплетенные в замок пальцы и грохочущий по стенам голос колдуна…

— Да что с тобой, сын мой?

— Уже ничего, отец… Я просто зачитался.

— Зачитался… — Визирь нахмурился. Пожалуй, впервые он почувствовал, что его сын может ему врать. — Зачитался, говоришь… Но, в таком случае, куда делись те почтенные люди, которые беседовали с тобой? Я шел к беседке и отчетливо слышал голос какого-то юноши, твой голос и голос какого-то почтенного человека. По выговору, жителя закатных или, быть может, полуденных провинций халифата. Кто это был?

Мераб широко раскрыл глаза:

— Прости меня, отец, но здесь никого не было.

— Сын, не серди меня. Ведь я же слышал…

— Прости меня, добрый мой отец. Но здесь и в самом деле никого не было.

Искреннее недоумение Мераба разозлило визиря не на шутку. Увы, полуденные провинции столь недавно вошли в состав халифата, что выходцы оттуда по-прежнему вызывали подозрение в столице. А если сын сейчас беседовал с лазутчиками…

— Аллах всесильный и всевидящий! — Голос визиря едва не срывался в крик. — Сын, я в последний раз спрашиваю у тебя, с кем ты беседовал в этот час?!

— Отец мой, — Мераб тоже стал говорить громче. — Я в последний раз отвечаю тебе, что здесь был только я и старая книга. Но если моего слова тебе мало, ты можешь спросить у стражников, что стоят вон там, у входа в диван, и там, у выхода из поварни и мыльни. Если моего слова тебе мало, пусть они станут свидетелями моей честности и твоего, отец… прости, заблуждения.

Визирь внимательно проследил за рукой сына, указывающего сначала в сторону дивана, вход в который прекрасно был виден из беседки, а потом и в сторону поварни, рядом с калиткой в которую и в самом деле стоял дюжий стражник, не сводящий сейчас глаз с визиря.

— Аллах всесильный… — уже тише проговорил визирь. — Этот рослый болван пялится на меня так, словно я аппетитная красавица, а не государственный муж.

— Неудивительно, отец, — Мераб усмехнулся верности сравнения. — Не каждый день можно услышать, как всегда спокойный визирь прекрасной нашей Джетрейи кричит, прости меня, как сотня оплешивевших ослов…

— Каких ослов? — Глаза визиря округлились, но сын увидел в них смех, который тот и не собирался скрывать.

— Оплешивевших, батюшка. Внезапно ставших гладкими и стройными, как юные пери.

Визирь расхохотался. Только одному человеку в целом мире удавалось рассмешить его — Мерабу. Ибо только ему одному в голову приходили столь странные и столь иногда забавные, но верные сравнения. Всего на миг визирь представил себе, как может выглядеть осел, умелыми руками цирюльников выбритый до зеркальной гладкости…

— Ох, сын мой… Должно быть, я кричал слишком громко.

— Более чем, отец, — Мераб опустил глаза в показной покорности.

— Однако я отчетливо слышал голоса…

— Отец, говорю тебе столь же отчетливо: здесь никого не было. Любой, кого ты об этом спросишь, может тебе это подтвердить. В беседке только я и старая книга… Должно быть, сегодняшнее злое солнце сыграло с тобой злую шутку.

Глаза Мераба были чисты и честны. Однако червячок сомнения вновь зашевелился в душе визиря.

Алим понял, что пора вмешаться. Всего одного магического усилия хватило ему, чтобы визирь, а вместе с ним и Мераб услышали прямо у входа в диван высокий гортанный голос.

Ни одного слова нельзя было разобрать из речи невидимки. Однако теперь и не надо было.

— Прости меня, сын, — пробормотал визирь, пытаясь разглядеть говорившего. — Должно быть, именно этого человека я и слышал. Но где же он?

И визирь, двумя руками придерживая полы черного мундира, поспешил в сторону дивана, дабы самолично изловить невидимого иноземца.

Мераб пожал плечами. Сегодняшнее поведение отца было более чем удивительно. Однако все же не так удивительно, как его, Мераба, приключение: необыкновенная книга, с которой, оказалось, можно беседовать как с сотней мудрецов.

— О нет, мой друг, — вновь рядом с юношей раздался этот голос. Голос, которым с ним беседовала замечательная книга о приключениях Аладдина-сорвиголовы. — Ты слышал не голос книги, ибо она жива не более, чем минареты на той стороне дворцовой площади. Ты слышал мой голос, голос неспящего Алима, которого ты, юный колдун, силой своего воображения спас из заточения на листах превосходно выделанного пергамента.

— О Аллах всесильный и всевидящий… — Под Мерабом подогнулись колени, и он не столько сел, сколько упал на широкую деревянную скамью, окрашенную черной охрой.

— Чему же ты удивляешься, глупец? Разве не беседовал ты со мной, видя приключения коварного, некогда моего друга Инсара?

— Мне казалось, что я просто читаю книгу… — вмиг севшим голосом ответил Мераб. Он уже понял, что этот бестелесный, но не бессильный голос ему не мерещится.

— Друг мой, — с некоторой долей укоризны произнес Алим, — еще никогда и никто не умел читать книги так, как это делаешь ты. Ибо только твое воображение, живое и могучее, может оживить тех, кто охотится или страдает, спасается или догоняет на страницах книги. Только тебе одному под силу увидеть бисеринки пота на лбу бегущего во весь опор мальчишки, услышать аромат цветов, что растут в саду императора; тебе одному из всех живущих слышны голоса магов, которые, быть может, никогда и не жили на этом свете…

Голос невидимого мага был не менее реален, чем занозистая доска под руками юноши. Однако поверить тому, о чем говорил этот бестелесный голос, Мераб по-прежнему не мог.

— Ну-у, юноша, пора уже принять мои слова как данность. Ты же не удивляешься громкому голосу своего отца или прекрасным глазам матери, тебя не пугает пение сотен птиц в дворцовом зверинце или дуновение прохладного ветерка на закате… Они столь же для тебя естественны, как весь мир вокруг. Так почему же ты пугаешься моих слов?

— Потому что нет в самом твоем голосе ничего естественного… — Губы Мераба еще дрожали, но у него уже хватило сил ответить твердо.

— Ничего естественного, говоришь? — Неспящий Алим проговорил это с отчетливой усмешкой в голосе. — Почему же?

— Никому и никогда еще не удавалось оживить ни мага, ни человека, ни даже самую крохотную тварь, что пользуется покровительством Аллаха всемилостивого и живет лишь на страницах книги. Это всего только слова…

— Это были простые слова, мой юный друг. Были, пока не появился ты… И пока твое воображение не сыграло с тобой столь… злую шутку.

Мераб слышал голос, почти верил словам, но… «почти».

— Глупый юноша, тебе все еще нужны доказательства?

Мераб кивнул.

— Итак, тебе нужны доказательства. Ну, во-первых, вот моя рука касается твоей ладони…

И юноша ощутил прикосновение прохладных, но вполне живых пальцев к своей руке.

— А вот я снимаю и отдаю тебе в руки твою же, недоверчивый мальчишка, любимую чалму.

Словно в дурном сне, ощутил Мераб, как едва заметный ветерок зашевелил его волосы, как в руки сама собой опустилась чалма — та же, что и утром, темно-синяя, украшенная серебряной булавкой с яркой бирюзой.

— Каких же доказательств тебе еще надо, глупец?

— Увы, маг, я и верю тебе, и не верю. И хочу поверить в твои слова, и боюсь.

— Мальчик, ты можешь верить или не верить в само мое существование. А вот тому, что я рассказал о тебе, придется поверить. Ибо вскоре, более чем вскоре, твое воображение позволит заглянуть воистину в неведомые уголки мира… И именно благодаря твоему воображению, пылкому и сильному, свободному и не знающему никаких рамок, вернется к жизни мир, о котором молчат даже самые старые легенды.

— Прости меня, достойнейший…

— Не извиняйся, юный друг мой. Я все понимаю: трудно осознать даже самый первый, ясный, казалось бы, любому, смысл моих слов. Поверить в них непросто, а увериться, что так оно есть на самом деле, и вовсе невероятно. А потому давай мы сейчас уговоримся так: ты просто знаешь, что теперь рядом с тобой есть невидимый советчик. В сложное время тебе не придется самому искать ответы на трудные вопросы. И еще. Ты просто привыкай к тому, что твое воображение есть часть мира, столь же материальная, как крутобокий корабль, что входит сейчас в порт… Или твоя несчастная чалма, которую ты через миг превратишь в тряпку.

Все так же ошарашенный Мераб опустил глаза. Увы, невидимый маг был прав: руки юноши мяли тонкий шелк чалмы и едва не разорвали его на сотню кусочков.

— Должно быть, — пробормотал Мераб, пытаясь надеть чалму, — мне еще долго придется привыкать ко всему этому… А уж поверю ли я в твои слова, невидимый советчик, мне и вовсе неведомо.

— Уже очень скоро, мой друг, тебе будет не до размышлений о таких пустяках. Ибо впереди тебя ждут решительные перемены, для тебя и твоих близких почетные.

— Перемены… — эхом повторил Мераб.

И Алим лишь длинно вздохнул: даже он был удивлен той оторопью, которая все не покидала юношу.

 

Свиток девятый

Крутобокий корабль и в самом деле входил в эти минуты в порт столицы прекрасной Джетрейи. Трюмы его были полны товаров, а каюты — купцов.

Неудивительно, что уже на следующий день базар, обычно нешумный и неторопливый, был полон разноголосого говора и обилен товарами, продавцами и покупателями.

Но кроме тех, кто жил торговлей, привез корабль из воистину далекого Альбиона и путешественников другого толка: когда стемнело, по сходням, стараясь не шуметь, вышла в порт дюжина солдат в теплом ромейском платье. Трижды обошли они вокруг порта, разбившись на группы, добрались до самого дворца и, соединившись, трижды обошли и дворцовые стены по кругу, и площадь перед главными воротами.

Шаги этих людей были не то чтобы вовсе не слышны, а просто заметны лишь тому, кто знал, к чему прислушиваться.

Итак, трижды обойдя вокруг дворца, солдаты вернулись в порт. Они поднялись на корабль и скрылись в тени высоких мачт. Дважды хлопнула дверь капитанской каюты.

— Прощай и ты, уважаемый Али-Аг-Бек…

Далекие звезды могли бы разглядеть, как спустился по сходням высокий, чуть сутулящийся человек, тот самый, что только что прощался с капитаном. Как вслед за ним ушли в порт еще двенадцать человек, вернее, теней в свете немеркнущих, но равнодушных светил.

Вместе со звездами наблюдал за приездом этих более чем странных гостей и неспящий Алим. Он не был стражем, не следил за всем миром, дабы защитить своего освободителя от еще неведомых бед. Нет, он просто наслаждался дарованной свободой.

Быть может, даже неспящий и всевидящий маг не заметил бы странные преображения этих странно одетых и более чем странно ведущих себя людей, если бы процессия не остановилась у ворот дома визиря.

Высокий человек трижды постучал по отполированной до блеска медной пластине. И почти сразу створка ворот отошла в сторону.

— Не кроется ли здесь какое-то злодейство… — пробормотал Алим. О, даже всевидящие маги порой ведут себя как пугливые поварята.

— Приветствую тебя, достойный и уважаемый Анвар!

— Да распрострет над твоей неверной головой Аллах всесильный и всевидящий свою длань, мой друг! — проговорил в ответ визирь, отец Мераба, пропуская перед собой высокого гостя.

«Неужели я стал свидетелем настоящего заговора?» — вновь задал себе вопрос Алим. Он старался уследить сразу за всем в весьма обширном доме визиря и потому пропустил самое начало повествования, которое уже начал полуночный гость достойного визиря.

— …Вот поэтому я и крадусь к тебе под покровом ночи, как самый тайный из тайных лазутчиков, друг мой.

— Понимаю, — кивнул визирь. — Увы, мало чем я могу сейчас помочь тебе, мой неверный друг. И пусть не ведем мы войн ни с франками, ни с готами, ни с ромеями, соперничество, о котором ты упомянул, существует. Оно простирается на полудень и полуночь, от восходных вод до закатных. И если ранее воины и владыки пытались завоевать сушу, то теперь они стараются переиграть друг друга в океанах, стараются первыми завоевать острова и островки, дабы поднять над ними свой флаг и тем наказать соперников, пришедших вторыми.

— Именно так, достойный Анвар, именно так. Мой повелитель поручил мне найти эту страну и водрузить над дворцом ее владыки лабарум или вексиллиум по давнему рыцарскому обычаю. Пусть мне придется пересечь для этого моря и океаны, истоптать сотню пар башмаков, потерять всех солдат или обрести сотню врагов… Но повеление своего монарха я исполнить обязан. Ибо слово, что я некогда дал повелителю, нерушимо, как может быть нерушима океанская скала.

Визирь усмехнулся.

— Должно быть, почтенный Максимус, ты забыл, что морские скалы лишь кажутся нерушимыми. Однако в твердости твоего слова я уже некогда успел убедиться, а потому не будем возносить пустые хвалы, а сразу перейдем к делу. Ибо завтра, когда ты падешь ниц перед моим повелителем, халифом прекрасной Джетрейи, да хранит ее вовеки Аллах всесильный и всевидящий, мы уже должны знать, чего именно просить для тебя. Ибо твоя задача столь же велика, сколь и малопонятна, а повеление, которое погнало тебя в дорогу, сурово.

— О да, уважаемый Анвар, друг моих далеких дней. Именно так.

— Сейчас же, мой добрый Максимус, я приглашаю тебя отведать яств, как это пристало двум старым приятелям. А дела серьезные оставим на утро, ибо под пологом ночи творятся лишь дела, Аллаху неугодные. Дело же наше до утра подождет. Быть может, сон подарит тебе или мне решение непростой твоей задачи.

— Благодарю тебя за приглашение, достойный Анвар. Но мои люди…

— Они уже устроены, Максимус. Каким бы я был хозяином, если бы не позаботился обо всех своих гостях! Тем более столь редких.

Неспящий Алим покинул мирно беседующих приятелей. Он успел убедиться, что никакого заговора ни против трона, ни против Мераба нет. Увы, в этот момент невидимый маг походил более на квочку, озабоченную одинокой тучкой над глупыми желтыми птенцами, чем на мудрого мага. Так бывает иногда: самый уверенный в себе человек, ступив на незнакомую почву, превращается в перепуганного малыша, которого добрая матушка в первый раз отпустила одного погулять.

Миновала ночь. Утро засияло столь беспечно-яркое, как это может быть лишь на самом берегу полуденного океана и лишь в прекрасной, как сон, Джетрейе.

— Воистину, прекрасен каждый день, который дарует нам милостью своей Аллах великий, повелитель всего сущего!

— Да, друг мой, твоя страна прекрасна. Однако не следует ли нам поторопиться?

— Даже торопиться следует медленно, достойный Максимус. Ибо жизнь пролетит мимо, и ты не успеешь насладиться тем, что вообще жил на белом свете. До часа аудиенции у нас еще есть время. Так насладимся же утренней беседой и тем, сколь искусны бывают повара под этим небом.

— О да, — беззлобно ухмыльнулся гость с далекой полуночи. — Порадуемся тому, сколь тучное чрево можно отрастить, ежедневно этим наслаждаясь.

— Хорошего человека, уважаемый, — визирь поднял вверх указательный палец, — должно быть много.

— С этим трудно спорить.

Мераб услышал в саду голоса. Голос отца своего он узнал бы из сотен тысяч голосов, но голос его собеседника был ему незнаком. А потому юноша собирался неспешно, опасаясь потревожить гостя и вызвать отцовское неудовольствие.

— Мераб! — Так кричать мог лишь отец. — Мераб! Мы ждем тебя, сын мой…

— Повинуюсь, — пробормотал юноша скорее для себя. Он, конечно, не пытался соперничать с отцом — зычный голос того был известен всей столице.

— Друг мой, Максимус, позволь представить тебе моего старшего сына, мою гордость.

Мераб поклонился. Всего пары мгновений ему хватило, чтобы оценить гостя: небогатый, но и не бедный, состоящий на службе у повелителя, но не раб, сильный телом и духом.

— Сын мой, это достойный Максимус. В те дни, когда я был чуть старше тебя, доводилось нам делить тяготы сражений и суровые нравы стихий.

— Да пребудет с тобой, достойнейший, милость Аллаха всесильного! — вновь склонил голову юноша. — Я Мераб.

— Здравствуй, мальчик. Твой отец несколько преувеличивает. Однако некогда мы и в самом деле были добрыми друзьями. В те дни, когда чрево твоего уважаемого батюшки было не столь обширно, как, впрочем, и моя плешь…

Мераб понял, что может позволить себе маленькую вольность, и заметил:

— О нет, уважаемый. Это всего лишь стремительно растущий лоб. Мудрость не любит прятаться под шевелюрой.

Максимус расхохотался:

— Увы, мой друг, я бы хотел, чтобы это было так. Но…

С высокого минарета долетел призыв к молитве, и визирь заторопился.

— Возблагодарим же Аллаха всесильного за те дары, какими столь богата наша жизнь. А затем поспешим во дворец, ибо дело наше неотложное.

Он взглянул на сына.

— И ты, мой друг, в этот раз не прячься в беседке. Полагаю, нам пригодятся твои воистину гигантские знания.

— Повинуюсь, — в который уж раз проговорил Мераб.

* * *

Малым зал для утренних аудиенций назвал, должно быть, отчаянный шутник. Ибо зал был вовсе не мал. А висящие вдоль стен драгоценные зеркала, оправленные в порфировые рамы, зрительно делали его еще больше.

Однако сейчас мысли о размерах зала не касались Мераба, так как он, стараясь не дышать, дабы не пропустить ни единого слова, слушал рассказ почтенного Максимуса.

— …столь велики богатства моего господина. Сейчас же им, моим повелителем, движет не жажда наживы, а жажда славы: он решил, что прославить его имя в веках может лишь владычество над какой-нибудь далекой, а лучше легендарной страной. Тебе, великий халиф, ведомо, сколь яро гонит соперничество в поисках неведомых земель вассалов честолюбивых правителей всего мира.

— О да, уважаемый гость, сие ведомо нам.

— Как ведомо и моему властелину. А потому решил он, что глупо искать новый путь в Индию, по примеру наших соседей франков или испанцев. А лучше будет, если я, втайне от всего мира, найду неведомую страну и над стенами ее столицы водружу флаг, доказав всему миру, что только мой властелин достоин править легендой.

— Глупое какое-то желание. — Халиф мог себе позволить и более резкие выражения, но решил сдержаться.

— Я не хочу давать оценки пожеланиям моего господина, — проговорил, гордо выпрямившись, Максимус. — Однако, верный своей присяге, я отправился в дорогу, дабы исполнить его волю.

— Мы понимаем тебя, достойный наш гость.

— Странствие по суше доказало мне, что неведомых земель по эту сторону полуденного океана уже не осталось и лишь на полудень от песков черной страны Кемет могу я найти заповедные страны, более овеянные легендами, чем описанные правдивыми рассказами сотен странников. Вот поэтому и припадаю я к твоим стопам, великий халиф, дабы помог ты снарядить экспедицию, которая способна будет переправиться через Серединное море или пройти в самое сердце неведомого полуденного континента в поисках такой страны. И, быть может, не одной.

Халиф молчал. Он всматривался в лицо иноземца, словно пытаясь понять, не кроется ли за его словами какой-то другой, возможно, более страшный для его страны смысл.

Замолчал и Максимус. Сейчас все, зависящее от него, уже было сделано и произнесено. А потому оставалось лишь ждать решения, как надлежит это делать воину: без суеты и спешки.

— Да будет так, — склонил голову халиф. — Достойный Максимус, наша страна поможет тебе снарядить такую экспедицию. Запас яств, самые сильные воины и быстроходные суда будут найдены для твоей высокой цели. Твоему другу и нашему визирю я повелю приложить к этому все старание.

— Благодарю тебя, великий халиф.

— Однако мы просим тебя, уважаемый наш гость, принять в состав экспедиции нескольких наших подданных, людей знающих и сильных. Дабы, если искомая вами страна будет найдена, малая толика славы в ее открытии досталась и нашей державе…

Халиф улыбнулся: конечно, вовсе не соображения преумножения славы государства двигали им. И визирю, и Максимусу это было понятно. Однако понятно было и другое — это условие, которое не выполнить нельзя.

— И вновь я благодарю тебя, великий халиф. Ибо твое условие для меня великое благо: я и сам хотел, но не мог решиться, чтобы просить у тебя дозволения не только снарядить экспедицию, но и призвать некоторых из твоих подданных.

Вот теперь все формальности были соблюдены, далекий гость получил дозволение на покупку снаряжения, согласившись взамен, что шпионы халифа примкнут к его людям.

Халиф удовлетворенно улыбнулся.

— Не будем долее задерживать тебя, достойнейший наш гость. А тебе, наш мудрый визирь, мы повелеваем во всем помогать нашему гостю и подобрать для него все лучшее, дабы просьба далекого нашего брата, повелителя туманных островов Альбиона, была исполнена наилучшим образом и в кратчайший срок.

Лишь когда закрылись высокие двери малого зала для аудиенций, визирь перестал униженно кланяться. А Максимус, выпрямившись, сказал:

— Удивительно, друг мой, наши правители так непохожи друг на друга и в то же время столь похожи, что иногда отличить одного от другого я могу лишь по одеждам…

— Ты более чем прав, уважаемый. На их плечи давит тяжкий груз ответственности за всю страну.

— А мне почему-то кажется, Анвар, что давит он им не на плечи, а на мозги.

И визирь вынужден был в душе согласиться со своим давним другом: ему тоже так иногда казалось.

 

Свиток десятый

Мераб молчал. Его ошеломил зал для аудиенций, поразила высокая цель гостя и изумили последние слова, которыми обменялись Максимус и его отец.

К счастью, к нему ни разу не обратились, ибо он, увы, не смог бы связать и двух слов. Однако сейчас, когда двери малого приемного зала отсекли ужас и восхищение, юноша ощутил, что здравомыслие начинает возвращаться к нему.

Давние приятели, его отец и Максимус, продолжавшие беседовать едва слышно, обратились к нему.

— Итак, сын мой, — в голосе визиря Мераб явственно услышал горделивые нотки. Юноша понимал, почему отец торжествует: только он, Мераб, мог бы сразу вспомнить и без запинки изложить все легенды, известные в прекрасной Джетрейе. Более того, лишь одному сыну визиря не составляло ни малейшего труда сопоставить все эти мифы с правдивыми описаниями странствий и указать, что в любой из легенд осталось вымыслом, а что нашло свое подтверждение за долгие годы путешествий и торговли.

— Отец мой…

— Теперь настал твой черед. Ты знаешь, сколь огромную задачу пытается решить наш гость, слышал дозволение нашего халифа. Осталось лишь понять, куда следует отправиться уважаемому Максимусу, дабы исполнить повеление своего господина.

«Будь осторожен, Мераб, — услышал юноша голос того, кто вчера назвался „неспящим Алимом“. — Рассуждай вслух, однако старайся все же щадить разум твоего отца и его друга, ведь они всего лишь обыкновенные люди».

«Но разве я не таков?»

«И ты таков, однако у тебя есть советчик, глас которого слышен лишь тебе одному. А у меня, о боги, знаний куда больше, чем могут вместить головы сотни мудрецов. Да и ты, скажу тебе по секрету, знаешь куда больше всего дивана вашей прекрасной страны».

Старшие расценили молчание юноши как размышление и потому не тревожили его. Мераб же, вняв мудрости Алима, и в самом деле стал думать, с чего начать рассказ.

Наконец он решился.

— Прежде чем ответить, батюшка, на твой невысказанный вопрос, я стократно прошу прощения у тебя и твоего друга…

— За что же, Аллах всемилостивый?

— Боюсь, что некоторые мои слова могут ранить самолюбие твоего уважаемого друга. Ибо приказание его повелителя, увы, отдает любовью к славе самого дурного толка. А наш уважаемый гость, верный своему слову, не может отказаться от исполнения этого приказа. Ибо он — человек чести, а его господин, прости мне сто раз мои резкие слова, почтенный Максимус, — настоящий самодур.

Визирь тонко улыбнулся, но ничего не сказал. А его давний приятель лишь кивнул: устами младенца, как известно, глаголет истина. И даже велеречивые царедворцы не могут ничего поделать с этой истиной.

— Благодарю тебя, мой мальчик, — Максимус кивнул. — Ты, увы, просто назвал вещи своими именами, и извиняться здесь не за что.

— Отрадно мне слышать эти слова, почтенный наш гость. И прежде чем мысленно пуститься в далекое странствие, я прошу у моего уважаемого отца дозволения…

— Мераб, откуда такие цветистые слова? — Визирь смотрел на сына с недоумением.

— Должно быть, дворцовые стены, друг мой, — вместо юноши ответил Максимус. — Полагаю, нам следует незамедлительно выйти на свежий воздух. Иначе пустые разговоры затянутся на целый день.

— Ты прав, друг мой юности. — Визирь повернулся к выходу.

Тут Мераб понял, что если не скажет этих слов сейчас, то больше уже возможности произнести их ему не представится.

— И еще, мудрый мой батюшка… Прошу, о нет, воистину я умоляю, чтобы ты, мудрый визирь, отпустил меня в странствие с твоим другом. Как бы много ни рассказал я ему сейчас, все равно это будут жалкие крохи знаний.

Визирь печально улыбнулся:

— Конечно, Мераб, ты отправишься в это странствие вместе с Максимусом. Более того, я собирался сам просить тебя об этом, ибо взять с собой тебя одного равно тому, что нагрузить сотню верблюдов толстенными томами дворцовой библиотеки.

— Так ты не будешь возражать?!

— Мальчик мой, стены дворца давно уже тесны для тебя. Бесспорно, расставание будет для меня болезненным. Однако и необходимым, ибо тебе следует отыскать в этой жизни свой путь, как бы ни хотелось мне и твоей матушке, чтобы ты оставался с нами до седых волос. Увы, родители зачастую эгоистичны и немудры.

— Аллах великий, не все, мой мудрый отец, не все. Я благодарю тебя и повинуюсь твоему приказанию. Итак, почтенный Максимус, теперь тебе придется привыкать к тому, что я отправляюсь с тобой.

Иноземец хмыкнул:

— Сказать по правде, мальчик, я рад этому. Ибо друг мой, как бы ни умолял я его, все равно уже не решится отправиться со мной. А вот ты, молодой и сильный, сможешь быть отличным проводником.

Наконец длинный коридор, что вел к малому церемониальному залу, остался позади. Еще несколько шагов — и перед собеседниками раскинулся великолепный дворцовый сад, наполненный в этот ранний час пением птиц и шумом фонтанов. Ближе к полудню все утихнет, но сейчас все живое радовалось новому дню.

Ноги сами понесли Мераба к привычной беседке, и старшим не оставалось ничего иного, как последовать за ним.

— Итак, мой друг, куда следует нам направить свои стопы?

— Достойный Максимус, — заговорил Мераб. — Все то время, пока мы шли сюда, размышлял я об этом. Ты во многом был прав, ибо страны на полуночь от нас уже хорошо известны, исхожены сотнями ног, изрезаны караванными и торговыми путями… Страны же на полудень — это воистину сторона неизвестная, ибо Великий Южный океан омывает сотни островков, островов и континентов… То же, что находится на полудень от Либии, неизвестно почти никому — пески прибрежной полосы, словно коварное чудовище, поглощают странников. Они пропадают навсегда и нет никаких сведений о том, что может таиться в глубине континента.

Мераб еще заканчивал фразу, однако мысли его были уже далеко. «Но почему сейчас молчит Алим? — пронеслось в его мозгу. — И был ли он на самом деле? А если был, должно быть, испугался моего решения и исчез в поисках тихого уголка, где можно провести остаток дней?»

Раздался смех. Однако Мераб увидел, что смех этот слышен лишь ему, ибо лица отца и достойного Максимуса были спокойны и серьезны.

«Тихого уголка, мальчик? Где можно провести остаток дней… Ох, мой глупый юный друг! Мой остаток дней — вечность, а тихими уголками я уже сыт по горло. Нет, даже по макушку, ибо нет заточения более тихого, чем жизнь среди страниц книги. И если бы не твое поистине оживляющее воображение, так бы и остался я там, забытый всеми. Я просто молчу, дабы услышать твои резоны. А уж потом, если сочту их… неразумными, подсказать, что следует делать на самом деле».

Мераб и обрадовался, и смутился, ибо трудно быть уверенным в своей правоте, если твой, пусть и незримый, собеседник прожил бесконечно долго и знает бесконечно много.

— Это ведомо и в наших краях, друг мой, — спокойно кивнул Максимус.

— Должно быть, в ваших краях также ведомо и то, что черная страна Кемет, ныне наслаждающаяся властью самого Аллаха всесильного и всемилостивого, некогда была страной великой; ее полуденные соседи были поглощены ее южными провинциями, как губка поглощает влагу. Однако, думаю, в ваших краях неведома легенда о стране Мероэ, что лежит на полудень от страны Кемет… Что страна эта, овеянная легендами, жива и по сей день.

— Жива, мой мальчик? Разве не была она занесена песками две тысячи лет назад? Разве не поглотила ее бескрайняя пустыня, наказав ее правителей за надменность и спесь?

Мераб усмехнулся.

— Боюсь, почтеннейший, это твой повелитель некогда будет наказан за надменность и спесь… Ибо ему захотелось власти над легендой. А такого святотатства не потерпит любой бог — ни твой, Максимус, ни Аллах всесильный и всемилостивый.

Максимус лишь кивнул — что толку спорить с истиной?

— Более того, — продолжил Мераб. — Известные мне повествования в один голос твердят, что страна Мероэ, существующая и поныне, спряталась от мира за глупыми легендами и слухами именно для того, чтобы соседи не тревожили ее набегами. Думаю, нам можно было бы поискать именно ее, ибо ни одной другой истории о подобной хитрости я не припоминаю.

— Говорили мне, мальчик мой, что посреди Узкого океана лежит страна, которую населяют неведомые племена, ушедшие вперед столь далеко от нас, что это и представить себе трудно. Быть может, лучше все-таки отправиться в морское странствие?

— Быть может, это и более простое решение, почтеннейший, но, думаю, неверное. Ибо знаю я легенду, что жители этой страны, сочтя свои знания обширными и абсолютными, вознеслись разумом выше богов и те в назидание опустили в пучину их страну… Истинна легенда или ложна, сказать я не могу, однако убить год-другой жизни, дабы убедиться в правдивости ее, мне почему-то не хочется. И потом, даже если легенда не лжет и жители столь мудры, потерпят ли они надменное желание твоего господина? И не убьют ли тебя, едва ты только раскроешь рот, дабы изложить им его повеление?

— Но если лжет твоя, мальчик, легенда о стране Мероэ?

— Если она лжет, мы узнаем это через пару месяцев странствий. Ибо за это время сможем пересечь полуденную Либию до самого Узкого океана.

— Если не сгинем в песках…

— Думается мне, уважаемый Максимус, что гибель в песках ничем не хуже гибели в штормах.

И это была чистая правда.

— Да будет так, мой друг, — примирительно промолвил визирь. — Поначалу, думаю, можно последовать совету моего сына и отправиться на полудень Либии. Если же легендарная страна не отыщется, то вы повернете на полуночь и отправите мне весточку из любого города под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого. Думаю, моей власти хватит, чтобы снарядить флотилию, которая найдет вас в стране Кемет и сможет доставить вас в любое место посреди Узкого океана или даже, Аллах великий, в саму страну Фузан, где живут люди с красной кожей и длинными ножами, обагренными человеческой кровью.

С мудрыми словами визиря первым согласился его друг.

— Да будет так! — кивнул Максимус.

Согласился с этим и Мераб. В решении отца был резон. Хотя… Все то же сомнение терзало юношу.

— Остается лишь узнать, согласятся ли жители далекой страны Мероэ с тем, что теперь какой-то далекий надменный правитель будет называть их легендарную страну своей?

И Максимус промолчал. Ибо он обещал такую страну лишь найти. Но ни малейшего желания заливать ее кровью, дабы добиться вассального согласия и покорного смирения, у мудрого воина не возникало.

«Вам осталась лишь малость, мальчик, — услышал смешок Алима Мераб. — Найти эту страну… А тогда уж и спросите, чего именно желают и на что согласны ее жители».

Воистину, дело было за малым: найти страну-легенду.

 

Свиток одиннадцатый

Повеления халифа прекрасной Джетрейи исполнялись столь быстро, сколь это было вообще возможно. Неудивительно поэтому, что Максимус уже с полдня стал пропадать в лавках и лавчонках, а визирь Анвар, в придачу к поистине гигантскому списку своих обязанностей, присовокупил еще и почетную, но обременительную необходимость во всем Максимусу помогать.

Не скучал и Мераб. Ибо если ему предстояло стать проводником экспедиции и хранилищем разнообразнейших знаний обо всем, что может понадобиться в пути, то следовало эти знания освежить.

Вновь распахнулись двери дворцовой библиотеки, которая могла бы посоперничать с библиотекой самого кордовского университета. Вновь руки юноши стали переворачивать страницы летописей и истрепанных путевых дневников.

Восстанавливать позабытые знания было юноше тем более интересно, что теперь сухие слова заметок разных странников обогащались интересными комментариями неспящего Алима — невидимого и бестелесного мага. Однако маг, украшая повествования, все же утверждал, что одних лишь путевых заметок и слов его, Алима, недостаточно для успешного похода.

— Мальчик, — бурчал Алим всякий раз, когда юноша с натугой раскрывал очередной огромный том. — Сколько бы ты ни читал, всего не запомнишь, ибо это вне возможностей человеческих. За годы, что прошли после описываемого странствия, местность могла до неузнаваемости измениться, тем более там, где реки пересыхают, а барханы странствуют по бескрайним просторам, словно усердные верблюды.

— Однако горы, о мудрец, полагаю, не странствуют…

— Нет, — со смешком соглашался Алим. — Горы остаются на местах, указанных Аллахом милостивым.

Каждый раз, когда Алим смеялся, Мераб ощущал странную щекотку, которая возникала, казалось, прямо в его голове.

— Значит, все же в моих штудиях сейчас есть смысл.

— Да, малыш, смысл есть. Однако я прошу тебя… Нет, я настаиваю, чтобы ты, следя за странствиями других, не забывал развивать и собственный удивительный дар. Раз уж мне с твоей помощью удалось покинуть темницу на страницах книги, то и другими пленниками страниц ты сможешь управлять… Вероятно, не столь легко, но, однако…

И как-то раз, уже на закате, Мераб решил поддаться на уговоры мага. Быть может, чтобы доказать ему, что никаких особых дарований у него, сына визиря, нет. Или, о Аллах, может быть, убедиться самому, что незримый и неспящий Алим вновь оказался прав.

Юноша взял в руки книгу, которая рассказывала о судьбе двух семей небольшого городка, и погрузился в чтение. Всего нескольких строк хватило, чтобы перед ним ожили герои повествования, заблестели их живые глаза, зазвучали голоса, а дворик заполнили запахи, шарканье ног, пение птиц и девичий смех.

— А теперь, друг мой, — голос Алима вторгся в события столь резко, что Мераб вздрогнул, — сделай еще одно мысленное усилие: заставь, например, этого усталого почтенного Нур-ад-Дина… Ну, например, пасть на колени перед своей возлюбленной.

— Пасть на колени?

— Ну, или хотя бы… пусть он услышит не аромат пекущихся лепешек, а запах горящего дерева… Пусть подумает, что у его любимой в доме пожар.

Мераб пожал плечами. Он уже был готов поверить во что угодно, однако между «поверить» и «осуществить» есть все же некоторая разница. Итак, юноша оторвался от чтения и, сделав непонятное ему самому усилие мысли, представил, как пахнет горящее дерево, как сгущаются черные клубы дыма, поднимаясь высоко в небо, как больно становится душе, когда она ощущает горечь утраты…

К его удивлению, почтенный Нур-ад-Дин, который всего мгновение назад беседовал с приказчиком на страницах книги, вздрогнул и… Бросился искать сосуд, куда можно было бы набрать побольше воды, дабы спасти любимую, погибающую в огне.

Ничего не подозревающая его мечта в эти мгновения, конечно, в огне вовсе не погибала, напротив, воспоминания увлекли ее в далекие дни молодости…

Вернувшись мыслями из тех давно прошедших дней, Мариам улыбалась чуть печально. Это воспоминание словно пролило целительный бальзам на измученную тоской душу. Словно из-за порога ее муж простился с ней, забрав боль и дав долгожданный покой. Пальцы сплетали тонкие кожаные ремешки, душа отдыхала.

И тут Мераб не поверил своим глазам: под его взглядом строки менялись… И вот уже книга повествовала о том, что придумал юноша. А люди, о которых говорилось в книге и которые живыми представали перед взором Мераба, начали совершать невиданные поступки.

И в этот миг на Мариам обрушился водопад. Она вскочила, пытаясь понять, откуда взялись эти потоки воды, и увидела почтенного Нур-ад-Дина, который сжимал в руках теперь уже пустое ведро.

— Аллах всесильный, Нур-ад-Дин! Что ты делаешь, безумец?!

— Я спасаю тебя из пожара, глупая женщина!

— О Аллах, неужели все это совершил я?!

Холод ужаса сковал пальцы Мераба. Он следил за тем, что теперь происходит с героями истории и… И задавался вопросом, что они будут делать дальше.

— Это ты глуп, уважаемый! — закричала на Нур-ад-Дина рассерженная Мариам. — Разве ты не видишь, что в этом доме ничего не горит?

Нур-ад-Дин огляделся по сторонам. Действительно, вокруг царили чистота и спокойствие.

— Но я же видел черный дым, что поднимался к самым верхушкам тополей отсюда, из твоего двора! Мне показалось, что я слышу и запах паленого, словно горят ковры или занавеси.

Мариам было неуютно в насквозь промокшей одежде. Она мечтала укрыться в своих покоях, чтобы переодеться и привести себя в порядок, но изумление на лице давнего друга было таким неподдельным, что почтенная женщина медлила.

Не мог прийти в себя и Нур-ад-Дин. Увидев черный дым, услышав сухое потрескивание разгорающегося пламени, он, словно обезумевший, бросился спасать единственную женщину в мире, которой дорожил. «Только бы успеть», — бормотал он. Ему показалось, что весь двор закрыли черные клубы дыма, словно горели дорожки, устилавшие каменные плиты до самой калитки.

Сейчас же, придя в себя после этой безумной паники, Нур-ад-Дин не мог понять, откуда же взялся пугающий черный дым, столбом поднимавшийся в небо, и почему он слышал треск огня, хотя ничего не горело.

— Должно быть, добрый мой друг, тебе все это лишь привиделось.

— Быть может, и так… — неуверенно ответил Нур-ад-Дин.

Алим хохотал.

— Мальчик мой, да ты к тому же еще и коварен! Как джинн, воистину. Ну что ж, посмотрим, что будет дальше.

— Посмотрим, уважаемый… — прошептал Мераб. Ему было одновременно и до одури страшно, и невыразимо любопытно: что будут делать герои истории теперь, когда он своей волей вмешался в ход событий.

Мариам все настойчивее подталкивала его к калитке. Но Нур-ад-Дин по-прежнему медлил и пытался понять, что же так напугало его.

Наконец женщине надоело разглядывать озадаченную физиономию нежданного спасителя, который, казалось, вовсе не собирался покидать ее дом.

— Добрый мой друг, — с едва заметной иронией проговорила Мариам, — я оставлю тебя на несколько минут. Мне нужно сменить одежду и вывесить ее просушиться. Ибо ведро, которое ты наполнил, было воистину большим, а вода — невероятно мокрой.

Нур-ад-Дин усмехнулся.

— Прости меня, добрая женщина! Мой испуг был и куда больше этого ведра, и куда совершеннее воистину совершенно мокрой воды.

Мариам кивнула и наконец удалилась к себе. Пока она меняла платье, закалывала на голове тонкую газовую шаль, вывешивала на просушку действительно мокрое платье, Нур-ад-Дин ходил по двору и осматривался. Он пытался понять, что же горело и почему черный дым так напугал его.

Но все было спокойно. Вымокший полусплетенный кушак лежал именно там, где упал. Едва заметно шумела листва тополя, где-то за дувалом запоздало запел петух. Солнце грозило вот-вот уйти за горизонт.

— Но, Аллах всесильный, что же здесь могло гореть? Что?!

— И что же, мой коварный друг, могло гореть?

— Не знаю, почтенный Алим. Пока не знаю. Быть может, лепешки… Хотя у такой хозяйки лепешки сгореть не могут.

— Ну, вот мы это и проверим, мой мальчик.

Ответа на свой недоуменный вопрос Нур-ад-Дин не находил. Он готов был уже признать, что ему это все лишь померещилось, и в этот момент легкий аромат пощекотал ему ноздри.

— О повелитель правоверных! О Аллах всемилостивый! Эта женщина глупо подшутила надо мной!

Нур-ад-Дин кинулся к печи в углу двора и стал разбрасывать сложенные дрова. Не найдя ничего необычного, он сел рядом с тем, что осталось от поленницы, и принялся грозно сверлить взглядом дверь на женскую половину дома. Словно почувствовав этот взгляд, Мариам вышла во дворик.

— Это ты, о хитрейшая из хитрых, решила подшутить над Нур-ад-Дином?

— Я?!

Удивлению Мариам не было предела. К тому же уверенность Нур-ад-Дина начинала женщину понемногу сердить. Пока лишь сердить. Но где та грань, за которой раздражение может перерасти в гнев или обиду?

— Ну конечно, ты! Ибо ты что-то печешь! А значит, ты положила в печку мокрые поленья, дым от которых я и принял за пожар.

— О безголовый мужчина! Покажи мне хоть одно мокрое полено! Мой усердный сын, мой мальчик, никогда не приносит матери сырых поленьев. Ибо мой труд он ценит более чем высоко!

Нур-ад-Дин в глубине души вынужден был признать, что Мариам права: дрова были сухими, а поленница сложена и укрыта столь аккуратно, что сделать это действительно могли только любящие и умелые руки.

— Но тогда почему из твоей печи валил черный дым?

— Аллах всесильный! Из моей печи никогда не валил черный дым! Ибо все это время я была здесь, рядом. И мои лепешки никогда не сгорали до черноты.

Нур-ад-Дин позволил себе улыбнуться. Ибо он услышал запах, который не спутать ни с чем: запах подгорающего теста.

— И нечему здесь улыбаться. Да-да, я знаю, что говорю!

— Так все же это были лепешки?

— О нет, конечно, не лепешки! Глупцу так и не удастся понять, что вызвало у него такой страх.

— Быть может, мальчик, ты еще не придумал, что это было?

— И не придумал, уважаемый, и придумывать не хочу. Скажу тебе по секрету: мне невыразимо страшно. И в то же время я готов петь, ибо душа моя ликует.

— Так убедимся же, что именно твое, воистину не связанное никакими границами воображение изменило ход событий.

Мариам едва не сорвалась на крик. Она была почти оскорблена: ее, столь опытную хозяйку, лучший друг семьи, от чего оскорбление еще ужаснее, обвинил в том, что она не может испечь простых лепешек! Обвинил в том, что ее лепешки сгорели!

Увы, лепешки действительно подгорали. Лишь гнев мешал Мариам услышать этот ужасный для любой уважающей себя хозяйки запах.

И чем больше гневалась Мариам, тем шире улыбался Нур-ад-Дин. Улыбался тому, что, пусть в мелочи, но оказался прав. И тому, о Аллах, как же признаться в этом самому себе, что сейчас Мариам, его давняя знакомая Мариам, была удивительно хороша! Гнев ее даже омолодил.

«Аллах всесильный, — подумал Нур-ад-Дин с некоторым раскаянием, — что значит „омолодил“? Да она просто совсем молодая женщина! Молодая и такая прекрасная! Почему я решил, что она старуха?»

— И этот человек еще смеет улыбаться мне в лицо! Он назвал меня плохой хозяйкой! Да будут свидетелями моих слов и небо над головой, и тополь у стены, и сами стены этого дома! Никогда у меня еще не сгорали лепешки, никогда они не превращались в…

И тут сама Мариам услышала предательский запах. Увы, сегодня это случилось… Черная корочка, должно быть, уже появилась…

Вскрикнув, почтенная женщина бросилась к печи и начала лихорадочно вытаскивать оттуда лепешки. К величайшему разочарованию Нур-ад-Дина, они были удивительно хороши и румяны. Ни пригоревшей корочки, ни черных пятен на аппетитных боках лакомства, до которого он сам был великим охотником, а Мариам — непревзойденной мастерицей.

— Я же говорила! — торжествующе воскликнула она. — Чтобы у меня подгорели лепешки? Да этого просто быть не может! Такого не допустит и сам Аллах всесильный и всемилостивый!

— Он так и останется в неведении, мой друг?

— Должно быть… Мне отчего-то не хочется, чтобы удивительным видениям этого почтенного человека нашлось обыденное объяснение. Уж если чудеса случаются, то пусть будут настоящими.

— Пусть, мой друг… — В голосе мага отчетливо слышна была улыбка. Так, должно быть, может улыбаться учитель успехам своего усердного ученика.

Нур-ад-Дин удрученно склонил голову. Сейчас его паника казалась ему еще более нелепой. Но, увы, объяснения ей он все так же найти не мог. И предстояло еще объясниться с уважаемой Мариам… И, конечно, извиниться перед ней.

Причем, извиниться не единожды. Ибо платье ее было мокрым от ворота до подола — он, Нур-ад-Дин, не пожалел воды для спасения уважаемой ханым; кроме того, он, неуклюжий глупец, поставил под сомнение честь Мариам как хозяйки, что было — о, с этим не может не согласиться любой опытный мужчина! — провинностью куда более тяжкой, чем даже сотня ведер воды.

Почтенный купец склонил голову, прикидывая, с чего начать разговор. Мариам, уперев руки в бока, сверлила его насмешливым взглядом.

— Аллах всесильный и всемилостивый! — воскликнула почтенная вдова. — Ну какой ты неловкий, Нур-ад-Дин! Вбежал, облил меня водой, оставил открытой калитку… А если бы какой-нибудь лихой человек воспользовался этим?

— Я бы защитил тебя, несравненная! — пробормотал Нур-ад-Дин. Что-то в голосе Мариам подсказало ему, что она не очень сердится на своего нежданного спасителя.

— О, не сомневаюсь. Должно быть, еще более рьяно, чем от пожара. Надеюсь, что жива бы я все-таки осталась. Но и только… Хотя и за это стоило бы благодарить Аллаха всесильного и всемилостивого.

— Ты меня делаешь истинным чудовищем, незабвенная, — робко заметил Нур-ад-Дин, поднимая голову. Он увидел, что Мариам не сердится, что в ееглазах больше смеха, чем гнева, и потому чуть осмелел. — Разве мог бы я поднять руку на столь прекрасную женщину?

— О, если бы считал, что этим сможешь защитить ее… Ведь смог же ты едва не утопить меня, защищая от несуществующего пожара!

— Прости меня, добрейшая из женщин. Я столь сильно за тебя перепугался, что почти не помнил себя.

Мариам вздохнула и нежно посмотрела на своего спасителя.

— Я вовсе не сержусь на тебя, добрый мой Нур-ад-Дин. Более того, я даже благодарна тебе. Ибо ты, сам того не желая, вернул меня на землю из прекрасных грез. Кто знает, что стало бы со мной, задержись я там на миг дольше!

Нур-ад-Дин просиял.

— О счастье! Ты не сердишься — и твой почтительный раб счастлив! Но… прости меня, прекраснейшая, быть может, это непозволительная вольность…

— Говори уж, — махнула рукой Мариам, — я и в самом деле не сержусь. Не рассержусь, должно быть, и на неумные слова…

Нур-ад-Дин поклонился. А потом, подняв голову, спросил:

— О, если это и в самом деле так, то не будешь ли столь гостеприимна, чтобы угостить меня такими прекрасными лепешками?

Мариам рассмеялась.

— О, мой добрый друг и всегда желанный гость! Я буду даже более гостеприимна: накормлю тебя разными вкусными вещами, а не только свежимилепешками. А если ты пришлешь ко мне завтра свою дочь, я расскажу ей, что и как следует готовить.

— Благодарю тебя, — качнул чалмой Нур-ад-Дин. — Но тогда, о лучшая из женщин, не забудь ей сказать, сколько ведер воды должен принести с собой мужчина, чтобы получить столь изысканные лакомства.

Мариам рассмеялась и увлекла его в дом — там было и прохладнее, и уютнее.

— Но что же будет дальше, мой друг?

— Полагаю, уважаемый Алим, последуют новые чудеса. Например, почти взрослый сын почтенной ханым решит вымыть посуду…

— Нет, такого я представить себе не могу.

Да и как мог себе такое представить невидимый маг, чтобы мужчина и женщина в доме поменялись местами?! Чтобы юноша не упражнялся с мечами или с колдовским зельем, а опустился до черной женской работы? Воистину, если бы такое произошло наяву, то он, неспящий Алим, решил бы, что мир перевернулся и люди теперь будут ходить по небу.

 

Свиток двенадцатый

— Ну, так смотри же!

Мераб чувствовал себя настоящим волшебником — не дешевым ярмарочным шутом, нет, настоящим повелителем миров. Поистине, это было пьянящее, кружащее голову ощущение!

Он представил себе, как взрослый сын почтенной ханым, тоже именуемый Нур-ад-Дином, входит в дом после тяжкого дня, проведенного на шумном базаре…

Мать, и это было первое чудо, не ждала его прямо у калитки, прислушиваясь к шагам на улице. Более того, ее и вовсе не было во дворике. Зато на месте, где обычно стояла лаковая скамеечка, украшенная узором из цветущих маков, сейчас разлилась огромная лужа воды, а скамеечка, словно безумный кораблик, тихо покачивалась на ее поверхности…

«О Аллах всесильный, — пронеслось в голове Мераба, — почему именно кораблик? Должно быть, мысли о скором нашем отъезде все же не дают мне покоя. Однако что будет делать Нур-ад-Дин теперь, когда его мир неузнаваемо изменился?»

Удивило Нур-ад-Дина и то, что печка, обычно весело гудящая пламенем, сейчас тиха и холодна. Неужели матушка столь заболталась с приятельницами, что еще не вернулась домой? Но как же такое может быть?!

Словно подслушав эти недоуменные мысли сына, Мариам появилась прямо перед его носом. О нет, она не возникла ниоткуда, словно призрак. Просто юноша совсем забыл, что в доме есть подпол и что он глубок и хранит превеликое множество нужных хозяйке мелочей. Вот из этого люка и появилась уважаемая Мариам-ханым.

И тут Нур-ад-Дина ожидало второе чудо: его мать улыбалась. Более того, она сменила свое обычное темное строгое платье не более светлое и яркое, к тому же повязав узорчатую шаль необыкновенной красоты, которую его отец, уважаемый Абусамад, подарил жене незадолго до своей смерти.

— Мой мальчик, угомонись ненадолго. Не придумывай новые чудеса, пусть эти уважаемые люди разберутся с изменениями, что уже произошли в их жизни.

— Достойнейший маг, я ничего не выдумываю, более того, я всего лишь с интересом слежу за этими людьми. Ибо никому в целом мире не дано придумать то, что может происходить в жизни обычных людей… Ну, пусть не каждый день. Убедись сам.

— О, матушка, как ты хороша! — вырвалось у юноши. И Мариам поняла, что это чистая правда, ибо глаза сына светились такой радостью, какую невозможно изобразить даже самому талантливому лицедею.

Мариам улыбнулась этим словам Нур-ад-Дина и сказала:

— Ах, мой дорогой мальчик, сегодня произошли два удивительных события… Они вернули меня к жизни, они… Да ты и сам видишь, что они сделали с твоей престарелой матерью!

Нур-ад-Дин широко улыбнулся. О, сейчас ее, матушку, престарелой не назвал бы ни один безумец, ибо она выглядела собственной дочерью. Щеки горели румянцем, как у совсем юной девушки, глаза сияли изумительным теплым светом, а губы, яркие, словно подкрашенные кармином, весело улыбались.

— Ах, матушка, хотел бы я выглядеть столь же прекрасно, как ты!

— Ты мне льстишь, малыш. Идем, ужин ждет тебя. А пока ты будешь превращаться из скучного лавочника в моего любимого сыночка, я тебе расскажу обо всем.

Нур-ад-Дин вошел в гостевую комнату и поразился третьему за сегодняшний нескучный вечер чуду: стол был уставлен яствами столь обильно, будто есть собирался не один, пусть уставший и проголодавшийся юноша, а целое войско мамлюков, до того питавшееся в пустыне исключительно акридами и каплями росы.

— О Аллах всесильный, матушка! Что случилось?! Наш дом ждет какая-то большая радость? Или, о прости мне этот вопрос, я забыл о каком-то важном празднике?

Мариам рассмеялась.

— Ты не забыл ни о каком празднике, сын мой. А дом наш действительно посетила великая радость. Ибо наш сосед и добрый друг дома сегодня спас меня от огня, в котором я непременно сгорела бы, не оставив даже воспоминания.

— Я не понимаю, матушка, — жалобно проговорил Нур-ад-Дин. — Я не понимаю таких странных шуток…

И тогда Мариам, не скрывая от сына почти ничего, ну, кроме того разве, о чем ему знать вовсе не полагалось, рассказала, как она вернулась мыслями в далекое прошлое, как услышала прощальные слова Абусамада и как очнулась от ведра холодной воды.

— Почтенный мой тезка, должно быть, просто сошел с ума!

— О нет, мальчик, он просто испугался, что у нас пожар, вот и бросился на помощь. Вполне понятное и достойное мужчины поведение.

— Должно быть, так…

Со смехом рассказала Мариам и о том, как она спасла лепешки, и о том, как Нур-ад-Дин напросился на ужин. Ее сын, юный Нур-ад-Дин, удивлялся, слушая рассказ матери. Более того, он готов был уже оскорбиться за нее, но все простил почтенному купцу, еще раз взглянув в лицо Мариам, такое сияющее, помолодевшее, прекрасное.

— …Вот такой был у меня вечер, мой мальчик.

Нур-ад-Дин нежно улыбнулся матери.

— Я рад слышать такие вести, матушка. Ибо они куда лучше, чем то печальное молчание, каким ты встречала меня раньше.

Юноша склонился к руке матери и поцеловал ее. Обычай франков, о котором уже вспоминал Нур-ад-Дин, прижился, дабы хоть иногда радовать женщин, которым мужчины хотели оказать почести.

— А теперь, почтенный Алим, смотри, сейчас начнутся настоящие чудеса!

Мераб чуть прикрыл глаза — так ему легче было представить, что должно произойти дальше.

И чудо свершилось: слова на страницах книги на миг исчезли, а потом вновь появились. Но то были совсем другие слова и повествовали они совсем об ином.

Юный Нур-ад-Дин выпрямился и проговорил:

— Не годится такой прекрасной женщине самой таскать тяжелую посуду и мыть ее. Я помогу тебе, мамочка.

— Аллах всесильный! — вырвалось у Алима. У Алима, который давно уже не верил ни во что: ни в божественный промысел, ни в силы обычного человека, не верил даже в существование самого Иблиса Проклятого!

Но зрелище, представшее перед ним, было более чем необыкновенным: юноша, напевая, мыл чугунный котел, а его матушка, которой как раз и следовало бы этим заниматься, сидела рядом и любовалась усердием своего сына.

Миг — и все пропало. Остались лишь строки, которые повествовали о сыновней любви.

— Ты быстро учишься, друг мой, — сказал Алим. — Не могу даже представить, что ты заставишь делать дальше этих почтенных людей. Быть может, они у тебя взлетят в небеса, расправив полупрозрачные крылья, подобные крыльям летучих мышей?

— Нет, уважаемый, такого не будет, конечно. Ибо это уже не чудеса, а небывальщина. Я придумал кое-что совсем простое, но вместе с тем необыкновенное…

Стоял ясный полдень, когда почтенная Мариам решила, что пора уже возвращаться домой. Все утро она провела на базаре, слушая сплетни и делая вид, что выбирает овощи и зелень. Увы, день сегодня выдался скучным: никто никого не зарезал, не удавил и даже, о Аллах, бывают же такие зануды! не задушил голыми руками.

Должно быть, в эту ночь сотворилось какое-то великое колдовство и весь городок спал. Хотя, быть может, все дело было в том, что не появилась среди рыночной суеты самая главная и самая знающая среди всех посетительниц рынка уважаемая Суфия-ханым, чье имя не зря означает «мудрость».

Ибо те дни, когда почтенная Суфия появлялась среди покупателей, были более чем интересны для всего городка: его жители сразу узнавали обо всем, что творится за высокими дувалами и неприступными стенами городской знати. Удивительно, как почтенной кумушке удавалось быть в курсе всех дел! Но к этому давно уже привыкли, а день, когда она не отправлялась за покупками, называли днем скучным и пустым.

Итак, скучающая Мариам уже собралась уходить с рынка. Ее корзина была полна снеди и, о Аллах, как тяжела! Однако следовало подумать не только о вкусной еде, но и о здоровье. И потому почтенная матушка направила свои стопы в сторону лавок, где лекари всего мира — так, во всяком случае, считали они сами — продавали свои мази, притирания, травяные сборы и таинственные бальзамы, помогающие даже от таких удивительных заболеваний, как «печаль коленных суставов» и «мечты коротких волос».

К счастью, Мариам в столь удивительных препаратах не нуждалась. А потому, потратив всего несколько фельсов, купила вавилонские груши и смирненские фиги, ибо известно, что они обладают целебными свойствами, предупреждая разлитие желчи. Не забыла она и имбирь, ибо он и врачует, и взбадривает подобно прекраснейшему из напитков — великому кофе. Кроме того, добрый торговец предложил уважаемой ханым взять также молодые побеги ивы и сливового дерева: никогда не знаешь, когда потребуется успокоить компрессом боль в суставах. А разве есть что-то лучшее для правильных компрессов, чем молодые побеги ивы?

Мариам про себя усомнилась в этом утверждении. Но она была женщиной мудрой и потому никогда не отказывалась от того, что достается даром. Поблагодарив щедрого лекаря, почтенная Мариам направилась домой.

Неподалеку была расположена одна из лавок, что принадлежала некогда ее доброму Абусамаду и в которой теперь хозяйничал Нур-ад-Дин. Искушение показаться на глаза сыну, а вернее, посмотреть, как там ее мальчик, было весьма велико. Но у Мариам хватило твердости не свернуть в хорошо известные ряды. Вот показались уже и ворота… Как бы ни был шумен и велик базар, он уже позади.

— Ну что, добрый мой Алим, тебе еще не наскучили чудеса? — Мераб огляделся по сторонам.

Увы, неспящего мага не было видно, впрочем, как обычно. Однако Алим-невидимка преотлично видел, как плещется смех на дне глаз юноши.

— Чудеса наскучить не могут, — пробормотал маг, теряясь в догадках, чем еще может удивить его, всесильного мага, обычный мальчишка… Ну, почти обычный.

А Мераб, тот самый «обычный мальчишка», тем временем проговорил почти неслышно несколько слов, и застывшая на повороте уважаемая женщина вздрогнула, услышав:

— Почтенный Нур-ад-Дин столь болен, что ему не дожить даже до следующего Рамадана…

Солнце для уважаемой Мариам скрыла чернейшая из туч. Ей показалось даже, что исчез весь воздух, что лишь пыль и зной остались в мире. Ноги налились свинцовой тяжестью, а сердце заболело столь сильно, что из глаз женщины полились слезы.

Ничего не видя вокруг, шла Мариам домой. Руки сами распахнули калитку, сами разложили по кувшинам и ящикам припасы. И только после того, как холодная вода коснулась пылающего лица, достойная женщина пришла в себя.

— Как ты все же глупа, Мариам, — пробормотала она. — Ну сколько раз в своей жизни убеждалась ты в том, что базарные слухи — чистое вранье? Сколько раз ты сдуру верила россказням Хаят или Фатимы, Алмас или Наджмие. И каждый раз, приходя домой, убеждалась в том, что в них не больше правды, чем сладкого меда в разбитом старом кувшине. Что же сотворил Аллах великий с твоими мозгами теперь, глупая курица?

Суровая нотация самой себе подействовала, но все же сомнение осталось.

«Или речь шла о каком-то другом Нур-ад-Дине. Подумай сама, безмозглая, не может быть, что в городе только двое мужчин носят это, в общем, не такое и редкое имя…»

Увы, и это умозаключение не помогло. Мудрый внутренний голос, который временами куда умнее разума и к которому всегда прислушивалась почтенная Мариам, все время шептал: «Немедленно отправляйся к нему! Если он столь плох, как это утверждает молва, то он не будет прятаться от тебя в лавках. Он наверняка лежит дома, а его дочь, твоя тезка, Мариам, суетится у его ложа».

— А это здравая мысль, — пробормотала почтенная женщина, вновь закалывая шаль изящной брошью. — Надо не бежать к нему домой, а просто пройтись по его лавкам. Спорю на динар, что я найду его за несколько минут.

— Любопытно, — проговорил Алим, — что ты сказал ей?

— Всего несколько слов, уважаемый…

— И все? Но почему так всполошилась эта достойная женщина?

— Потому что она влюблена, маг. Должно быть, ты забыл, какой может быть женщина, когда ее сердце поет от любви.

— Быть может, мальчик, я и забыл. Но откуда ты знаешь об этом?

— Сотни и тысячи страниц толкуют о прекрасной и коварной любви на все лады. Я просто запомнил. Мне уже и самому интересно, что будет далее.

Так и осталось неясным, с кем именно собиралась поспорить почтенная Мариам. Но уже через несколько минут она вновь вернулась в шумные ряды базара, уверенно переходя от одной лавки, принадлежащей Нур-ад-Дину, к другой. Каково же было ее удивление, когда оказалось, что нигде его нет! Более того, всего одного осторожного вопроса хватило, чтоб узнать, что «уважаемый Нур-ад-Дин» сегодня вовсе не появлялся на базаре. Что было еще удивительнее, так это то, что с запиской к приказчику на базаре с утра появилась дочь хозяина Нур-ад-Дина, красавица Мариам.

Дальнейший рассказ одуревшего от жары приказчика Мариам-ханым слушать уже не стала. И без того было понятно, что с Нур-ад-Дином случилось какое-то несчастье.

— Быть может, он вчера простудился, спасая меня из огня. И теперь страдает дома, считая часы, которые остались ему до кончины…

О, обычно Мариам была вполне здравомыслящей женщиной. Быть может, она и посмеялась бы, увидев себя со стороны. Но сейчас тревога за дорогого ее сердцу человека сжигала душу, и потому разум молчал.

Мариам возвращалась куда более спорым шагом, чем шла на базар. Правильнее было бы сказать, что она почти бежала. А по дороге прикидывала, найдутся ли у нее дома все необходимые снадобья для того, чтобы излечить Нур-ад-Дина от любой мыслимой хвори, кроме, конечно, «печали коленного сустава» и «мечтаний коротких волос».

Решив, что дома она найдет почти все, Мариам начала собираться. Одной корзины ей показалось мало, и она вытащила вторую, более объемистую, хотяи более старую. Зато теперь можно было складывать отдельно мази и притирания, отдельно — травы и порошки.

— Мальчик мой, остановись! Ни слова больше!

— Увы, почтенный Алим, я был нем как рыба. Настоящую женщину, как всегда говорит моя матушка, не должно застать врасплох никакое бедствие! Должно быть, уважаемая Мариам из той же породы, и ее тоже не может застать врасплох ни болезнь, ни землетрясение, ни гнев небес.

Забив обе корзины до отказа, женщина решительно повязала шаль, закрыла за собой двери и отправилась к дому Нур-ад-Дина. Конечно, такое путешествие заняло совсем немного времени, ибо дома, как известно, стояли почти рядом. Поэтому всего через минуту, не растеряв решительности, Мариам уже стучала в калитку соседа.

— Тетя Мариам! — радостно воскликнула Мариам-младшая, дочь Нур-ад-Дина, который должен был страдать от никому не известных хворей.

— Да хранит тебя Аллах всесильный и всемилостивый, девочка! Как отец? Он сильно страдает?

— Отец? — озадаченно переспросила Мариам. — Страдает? Но почему он должен страдать?

Но Мариам не обратила на слова девушки никакого внимания. Она отдала корзину, что была полегче, своей тезке, а сама решительно направилась в комнаты.

— Тетя Мариам, — пыталась окликнуть ее девушка, — почему отец должен страдать?

— Малышка, когда люди больны, они страдают. Вот я и спрашиваю, так ли плох твой отец, как говорит об этом молва.

Сейчас Мариам-ханым была не соседкой, а лекарем. И потому некая отрешенность появилась на ее лице. Она прикидывала, с чего начать и куда послать