Утро встретило Мераба полностью одетым — его вновь манили к себе пустоши за городскими улицами. Именно там, он знал, ждет его еще один день чудес.

И сейчас, вглядываясь в распахнутое окно, он прикидывал, к какой бы легенде обратиться, дабы возродить еще одну, быть может, навсегда закрытую страницу истории. Ибо, скажем по секрету, его, Мераба, более всего манили к себе именно закрытые страницы сей великой книги. Именно те города и страны, которых уже не было на карте мира, более всего возбуждали его любопытство.

— Не зря же, в самом деле, я оказался здесь…

— Воистину, никто другой не был бы достоин имени Избранного как ты, мой Мераб, — теплые руки Хаят опустились на плечи юноши. — Ибо лишь тебе одному хочется увидеть то, что увидеть не может никто, тебе одному хочется почувствовать скрытое под спудом, быть может, навсегда…

— Не навсегда, моя греза, — покачал головой Мераб. — Лишь на время.

— О да, до того мига, когда в твою безумную голову придет охота это все рассмотреть, а для сего оживить.

— Именно так, моя прекрасная, именно так. А сегодня, думаю, нас ждет еще один удивительный день… Но почему я не вижу Алима?

— Потому, мой прекрасный, что и он обрел свой дом, как обрел его ты. Но, уверена, Алим готов поддержать тебя в любых, самых безумных предприятиях. Надо лишь послать ему мысленный зов.

Хаят тоже смотрела в окно. Девушка видела, как быстро затягивают черные грозовые тучи высокое небо над городом, чувствовала, как крепчает ветер, уже не колышущий, а пытающийся порвать в клочья занавески на распахнутых окнах. Вот ее щек коснулся холод… Вот в воздухе появился запах влаги…

«О Аллах, нас ждет дождь! — подумала Хаят. Резкий порыв ветра, подтвердив ее опасение, вызвал к жизни страх. Быть может, в первый раз за долгие годы. — О нет, это будет не просто дождь… Это будет ливень! Смогут ли уберечься жители города?»

Отвечая на этот безмолвный вопрос, Мераб сказал:

— Не беспокойся, моя греза. Никакому дождю, даже ливню, не под силу разрушить город моей мечты. Давай же просто насладимся тем, сколь чудесна будет эта гроза… И дождемся мига ее окончания. Быть может, тогда и Алим вернется, пусть и к вечеру.

— Я уже здесь, мой юный халиф, — сказал, входя, Алим. — Однако будет настоящий ураган. Боюсь, Мераб, что тебе придется отойти от окна, иначе ты промокнешь до нитки, несмотря на то, что над твоей головой прочная каменная крыша.

Дождь превзошел самые смелые предположения Алима. То был первый настоящий ливень в Медном городе за долгие сотни лет. Должно быть, даже природа радовалась его возрождению. На свой, разумеется, лад: гремел гром, сверкали молнии, потоки воды накрыли город, смывая напоминание о сотнях лет забвения.

Наконец буря утихла, унеслась, торжествуя, в те пределы, где еще царил песок. Должно быть, решила, что стоит побуйствовать на свободе… Ведь, быть может, через миг барханы могут обернуться парками, а иссушенные вади наполнятся водой и по ним заскользят изящные лодочки.

— А теперь, друзья мои, когда солнце вновь показало нам свой прекрасный лик, я хочу продолжить удивительную нашу прогулку.

— Ты не боишься, что на полпути нас вновь застигнет дождь? — заботливо спросила Хаят.

— Любимая, дождя не будет. Да и ночь наступит тогда, когда этого захочу я, — быть может, несколько самодовольно, но честно ответил Мераб.

«Недурно сказано, мальчик, — подумал Алим. — Как же быстро ты учишься! Осталось лишь молить Аллаха, чтобы ты остался открытым человеком, чтобы то величие, которое ты ощущаешь все сильнее, не испортило тебя, превратив в деспота».

«Я позабочусь об этом, мудрый маг, — услышал Алим голос Хаят. — Ведь я все-таки Душа Медного города, а не только влюбленная женщина».

«Да будет так…», — не мог не согласиться Алим.

* * *

— Куда же мы направимся сегодня? Какую страну желаешь ты построить в своих владениях, халиф Мераб?

— Аллах великий… Ну какой я халиф! Я самый обыкновенный человек. Разве что судьба подарила мне чуть больше способностей, чем какому-либо другому юноше.

— Пусть будет так, юный творец. Однако на мой вопрос ты не ответил.

— Думаю, мудрый маг, что сегодня нам следует устремить свой взор на восход и украсить наш город пагодами. Ибо формы их столь же прекрасны, сколь и непохожи на все известное нам доселе. Я видел их в книге великих путешественников почти забытого прошлого. И вот теперь вспомнилась мне история Шведагона — памятника усердию человеческому. И пусть хотели строители пагоды воздать дань богу, но возвеличили себя и свое великолепное умение.

Чем выше становилась пагода Шведагон — а в конце концов она достигла высоты более чем трех сотен локтей над платформой и стала высочайшей пагодой в мире, — тем больше золота шло на ее покрытие. Сотни талантов драгоценного металла каждый год возлагались на сооружение во славу Будды.

Мераб показал рукой на восход.

— И вот теперь там, как в далеком Рангуне, возвысится пагода Шведагон и весь огромный парк пагод. От сего дня и навсегда то краснеющая на закате, то ослепительно желтая днем пагода воспарит над нашим прекрасным городом, видимая отовсюду.

Повинуясь словам Мераба, восстали из небытия и раскинулись на фарсахи монастыри, жилье для паломников, парки и сады, маленькие пагоды и непременный священный пруд.

Алим в который уж раз поразился всесилию юного своего друга. Он сделал шаг, потом другой и пошел вперед. И чем ближе он подходил к тому, что раньше было пустошью, тем шире распахивалось пространство, украшенное усилиями рук человеческих так, как под силу украсить лишь Богу.

…Вот у вымощенной камнем дороги, за невысокой изгородью, ярко-зеленый прямоугольник воды. Посредине на сваях небольшая белая пагодка. Поверхность пруда настолько гладкая и спокойная, что кажется, будто он не наполнен водой, а накрыт зеленым стеклом. В одном месте к воде ведут каменные ступени. Там стоит мальчишка в клетчатой юбке-лоунджи и перед ним корзина, полная шаров из кукурузных хлопьев.

Стоит кинуть в воду кукурузный шар, пруд мгновенно преображается: вода вскипает, и обнаруживается, что пруд совсем не так спокоен, каким казался на первый взгляд. Он буквально переполнен рыбой. Пядей двух длиной, похожие на маленьких сомиков темно-зеленые, покрытые слизью усатые рыбы переплетаются на поверхности пруда сплошной массой так, что не видно воды. Дерутся за кусок кукурузы, обкусывают шар, кажется, еще несколько секунд — и от него ничего не останется. Но в этот момент большая черная масса расталкивает рыб, из воды высовывается клюв, раскрывается — и обкусанный шар исчезает. И тут же пруд успокаивается. Но вот еще несколько шаров летит в воду, и вокруг каждого вновь вскипает вода, и почти наверняка там появится, распугивая рыб, черный клюв.

— Но что же это за черный клюв? — Любопытство охватило даже невозмутимую всегда Хаят.

— Смотри, красавица!

Мераб взял шар из кукурузы и положил его у самого края пруда. Вскоре у кромки воды показался и обладатель черного клюва — большая старая черепаха, более трех локтей в длину.

— Такие пруды, где можно сделать доброе дело, покормив бессловесных созданий, есть у каждой большой пагоды.

Мераб, продолжая говорить, уже шел вперед, туда, где раскинулась площадь. Там стояли сотни повозок, которые оставили любопытствующие (а в какой стране их нет) и желающие вознести молитву, ибо дальше путь к сказочным строениям можно было проделать только пешком. Расцвечена была площадь и множеством лавочек: здесь торговали цветами — непременным атрибутом каждого молящегося. Нашлось место и для тех, кто желал бы накормить любого, ибо нет ничего лучше, чем слегка перекусить перед путешествием.

Юный творец вместе с друзьями слился с процессией, что поднималась к пагоде. Мераб сейчас молчал, дабы не мешать Хаят и Алиму удивляться тому, сколь прекрасно его новое творение.

Маг качал головой, сокрушаясь, что нельзя, как в былые годы, в мгновение ока облететь все. Сейчас же он, как самый обыкновенный человек, смотрел то вправо, то влево, то всматривался вдаль, то опускал глаза под ноги, дабы что-то разглядеть.

Вот два льва-чинте, ростом около трех десятков локтей, стерегут лестницу, ведущую к пагоде. Львы белые, только морды их и когти раскрашены. Круглые глаза смотрят вдаль. Они охраняют пагоду не от людей — их глаза высматривают кого-то покрупнее. Может, ждут, когда пожалует настоящий дракон или злой великан. Тогда-то и придет их черед сбросить с себя каменные вериги.

Между львами — портал, от него ведет вверх длинная крутая лестница, по бокам которой расположены бесконечные торговые лавки. Здесь продают и книги, и безделушки, и цветы, привязанные к бамбуковым палочкам, чтобы ровнее держались в сверкающих медных кувшинах, стоящих у статуй будд, и зонтики из фольги — тоже дары Будде, и свечи.

Вот под навесом сидит хиромант. Он раскачивается над разложенными на коврике волшебными книгами, будто распевает про себя тягучую магическую песню…

А здесь — продавец талисманов и зелий. Над ним шатром растянуты рваные шкуры леопардов. Черепа оленей и диких буйволов целятся рогами в прохожих; связки корешков и сучьев похожи на вязанки дров; бусы, косточки и темные фигурки свалены грудой, ограждающей волшебника от простых смертных.

В углу спрятался татуировщик, разложив перед собой образцы рисунков. Он строг и серьезен. Среди стариков и старух, поднимающихся по лестнице к пагоде, многие татуированы, да так обильно, что за рисунками не видно тела ни на руках, ни на ногах — человек будто надел синюю расписную кружевную ткань.

Лестница вывела путников на площадку, залитую солнцем. По другую сторону площадки — навес, под которым мерцают позолоченные статуи. Почти закрывая небо, поднялся необъятный склон пагоды.

Мераб давно уже молчал, молчала и Хаят. О да, она не ошиблась — Избранный был воистину неутомим. И дело не в силе молодого мужчины, а в том, что молод и силен его разум, не только тело. Ему открыт весь мир, он творит, не останавливаясь, зачастую даже не осознавая, что делает.

Алим не думал сейчас ни о чем. Он просто смотрел вокруг, наслаждался виденным и все запоминал, дабы вечером рассказать своей Камиле и уговорить ее покинуть на время уютный дворик с ручейком и печью, чтобы прогуляться сюда, к творению халифа Медного города, которое от сего мига существует не только где-то там, в далеком восходном царстве, а и здесь, в какой-то тысяче шагов от дома.

Пагоду окружала четырехугольная платформа, вымощенная мраморными плитами и густо застроенная навесами, святилищами, маленькими храмами так, что вокруг нее осталась лишь дорожка, шириной не более тридцати локтей. То тропа для паломников. Одни сидят на плитах, размышляя о жизни, другие молятся, держа в руках цветы или свечи; некоторые укрылись в тени, дабы отдохнуть и перекусить. Шлепанье многочисленных босых ног по мраморным плитам, переливы негромких голосов, звон колокола вдали, шуршание бумажных цветов и зонтиков создавали для пагоды торжественный и необычный фон. Необычность и торжественность эта подчеркивалась обилием, многообразием и густотой красок, из которых создан этот мир, зеленью пальм, чьи высокие кроны подобрались почти вплотную к платформе и теперь заглядывали через барьер из немногочисленных деревьев, допущенных на саму платформу. Белизна и золото пагод, ало и сине выступающие крыши, всплески цветов, статуи, столбы, на которых стоят каменные фигуры охранителей пагод с мечами в руках… И над всем этим — великолепное сияние ушедшего в самое небо Шведагона…

— Аллах великий, должен же быть край силам человеческим! — прошептал Алим.

— Нет, маг, не должно быть никаких границ ни силам, ни воображению, ибо границы сковывают и угнетают. Пусть же воображение превратит наш город в бесконечный калейдоскоп всех чудес, возможных и невозможных, существовавших некогда и тех, которым еще лишь суждено сбыться. — Это ответила мудрая Хаят.

— О, повелительница, — ответил Алим, — ты стократно права. А я неправ, ибо усомнился. Хотя с детства знаю, что сомнение становится первой преградой на пути любого разума и усомнившиеся не в силах создать новое, а лишь повторяют то, что когда-то и где-то уже существовало. Как творцы они мертвы.

— Воистину это так. Однако, думаю, нам следует поспешить, чтобы не отстать от Мераба. Давайте вместе с ним обойдем пагоду. Надеюсь, это будет не тяжело и не очень долго.

— Смотрите, мои добрые друзья. Вот прямо перед нами похожий на елку навес — тазундаун под восемью уменьшающимися крышами. Тазундаун прижался спиной к самой пагоде, и золотые будды внимательно глядят своими прищуренными глазами на входящих. Статуи полускрыты за кувшинами цветов и разноцветными зонтиками. Таких тазундаунов на платформе десятки.

Вот небольшая пагода. В восьми ее нишах — статуи сидящего Будды, над каждой — скульптура зверя или птицы, и каждая изображает планету, а также день недели. За пагодой восьми планет стоит на подставке колокол Махаганта — ему суждено родиться на свет лишь через три сотни лет и весить он будет целые тысячи талантов. Если подойти к колоколу и ударить в него три раза, исполнится заветное желание.

Алим шагнул вперед и уже даже поднял руку… Но так и застыл, спросив сам у себя, зачем ему сейчас просить исполнения желаний. Ибо его желания, самые заветные, уже исполнены без всяких ударов в колокол.

— Должно быть, пришла пора новых желаний, — заметил Алим.

— Должно быть, так… — согласно кивнула Хаят. Она смеющимися глазами смотрела на Мераба.

Так смотрит мать на проделки своего любимого сына — снисходительно, но и с восхищением, сумев разглядеть в шалости не только желание задеть ближнего, но и умение в будущем одарить его чем-то важным и нужным.

Предмет ее размышлений, Мераб, стоял у самого края платформы и смотрел туда, где на площадке, ограниченной с двух сторон пагодами, а с двух других — парапетом, было священное дерево бо. Чуть в глубине, под следующим тазундауном была статуя Будды с глазами разной величины. Юноша вспомнил строки старой летописи: в ней говорилось, что эта статуя поставлена в честь великого ученого паганских времен Шина Итцагона, умевшего превращать свинец в золото.

— Ну что ж, мои прекрасные друзья, думаю, нам пора уходить. Должно быть, сюда мы еще вернемся в большой праздник, когда платформа будет заполнена народом и здесь будут петь и танцевать. Быть может, удастся побывать здесь и как-нибудь вечером, в тот таинственный и полный очарования час, когда солнце уже село, а короткие сумерки залили все теплой синевой, в которой золотыми звездочками мерцают сотни свечей у пагоды и на платформе. И тогда мы увидим подлинное чудо: отражая вершиной последние лучи солнца, пагода языком пламени устремляется в синее небо…