Мераб закрыл за собою двери и устремил на девушку долгий взгляд… Хаят не шелохнулась. Она едва дышала, вдруг ощутив, что напугана, невероятно напугана, как кролик перед ликом удава… или как невеста, в первый раз в жизни увидевшая своего жениха и гадающая, что принесет ей этот совершенно незнакомый человек: счастье или горе. Девушка застыла, словно прекрасная мраморная статуя.

— Воистину, только во сне может привидеться столь совершенная красота, — наконец прервал Мераб тягостное молчание. — Мне на миг даже показалось, моя Хаят, что ты не живая девушка, а прекрасная эллинская статуя! Но ты живая, моя греза и теперь моя жена во веки веков. Откройся же мне так, как положено жене. И дарует мне Аллах великий силы без границ, дабы более никогда ты не пожалела о том миге, когда дала свое согласие. Иди же ко мне!

Тон мужа показался юной жене весьма требовательным, и она почувствовала, что он сдерживается изо всех сил. В этот момент, словно для того, чтобы ее приободрить, он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. Мераб по привычке был без тюрбана, волосы его оказались в беспорядке, а глаза, опушенные черными ресницами, сияли радостью.

Пальчики ее принялись медленно расстегивать жемчужные пуговки белого вышитого кафтана. И вот последняя жемчужинка легко выскользнула из шелковой петельки. Кафтан распахнулся.

Взгляд Мераба словно загипнотизировал девушку, которая едва дышала. Прежде чем она успела сбросить с себя одежду, он сам распахнул шелковые полы. Кафтан легко соскользнул на пол с тихим шуршанием. Юноша отступил на шаг и стал любоваться изгибами ее изящного юного тела.

— Во имя всех семи джиннов, почему ты боишься меня, моя греза? — вырвалось у Мераба.

— О муж мой, единственное счастье всей моей жизни, — отвечала Хаят, изумленная тем, что не потеряла дара речи. — Я так долго ждала тебя…

— Это слова традиции. Но почему ты, моя греза, моя душа, боишься меня? Меня, того, кого сама избрала?

— Должно быть, мой халиф, уже потому, что я избирала создателя мира, но не мужа для себя. Оказывается, я тебя, своего Избранника, вовсе не знаю. Но, похоже, судьба распорядилась так, что ждала и жаждала я только тебя.

Мераб с удивлением смотрел на жену.

— Ты меня не знаешь?! Ты избирала не мужчину? Как же это может быть?!

— Глупенький. — Хаят наконец улыбнулась. — Я избирала, о да, мужчину, сильного и решительного, готового принять решение и действовать без промедления, сильного своими бескрайними знаниями и жадного до знаний. Но никогда еще Душа Медного города не избирала себе мужа, спутника своих дней…

— И да будет счастлив тот день, когда я услышал твой зов! Ибо мне мало творить миры, мне хочется творить любовь, и творить ее лишь с тобой, о прекраснейшая из дочерей человеческих…

Хаят хотела было заметить, что она вовсе не принадлежит к человеческому роду, однако выражение глаз мужа остановило ее. «Воистину, сейчас я лишь простая девчонка, юная жена, впервые восходящая на ложе. А кем я была раньше… Не знаю, да и знать не хочу».

Юноша провел рукой по голове своей жены, снимая прозрачный газ накидки… Аллах, какие волшебные волосы! Он жаждал ощутить их мягкость на своем обнаженном теле…

— Никто и никогда не разлучит нас, волшебница! — твердо сказал Мераб. — Ты принадлежишь мне, мне одному, моя красавица!

Он привлек девушку к себе. Приподняв подбородок двумя пальцами, Мераб поцеловал, словно впервые пробуя на вкус, ее губы. Глаза затуманились желанием, когда язык его скользнул по нежным губам.

— О-о-о, ты сказочное, необыкновенное существо, — проговорил он. — Ты создана лишь для наслаждения. Лишь для этого Аллах сотворил тебя! — Одна рука его принялась ласкать ее левую грудь. — Сердце мое взывает к твоему, Хаят! — Ладонь его теперь гладила ее лицо, а чувственный низкий голос — душу, истерзанную долгим ожиданием. — Ты страшишься меня, моя дивная? Не нужно!

— Нет, мой любимый, ты сотворил меня, ты один. И сегодня мне хочется тебя столь сильно, будто не было никогда в этом мире других мужчин.

«И это чистая правда! Нет и не будет для меня в этом мире другого мужчины, кроме тебя, пылкий и страстный Мераб, создатель и халиф Медного города… Только ты, кто сотворил и меня такой, какая я есть сейчас».

Мерабу не надо было повторять столь ясных слов дважды. Нескольких движений хватило, чтобы сбросить с себя нарядное церемониальное платье. Совершенно нагой теперь, Мераб потушил стоявшую на столе свечу, разрешив только зареву разожженного еще днем очага мягко освещать затянутые прозрачным газом стены опочивальни.

Мягкий свет обнимал изумительное тело девушки и играл в ее волосах, превращая струящиеся по плечам пряди в сияющий ореол.

Когда возлюбленный наконец приблизился к молодой женщине, та тихонько рассмеялась.

— Что тебя так забавляет? — спросил он.

— Все это. Наша игра в мужа и жену, — Хаят протянула руку и коснулась пальцами его губ. — Разве не этого ты с самого начала хотел, Мераб, — назвать меня своей женой?

— Сейчас, моя греза, это уже не игра. Сейчас мы и в самом деле муж и жена, и никогда не бывать иному!

Мераб смотрел на Хаят, и свет ее сияющих глаз удивительным образом преображал всю его душу; на смену усердному следованию обряда приходило обжигающее желание и безудержная нежность. Он по-прежнему был потрясен сознанием того, что теперь эта удивительная девушка, ничем и никогда не желающая поступиться ему, но при этом терпеливо ждущая своего часа, стала его женой. Но теперь юноша знал, что это не мимолетный каприз и не бездумная одержимость. Они, скрепив свой союз, лишь утвердили то, чему предначертано было случиться.

Его чувства были глубже, серьезнее. Хаят была женщиной, с которой ему хотелось прожить всю жизнь. Он ощутил жгучую потребность оказаться глубоко внутри нее. В нем вспыхнуло пламя плотского голода, требовавшее утоления.

Приковав к себе взгляд Хаят, Мераб шагнул ближе. Он намеревался выжечь в ней свое клеймо страсти, заставить ее примириться с тем, что она принадлежит ему, распалить в ней такую же первобытную алчность, которая терзала его самого.

С этой молчаливой клятвой юноша потянулся к Хаят, лишил ее последнего средства прикрыть наготу и заключил в объятия. Бесконечно долгое мгновение Мераб просто прижимал к себе возлюбленную, позволяя смешаться холоду тел и жару взглядов.

Он мог покорить ее тело, в этом он не сомневался, но столь же сильно он хотел приковать к себе и ее сердце.

Его собственное сердце гулко забилось в груди, и Мераб склонился, чтобы нежно поцеловать Хаят. Это было сладкое соитие даже не губ, а дыханий, не передававшее и тысячной доли дикой страсти, опустошающим вихрем терзавшей его тело. Однако, когда их губы наконец встретились, юношей овладело совершенно новое чувство. Он понял, что не просто вожделеет ее. Сейчас он готов был подарить весь свой мир, отдать всего себя ради счастья этого соединения.

Не отрываясь от сладких губ, Мераб потянул Хаят к огромному ложу, усыпанному лепестками роз, и упал на него, увлекая ее с собой.

Девушка блаженствовала в объятиях любимого, чувствуя, что ее тело создано для него. Изнывая от плотской жажды, она отвечала на жаркие поцелуи Мераба, судорожно обнимая его; очертя голову она бросалась в водоворот его ласк в поисках обещанного наслаждения.

Безусловно, ошибкой было состязаться с Мерабом в силе любви, но Хаят не смогла отказать себе в удовольствии побороться с ним еще и еще. Она хотела его с такой сокрушительной силой, что ей самой становилось страшно.

Когда желание разгорелось до безумного, невыносимого жара, Мераб снова завладел инициативой, навалившись на девушку. Подняв руки возлюбленной над головой и прижав их к подушкам, он притиснул свой восставший жезл страсти к средоточию ее желания и, услышав в ответ стон наслаждения, приподнялся над ней. Тело Хаят жадно открылось, и Мераб глубоко вошел в него.

Задыхаясь, она подняла голову, чтобы посмотреть на любимого в золотом свете открытого огня, на прекрасное лицо, потемневшее сейчас от всепоглощающего желания.

— У меня нет сил сопротивляться этому водовороту, когда я с тобой, — судорожно прошептала Хаят.

— О прекрасная, — почти хрипя от едва сдерживаемого вожделения, ответил Мераб. — И у меня тоже нет сил бороться с тобой.

И тогда он начал двигаться, энергично и размеренно, разжигая в ней неистовую страсть. Спустя всего несколько мгновений Хаят уже всхлипывала… А потом настал и пик наслаждения, прекрасный и сокрушительный, каким он бывал во всех их любовных встречах. Она закричала, извиваясь под Мерабом, и тот вздрогнул и застонал, сраженный такой же ошеломляющей силой наслаждения.

Потом Хаят лежала под ним, задыхаясь, не в силах пошевелиться. Ей хотелось, чтобы любимый всегда оставался внутри нее, хотелось, чтобы этому блаженству не было конца. Мераб заполнял какую-то пустоту, дарил ей чувство целостности.

Спустя некоторое время юноша перелег на бок и прижался грудью к спине возлюбленной. Его руки властно и нежно обнимали ее, его ноги переплелись с ее ногами. Хаят чувствовала, как мощно бьется о ее спину сердце Мераба, тогда как ее собственное металось в груди от удивительных и чудесных ощущений.

Хаят пугало, как хорошо ей было с Мерабом, каким правильным казалось быть с ним. Она закрыла глаза. Она чересчур сильно его хотела, чересчур сильно хотела быть с ним. Хаят резко вдохнула и вздрогнула.

— Тебе холодно? — Хриплый голос Мераба нарушил молчание.

— Нет… уже нет.

Юноша изо всех сил обнял Хаят, и ей показалось, что еще миг — и он раздавит ее в своих объятиях.

— Пусти меня, чудовище, — прошептала Хаят.

— Нет, я не отпущу тебя, я спрячу тебя в карман и буду носить, как самое главное сокровище своей жизни. И буду счастливейшим из смертных.

Мераб поднял жену на руки.

— О как же прекрасен сей мир!

— О мой халиф, ты ведешь себя, как глупый влюбленный, — смеясь, сказала Хаят.

— Я и есть самый глупый и самый влюбленный! Ибо я влюблен в тебя, моя греза! Влюблен в город, прекраснейший Медный город, который возродил из небытия, влюблен в саму жизнь!

Воистину, Мераб оказался подлинным Избранным, ибо даровал Медному городу, восставшему из легенд и песков, не столь свои желания, сколь всю мощь своего разума, постоянно ищущего и находящего ответы на все большее число вопросов.

А вот желания… Желания он принес к ногам Хаят, которая была теперь его любимой, его жизнью и жизнью прекрасного, живого и вечного Медного города.