Я решил отправиться на четыре дня на действующие вулканы — горы Ньярагонго и Ньямураджира. Только двенадцать миль отделяют гору Микено, на которой в изобилии водятся гориллы, от горы Ньярагонго, на которой еще никто их не видел. В седловине, разделяющей вершины двух гор, лес тянется сплошной полосой, правда, на одном участке ширина его не превышает мили. Я не мог понять, почему в районе действующих вулканов в наше время горилл не было, хотя в прошлом, безусловно, они проходили здесь, чтобы добраться до тех мест, где вулканы бездействовали. Правильно ли высказанное кое-кем предположение, что горилл изгнали отсюда именно извержения? Почему гориллы не кочуют между горами Микено и Ньярагонго, как это, видимо, делают слоны? Я надеялся во время похода найти ответы на основной вопрос — почему там нет горилл, а кроме научных целей мне просто хотелось взобраться на эти две горы — манили раскаленная лава и клубящиеся испарения, которые, как говорили, можно было видеть на вершине.

5 августа я взял Андреа, двух носильщиков, паркового сторожа и мы двинулись вдоль хорошо протоптанной дорожки прямо к горе Ньямураджира. Эта часть парка открыта для туристов, за дополнительную плату получающих разрешение совершить подъем на горы, однако лишь при условии, что их будет сопровождать парковый сторож. Тропинки тут расчищены, хижины для отдыха отделены одна от другой небольшими переходами.

Солнце пекло немилосердно, под ногами у нас лежали острые обломки лавы. Почти все застывшие потоки ее, за исключением самых недавних, густо поросли колючим кустар-ником и ежевикой; дальше под навесом сплетающихся ветвей довольно хилых деревьев мы пошли по ковру травы. Нигде не было видно сочной растительности, столь любимой гориллами. После четырех часов ходьбы сперва по относительно ровной местности, потом по отлогим склонам Ньямураджиры мы добрались до туристского домика. На следующее утро парковый сторож и я продолжили подъем. Мы выбрались из зарослей гиперикума на обнаженные склоны вершины, покрытые жидкими пучками травы и карликового вереска, и подошли к краю кратера. Я сел, спустив ноги вниз. Футах в пятистах подо мной лежало дно кратера. Из трещин в пластах черной лавы, клубясь, вырывались испарения и столбом поднимались в прохладном утреннем воздухе. На расстоянии мили с четвертью виднелась противоположная сторона этой гигантской чаши.

Мы пошли по ее краю к югу, туда, где стена внезапно кончалась и можно было легко выйти на самое дно кратера. Мы осторожно прошли по лаве, обходя те места, под которыми, если постучать по ним, чувствовалась пустота. Скалы были изуродованы, словно их измяли руки обезумевшего великана. Серные испарения отравляли воздух, белый дым пробивался сквозь пепел и трещины в лаве. Тут и там виднелись темные отверстия, из которых выбивался пар, будто вздыхало само чрево земли. Если верить легенде, то под нами было жилище духов. По ночам им делалось холодно и они раздували огонь. Вокруг все было безмолвно и мертво так, как было в начале начал, когда Земля была молодой и жизнь на ней еще не зародилась. И вдруг на холмике лавы я увидел желтые цветы. Яркие, нежные венчики, полные жизни и красоты, растущие в этом мрачном запустении, остались для меня самым прекрасным воспоминанием о кратере.

Прежде чем свернуть к горе Ньярагонго, мы прошли часть дороги по своему вчерашнему пути и заночевали в туристской хижине у подножия горы. Слоны выпили всю воду из бочек, но мы отжали листья, которые накопились в бочонке, и добыли достаточно воды, чтобы сварить рис. Подъем на Ньярагонго был крутым. Тропинка вела нас сквозь довольно зеленые и сочные заросли. В одном месте нам пришлось пройти по краю старого кратера, густо заросшего хагениями. На склонах этой горы гориллы могли найти себе обильную пищу, но, чтобы попасть туда, им пришлось бы пересечь жидкие, низкорослые леса и участки голой обнаженной лавы, окружающие основание горы.

В Баруте, на высоте около десяти тысяч футов, стоят два металлических «рондавеля» — домики для привалов. Почти дойдя до них, мы увидели шесть слонов, роющих землю у пробивающегося родника. Почти час мы смотрели, как они пили воду, которая была нужна нам самим для ужина. Наконец я закричал и они ушли. В одной из хижин были кровати и одеяла, предназначавшиеся для туристов; в хижине для африканцев ничего не было. Я сказал африканцам, чтобы они располагались там, где кровати; сам я все равно собирался провести ночь один на самой вершине.

Тропа привела меня к рощице древовидного вереска, а дальше пошла петлять сквозь лабиринт, образованный глыбами лавы, беспорядочно усеивающими весь склон. Я ускорил шаги, стремясь вперед, горя нетерпением узнать, что ждет меня там. И вот я уже стою на краю кратера и смотрю на огромный провал в земле, на белые пары, вздымающиеся вверх в виде гигантского гриба. Со всех сторон неслись звуки, напоминающие ворчание чудовищной собаки. Мой разум был не в состоянии воспринимать отдельные впечатления. Спустив рюкзак с плеч, я сел на камень и уставился в глубину провала.

У моих ног темные стены падали отвесно на четыреста футов, до широкого выступа, потом опять шла отвесная стена, под ней снова выступ и так еще и еще как бы гигантские ступени. Примерно в тысяче двухстах футах подо мной кипело и булькало озеро лавы, временами его затягивало клубами пара, вырывающегося из двух отверстий в стенах над самым озером. Его темная поверхность то вспухала, то опадала, словно какое-то плененное существо ворочалось в волчьей яме — западне диаметром в три четверти мили. На черной поверхности озера временами открывались красные трещины, зияющие, словно раны, и фонтанчики расплавленной лавы взлетали в воздух.

Вид на вулканы Вирунга. У горы Сабинио зубчатая, неровная вершина. Вершина горы Мухавура окутана облаком. У горы Високе вершина плоская. На переднем плане небольшие вересковые деревья и хелихризум с белыми цветами

Теперь я побывал на вершинах всех восьми вулканов Вирунга. Насколько мне было известно, я был вторым человеком, который это проделал. Эрл Денман, известный главным образом тем, что пытался в одиночку взойти на Джомолунгму (Эверест), был первым, кто побывал на всех этих вершинах в 1946 году.

Когда спустились сумерки, я забрался в свой спальный мешок, постелив его на ровном местечке у края кратера, поужинал сардинами и галетами, а потом, утомленный восхождением на гору, задремал. Проснулся уже после наступления темноты. Неяркое красное зарево заливало небо; я подполз на четвереньках к самому краю обрыва. Лежа там, я смотрел на зрелище столь прекрасное, что хотелось кричать от переполнявших меня чувств, а по спине бегали мурашки. Глубоко внизу озеро лавы светилось ярким, красно-оранжевым цветом. Сияние, поднимаясь и растекаясь по стенам, постепенно становилось нежно-пурпурным. Я был здесь пришельцем, который под покровом темноты украдкой заглядывает в огненный водоворот, в самую сердцевину Земли, лежащей перед ним обнаженной, раскрывшую все свое тайное тайных.

Ночь была холодной. Дрожа от стужи, я залез обратно в свой мешок и лежал, глядя на небосвод. Потом поднялся ледяной ветер. Он пронизывал до костей, жалобно завывал между камней и в расщелинах. Взошла полная луна и залила голые откосы серебристым светом. Она катилась по небу все ближе и ближе, и все отчетливее стали вырисовываться темные пучины. На другой стороне долины поднималась к звездам гора Микено, черная и неподвижная. Я был здесь один перед лицом Вселенной. Никогда я еще не чувствовал так остро собственную ничтожность. С одной стороны, меня заливало яростное красное зарево, свидетельствуя, что земля совсем не такое надежное и непоколебимое место, а с другой — из безграничных просторов космоса лила на меня свой свет луна.

10 сентября доктор Жак Вершурен и я в сопровождении Андреа, паркового сторожа Бон Анне и носильщиков вышли из Кибумбы в Кабару. И вот опять знакомые места — лес с его тропами и луг. Мы поселились в хижине. Последующие два дня я искал и наконец нашел моих горилл на крутом склоне и в зарослях крапивы. Эскимос был все еще в груп-пе V, а несравненный Младший в группе IV. Животные были так же дружелюбны, как и прежде, и я был уверен, что они меня помнят. Психолог Йеркс убедился в том, что одна из живущих в неволе горилл узнала его по прошествии года.

Как хорошо было мне сидеть неподалеку от горилл, прислонясь к стволу дерева. В лесу и на горах царила тишина. Обезьяны обращались друг с другом спокойно, с достоинством, а по отношению ко мне проявляли терпимость.

Мы прожили в Кабаре с 11 по 17 сентября, и я блаженствовал всю эту неделю, хотя погода была по обыкновению дождливая и низкие, влажные облака наползали на наш луг. Каждый день мы бродили по склонам Микено, Бишитси и Рукуми, прощаясь с местами, которые я так полюбил. Каждый день мы наблюдали горилл, фотографировали их, записывали на пленку их голоса.

По вечерам, сидя у печки, Жак рассказывал мне о своей работе в Парке Альберта в последние годы. Особенно интересным мне показался его рассказ о «мазуку». Примерно в десяти разных местах парка, обычно на краю застывшего потока лавы, из-под земли выходят ядовитые, смертельно опасные газы. Мазуку, как их называют африканцы, довольно мелкие, заросшие травой и осокой углубления в земле, окруженные деревьями и кустарником. На вид это совершенно безопасные места. Там выделяется углекислый газ такой большой концентрации (выше 40 %), что любое надышавшееся им животное пьянеет, отравляется и гибнет от кислородного голодания — аноксии. Привлеченные сочной растительностью мазуку, туда подходят слоны, бегемоты, павианы, буйволы, лесные свиньи и неизбежно погибают. За ними идут гиены и другие пожиратели падали, но и они гибнут, не успев наесться. Если верить рассказам местных жителей, около пятидесяти лет тому назад человек десять из племени варега проходили мимо мазуку. Их внимание привлек мертвый слон; они устроили пиршество, но отравленные газом погибли, увеличив число скелетов на этом устроенном самой природой кладбище.

Оставшиеся дни мы провели с гориллами из группы VII, наиболее мне знакомой. Я запомнил последний визит к ним: мы стояли на пригорке и смотрели на животных, которые разбрелись по противоположному откосу и неторопливо кормились. Я понимал, что как только я скроюсь из поля зрения, то навсегда исчезну из их сознания. Они будут, как всегда, кормиться, отдыхать и спать, жить только настоящим, без прошлого и будущего. И еще я понимал, что месяцы, проведенные с ними в горах, навсегда останутся счастливейшим временем и лучшим воспоминанием в моей жизни, что в последующие годы в моем сознании будут не раз возникать в самые неожиданные минуты образы великолепных самцов и толстеньких самок. Мне было грустно, что я не имел возможности на прощание сказать этим добродушным зверям, как я их люблю и уважаю. Хотелось поблагодарить их за все то, чему они меня научили, дав мне возможность познать их, жизнь леса и, наконец, самого себя. Я мог только пожелать им удачи и привольной жизни среди гор, ненарушаемой жадным человеком и его стадами. Когда я уходил, они, как и год тому назад, спокойно сидели мирные, довольные, провожая нас глазами, пока мы не скрылись за гребнем холма.

24 сентября я выехал из Румангабо. Мы проехали через Кисоро и там попрощались с Вальтером. Потом извилистая дорога пошла все выше и выше, до самой вершины крутого отрога. Там я остановился и, в последний раз взглянув на горы, перевалил через гребень и продолжал свой путь.