Иногда, приезжая из деревни в город, я вижу печальное зрелище: у забора сиротливо лежит картонный ящик с книгами или же какие-то книги валяются возле мусорного ящика, а то и внутри него. Смысл очевиден: еще один пожилой культурный человек ушел в мир иной, и никого уже не интересуют те книги, которые он любил и читал при жизни. Ни сыновей, ни дочерей, ни внуков или внучек, ни хозяев магазина старой книги, ни заведующую какой-то общественной библиотекой.

Иногда я поднимаю эти книги, просматриваю и даже беру себе одну или две. Но вместе с радостью от находки это пробуждает во мне и неприятные мысли о моей собственной библиотеке. Многие из ее книг останутся в руках наследников, которые уже сейчас бросают на нее жадные и, если мне будет позволено заметить, — даже немного нетерпеливые взгляды. А потом мои мысли переходят к моему второму собранию — клубням и луковицам, которые я посеял, вырастил, принес или спрятал, — что будет с ними? Это, конечно, зависит от того, что случится с моим домом, кто будет жить в нем. Любитель гладиолусов и морского лука или поклонник лужаек? А может, этот домик будет расширен, и вместо него появится большой дом? Позаботится ли кто-нибудь выкопать и спасти мои клубни и луковицы до начала строительных работ. Ведь я и сам спас некоторые из них со строительных участков и мест мощения дорог, успел собрать до того, как пришли экскаваторы, катки и бетономешалки. Кто выкопает, спасет и посадит их вновь, когда меня не будет?

Я не отношусь к числу глубоких исследователей природы. Не отношусь я и к тем, кто обнимает и нежно гладит деревья и умильно беседует с кустами. Но и такие простые любители, как я, в ходе многолетнего общения с растениями и деревьями имели возможность убедиться, что у растений есть своя сложная жизнь. У них есть своеобразные чувства и реакции, они способны на много большее, чем мы, гордые своей сложностью млекопитающие, готовы признать за другим существами. Есть много явлений, которые это доказывают, и я хочу снова напомнить некоторые из них: подсолнух, который поворачивается к солнцу и движется вслед за ним; лиана, которая целеустремленно ищет места, чтобы зацепиться; дерево, которое склоняется вбок, чтобы отдалиться от соседа. Все это свидетельствует о способности к ощущению, о наличии влечения и реакции, о стремлении приблизиться к желаемому и отодвинуться от помехи. Но убежать от бетономешалки или канавокопателя клубни моих цикламенов, анемонов и гладиолусов, луковицы моих нарциссов и морского лука не могут, и мысль о том, что они будут заживо погребены под новым домом или дорожным покрытием, вызывает у меня досаду, тоску и даже настоящее удушье. Я представляю себе, как они будут ощущать грохот, и дрожь, и удары, и давление тяжелых механических орудий, не говоря уже о врезающихся в землю лезвиях, отбойных молотках и ковшах, и будут беспомощно ждать своей судьбы, потому что самое существенное свойство растения — оно же и его главное ограничение — состоит в том, что, будучи живым существом, которое дышит, пьет, ест и чувствует, оно не может подняться на ноги, расправить крылья, вступить в бой или убежать.

Расскажу вам грустную историю. Вблизи устья ручья Химер, что на юге Мертвого моря, стояла когда-то большая красивая акация. Она оживляла окрестный пейзаж и сама была прибежищем жизни. Птицы жили среди ее ветвей, и разные существа наслаждались ее тенью, от муравьев до туристов. Не раз останавливались там и мы, я и мои друзья, пока однажды, приехав туда, не обнаружили, что она умерла. Наряду с эгоцентрическим разочарованием мы испытали также подлинное потрясение. Есть что-то ужасное в созерцании мертвого дерева, корни которого все еще скрыты в земле, а вершина уже засохла, тем более — дерева, которое ты знал, и любил, и навещал при каждом удобном случае.

Причиной смерти этой акции были земляные работы, производимые в нескольких сотнях метров от нее. Дело в том, что эта акация жила водой, которую приносили ей два-три наводнения в год, и одной новой трещины в земле оказалось достаточно, чтобы навсегда отвести от нее этот живительный поток. Животные в таких случаях ищут другой источник, но растения прикованы к земле своими корнями, и их судьба предрешена.

Среди людей слово «укорененный» — комплимент. Но даже укорененные люди могут перемещаться с места на место. Не так обстоит дело у растений. У них укорененность — это суть существования. Ею объясняются все их особенности, и именно она приковывает растения к земле и делает такими пассивными, такими уязвимыми, удобными для использования и эксплуатации. Птицы могут гнездиться в них, гусеницы и насекомые могут поедать их листья и плоть, люди могут рубить их для своих нужд, срывать их плоды, приспосабливать их для детских игра, вбивать в них гвозди и вырезать в коре сердечки. Все это деревья молча терпят. Несмотря на свою величину и силу, они беспомощны. Они не могут ни убежать, ни ответить войной. Они укоренены.

В моем саду есть несколько израильских фисташек — остаток природного леса, который рос здесь до того, как появился поселок. Самая большая из них растет на краю сада, у самой улицы. Ее ствол почти от самой земли расщепился надвое. У нее широкая и густая крона, и ее возраст, как сказал мне специалист, насчитывает около двухсот лет. Мы с ней особенно близки, потому что несколько лет назад я спас эту фисташку от смерти в буквальном смысле этого слова, когда узнал, что поселковый совет решил немного расширить улицу и мою фисташку должны срубить.

Когда начинают говорить органы власти, я обычно склоняю голову. Не потому, что я человек покорный по природе, а потому что мне известна средняя продолжительность жизни мужчин в Израиле, и есть занятия, на которые я не хочу тратить те силы и время, что остались мне на земле. Другое дело — когда кто-то пытается повредить моим близким и любимым, особенно если они беспомощны, как эта фисташка. Как я уже сказал, деревья не могут ни бежать, ни сражаться. Человек, вооруженный пилой и топором, способен победить самое большое и сильное из деревьев.

Это соотношение сил упомянуто уже в Библии. Там много говорится о деревьях и людях, и одно из самых важных библейских поучений известно многим израильтянам из песни Шалома Ханоха, слова которой написал поэт Натан Зах. В этой песне есть красивая фраза: «Ибо дерево полевое — это человек», — но она не принадлежит Натану Заху, он взял ее из Второзакония. Однако благодаря его песне многие израильтяне считают эту фразу замечательным выражением чувств солидарности и любви, которые человек должен испытывать к деревьям, тем более что Зах даже назвал в своих стихах многие черты сходства между деревом и человеком: оба они растут, оба смертны, оба томятся жаждой и горят.

Все это хорошо и даже превосходно, но если присмотреться к библейскому тексту, то оказывается, что автор Второзакония имел в виду совсем не то, что поэт, а нечто совершенно иное, и весьма поучительно понять, что именно.

Взятая Захом фраза находится в тексте закона, запрещающего людям рубить деревья вокруг города, который они осаждают, и вот его точные слова: «Если осаждать будешь город долгое время, чтобы завоевать его, чтобы взять его, то не порти дерев его, поднимая на них топор, ибо (разве) дерево полевое это человек, чтобы (могло) уйти от тебя в крепость?»

В оригинальном ивритском тексте Библии, как известно, почти нет знаков препинания. Нет в ней и вопросительного знака в конце этого стиха, как, разумеется, нет и слов в скобках. Но уже Раши, этот величайший средневековый толкователь Библии, поставил этот знак, поскольку, вдумываясь в библейское отношение к деревьям, понял, что ивритское слово «ки», начинающее сравнение, нужно переводить в данном случае не как «ибо», а как «разве», потому что этот стих описывает не сходство между человеком и деревом, а наоборот — явное различие. И читать его нужно так: «Разве дерево полевое это человек, чтобы уйти от тебя в крепость?» Именно как такое вопрошание этот стих читается сегодня во всех переводах Библии — что на русский, что на английский или иные языки. И ответ на это вопрошание, конечно, отрицательный: человек — не полевое дерево. И тем не менее закон об осажденном городе вроде бы запрещает рубку этих деревьев, то есть направлен на то, чтобы спасти их.

Казалось бы, тут самое время восхвалить Пятикнижие и выразить восхищение этими законами, но, к моему большому сожалению, это было бы неправильно, и мы не можем присвоить себе звание «праведников народа деревьев». Ибо продолжение текста этого закона показывает, что запрет на рубку дерева объясняется не беспокойством за его судьбу, а продиктован исключительно потребностями человека. В самом деле, автор Второзакония добавляет далее: «Только те деревья, о которых ты знаешь, что они ничего не приносят в пищу, можешь портить и рубить, и строить укрепления против города, который ведет с тобой войну, доколе не покоришь его».

Эти предписания неслучайны — они вытекают из общего отношения к природе в Пятикнижии. Поскольку Библия видит венец творения в человеке, то все остальные существа (растения и животные), согласно Библии, предназначены для служения человеку. Этот подход проявляется уже в самых первых главах книги Бытия. В первой главе говорится: «И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу». А во второй главе повторяется, что Господь создал человека и произрастил ему из земли «всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи». Иными словами, Библия последовательно проводит мысль о том, что все живое создано лишь для того, чтобы удовлетворять человеческие потребности. И, поняв это, я осознал, что жизнь моей фисташки находится в опасности, ибо еврейский закон не будет на ее стороне. Поэтому я тут же мобилизовал себя на ее защиту. Прежде всего, я спрятал меж ветвей цепь и замок, чтобы приковать себя к ней, если ее придут рубить. Во-вторых, я стал практиковаться в лазании по деревьям, чтобы успеть взобраться на крону моей фисташки и приковать себя там. А самое главное, пока власти, расширяющие улицы, готовились к рубке, я обратился ко всем, к кому только можно было обратиться — в Управление охраны природы, в районный совет, в Министерство сельского хозяйства, — и оказалось, что во всех этих местах есть люди, у которых Бог не только в уме, но и в сердце и при этом, что не менее важно, у них есть та сила, которой не было у меня и у моей фисташки.

К чему тратить столько слов! Моя фисташка получила амнистию, и ее жизнь была спасена. Она и сегодня стоит на краю моего сада, зеленая и густая летом, серая и безлистная в зимний листопад, когда у ее подножья цветет масса цикламенов, которые я посадил там. И время от времени, когда ей становится слишком хорошо у меня и она отращивает нижние ветви так, что мешает мне пройти под ней в полный рост, я позволяю себе легко и по-дружески подрезать ее — в точности так, как она позволяете себе слегка поцарапать мне темя.