Советское государство, возникшее на месте России, уже не было Россией. Историческая преемственность не только нарушилась, но ее целенаправленно ломали, перечеркивали. Нарком просвещения Луначарский ставил задачи в области образования: «Преподавание истории в направлении создания народной гордости, национального чувства и т. д. должно быть отброшено; преподавание истории, жаждущей в примерах прошлого найти хорошие образцы для подражания, должно быть отброшено» [83]. На этом поприще подвизались партийный теоретик Н. И. Бухарин и «красный академик» М. Н. Покровский, подменяя историческую науку грязной клеветой на отечественное прошлое, оплевывая и изображая в карикатурном виде царей, полководцев, государственных деятелей. Даже термины «Отечество», «патриотизм» воспринимались как ругательства и изгонялись из обихода.

Крушилась и вся российская культура. Появились РАПП (Российская асоциация пролетарских писателей) и прочие организации, внедрявшие уродливый «пролеткульт». Председателем РАППа стал Леопольд Авербах, по воспоминаниям современников, «очень бойкий и нахальный юноша» [5]. Ну еще бы ему не быть нахальным, если он приходился племянником Якову Свердлову! А помогала ему громить русскую культуру родная сестренка, Ида Авербах – ее мужем был известный чекист Генрих Ягода (Иегуди). Противоречить такими деятелями категорически не рекомендовалось. Неугодные исчезали на Соловках или в расстрельных подвалах [113].

Из учебных программ исключались и запрещались произведения Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Льва Толстого. В данном отношении активной помощницей Луначарского выступала Н. К. Крупская. Она лично руководила кампаниями по изъятию из библиотек и уничтожению неугодных книг. Под началом заведующего отделом Наркомпроса Штернберга ниспровергалось русское изобразительное искусство. Еще один заведующий отделом, Мейерхольд, реформировал театр, призывая «отречься от России». Приходил он в театры в кожанке, с маузером на боку. Строго проверял репертуар, предостерегая: «Смотрите, как бы за русским названием не скрывался русский православный материал». [40]. Русофобия вообще становилась негласной, но непререкаемой установкой. Даже Есенин, написавший кощунственную «Инонию» и восторженно приветствовавший революцию, оказывался не ко двору. Сам Бухарин клеймил его, обвиняя в «великорусском шовинизме». Да, ностальгическое воспевание русской деревни и природы уже приравнивалось к «шовинизму».

А вместо отвергнутого Православия внедрялась государственная псевдорелигия, марксизм-ленинизм. Вместо икон на стенах повисли портреты вождей, вместо богослужений собирались митинги, вместо Священного Писания штудировались работы «классиков». Вокруг Владимира Ильича начали создавать ореол непогрешимости, сочинялись нравоучительные легенды. И многие простые люди, рядовые коммунисты, действительно восприняли ленинизм на уровне религии. В рамках новой псевдорелигии изобретались новые праздники, обряды массовых шествий, театрализованных действ, мистерий с чучелами, портретами, «октябрин» вместо крестин. Делались попытки заменить даже христианские имена «революционными» – появились Мараты, Гильотины, Революции, нелепые аббревиатуры из коммунистических символов.

Разрушались мораль, институты семьи – вполне в духе масонских теорий. Правда, идеи нимфоманки Коллонтай, что сексуальный акт должен восприниматься как «стакан воды», удовлетворил жажду и дальше пошел, все-таки были осуждены. Не получили развития и попытки Троцкого проводить «социализацию» женщин. Такие вещи подрывали дисциплину и вели к откровенным безобразиям. Но пропагандировались установки Маркса и Энгельса, что семья – временное явление, при социализме оно должно «отмереть». Расписаться и развестись стало чрезвычайно легко. Советский Союз стал первым в мире государством, легализовавшим аборты. Это сочеталось с идеями о «свободе» женщины, о «равноправии» с мужчинами. Она должна быть «личностью», полноценным строителем социализма. А деторождение, получалось, мешает женщине развиваться, низводит до «животных» функций. Советские больницы широко распахивали двери для всех желающих, и медицинская пропаганда разъясняла, что делать аборты просто, доступно, быстро, безопасно.

Из разрухи СССР кое-как выползал, начался нэп – новая экономическая политика. Частные предприниматели получили серьезные послабления по сравнению с периодом «военного коммунизма». Но успехи были весьма относительными. Точнее, чисто внешними. В выигрыше оказались не государство, не народ, а предприниматели-нэпманы. Они-то занимались отнюдь не возрождением промышленного производства, а тем, что могло быстро принести прибыли – спекуляциями, махинациями. Советские чиновники легко покупались взятками. Регистрировались фиктивные предприятия, брались и исчезали в неизвестных направлениях авансы и кредиты.

Все это создавало иллюзию благополучия, изобилия. По улицам крупных городов мчались извозчики-лихачи, фырчали автомобили. Открывались трактиры, театры, коммерческие магазины с бешеными ценами. Но подобные заведения обслуживали тех же нэпманов. А за блестящей мишурой лежала прежняя нищета и развал. К 1924 г. уровень производства достиг только 39 % по отношению к уровню 1913 г. [20] (а в 1916 г. он был еще выше, чем в 1913 г.). Оборудование заводов и фабрик устарело, было изношено и запущено. Восстанавливалось то, что можно ввести в строй побыстрее и с минимальными затратами. Или отрапортовать побыстрее. Не хватало самых необходимых товаров. А зарплата рабочих оставалась крайне низкой, жили впроголодь. Туго жилось и крестьянам. Из них выжимали крутые сельхозналоги. Прижимали их и свои же односельчане, кулаки. То есть сельские нэпманы. Самые оборотистые крестьяне приноровились скупать по дешевке продукцию и перепродавать городским нэпманам.

В начале 1920-х два государства, разваленных и разграбленных, потянулись друг к другу – Советский Союз и Германия. Хотя причины для сближения у них были разными. Проигравшие немцы чувствовали себя в политической и экономической изоляции. Французы не упускали случая поизмываться и мстили по мелочам. Отпихивали Германию на положение государства «второго сорта», на каждой международной конференции ее старались унизить, повозить физиономией по столу. Мало того, под покровительством Франции наглели поляки и чехи. Немцы опасались, что в один прекрасный день их страну могут запросто переделить. А демилитаризованная Германия была беззащитной даже против Польши. Советский Союз выглядел естественным союзником и против польских панов, а если понадобится, то и против западных держав.

Но для большевиков подобный альянс представлялся еще более ценным. Дело в том, что по ленинской теории «слабого звена» следующая социалистическая революция должна была победить именно в Германии. А вместе с Россией они станут неодолимыми! В советском руководстве сторонниками прямого союза с немцами были Ленин, Фрунзе, Дзержинский, Сталин, Радек, Чичерин, Красин, Крестинский, Куйбышев, Ворошилов, Тухачевский, Егоров, Уборевич, Корк, Уншлихт, Якир, Берзин и др. Но и в немецком руководстве хватало сторонников союза с Москвой – фон Сект, Вирт, Брокдорф-Ранцау, Ратенау, фон Хассе, фон Гаммерштейн-Экворд, Гренер, фон Бломберг.

В 1922 г. был заключен Раппальский договор, восстановивший в полном объеме дипломатические связи. Советский Союз принялся помогать немцам обойти ограничения, наложенные на них Версальским договором. В Москве открылось неофициальное представительство германского рейхсвера, фирма ВИКО («Виртшафсконтор» – «Экономическая контора»). На советской территории стали создаваться совместные центры для обучения личного состава и испытаний боевой техники – авиационный в Липецке, для танковых войск под Казанью, для химических войск под Саратовом. Москва помогла преодолеть и запрет иметь высшие военные училища, академии. Широко открыла для германских офицеров двери своих военно-учебных заведений. С юридической точки зрения эти нарушения Версальского договора маскировались. Все немецкие офицеры, обучаемые в России, временно увольнялись из армии и становились «служащими частных предприятий». Командование Красной армии и рейхсвера приглашало друг друга на маневры, учения [41].

Налаживалось сотрудничество и в области промышленности. С фирмой «Юнкерс» было заключено соглашение о строительстве авиационных заводов в Филях и Харькове, они должны были стать совместными, в них участвовало и правительство Германии, вложившее 600 млн. марок. В городе Иващенково планировалось создание завода «Берсоль» по производству боевых отравляющих веществ. Велись переговоры об организации в России других военных предприятий – с германской фирмой «Альбатрос», промышленниками Бломом и Фоссом и др. С Круппом договаривались о совместном строительстве завода боеприпасов. Ему же предлагали отдать в концессию крупнейшие оборонные заводы Петрограда – Путиловский и Охтинский [41].

В общем, дружба установилась самая закадычная. Доходило до почти «семейной» идиллии – советский нарком иностранных дел Чичерин и германский посол Брокдорф-Ранцау оба принадлежали к «нетрадиционной ориентации» и периодически по вечерам уединялись «поиграть на фортепиано в четыре руки». Конечно, столь тесное сотрудничество привлекало не всех деятелей. Но дружить получалось выгодно. Например, германские военные даже не могли обеспечить свою сократившуюся артиллерию боеприпасами! Версальские ограничения, требовали согласовывать каждый шаг с контролирующими организациями. Поэтому военный министр фон Сект через подставную фирму «Метахим» заказал в СССР 400 тыс. трехдюймовых снарядов.

В наши времена подобные сделки стали предметом многочисленных исторических спекуляций – дескать, «фашистский меч ковался в СССР», русские вооружали агрессора! Вскормили будущих врагов всего цивилизованного человечества. Хотя это абсолютная чепуха. Да, в самом деле, многие германские танкисты и летчики получали и совершенствовали образование в Советском Союзе. Но с вооружением допускается откровенная подтасовка. Заказ на 400 тыс. снарядов стал единственным. В самой Германии у руля государства сидели капитулянты и соглашатели! Пыжились, как бы получше пристроиться в новых условиях, подольститься к победителям. Маневр со снарядами социалист Штреземан заложил державам Антанты. В рейхстаге разразился скандал о нарушении Версальского договора, и фон Сект вынужден был уйти в отставку. Но ведь рейхсверу, как ни крути, требовались оружие, боеприпасы. Договорились с контролирующими органами Антанты, стали закупать их в Бельгии и Швеции. Почему-то бельгийцев и шведов никто и никогда не обвинял в вооружении фашистов.

Кстати, сближению Германии и СССР косвенно способствовал еще один фактор. Оба государства неофициально, но интенсивно сотрудничали с американцами. В данный период заокеанские финансовые магнаты стали проявлять повышенный интерес как раз к тем государствам, которые в перспективе могли бы послужить противовесом Франции и Англии. Противовесом «старым» центрам мирового бизнеса и политики. Выше упоминалось, как глава фирмы «Америкен Интернешнл Корпорейшен» Отто Кан начал финансировать правительство Муссолини. Он ратовал и за дружбу с СССР. Заявлял, что коммунизм больше не угрожает Европе, ради налаживания взаимопонимания спонсировал гастроли по Америке Московского художественного театра. Даже лично защищал артистов, когда газетчики набросились с обвинениями, будто они «агенты ГПУ» [111].

А Пол Варбург, направлявший через свой «Интернешнл Аксептанс банк» займы для Германии, стал членом Американо-Российской торговой палаты. Он тоже убеждал политиков и бизнесменов других стран, что «закрома России будут способствовать восстановлению Европы». Разумеется, эти интересы были совсем не бескорыстными. Продолжалось разворовывание России. Имеются сведения по крайней мере о двух крупных партиях золота, вывезенных в Америку в середине 1920-х. И если Троцкого теснили в партийной верхушке, отстранили от военного командования, то в советской верхушке оставались другие агенты «закулисы». Срабатывали невидимые пружинки, и тот же Лев Давидович оставался главой Главного концессионного комитета, единолично распределял концессии. Своим американским приятелям Хаммерам он подарил 30-комнатный особняк в Москве, богатейшие асбестовые месторождения на Урале, обеспечивал выгоднейшие подряды. Арманд Хаммер заключил с СССР 123 экономических соглашения! Впоследствии журналисты спростили у него: как стать миллиардером? Хаммер в ответ пошутил: «Надо просто дождаться революции в России».

В этот период международная «закулиса» принялась реализовывать и несколько глобальных геополитических проектов. Одним из них стало создание еврейского «национального очага» в Палестине. Другим – организация еврейской автономии в СССР, в Крыму. В обоих проектах важную роль играл еще один из братьев Варбургов, Феликс. Он часто бывал в Москве, установил близкие и плодотворные связи с председателем Совнаркома Рыковым, с Бухариным. Со стороны коммунистического руководства проектами еврейской колонизации Крыма занялись экономический советник Ленина, автор программ «военного коммунизма» Ларин-Лурье и бывший помощник Свердлова, председатель еврейской секции РКП(б) А. Брагин.

Горячими сторонниками еврейской автономии в Крыму выступили Каменев, Троцкий, Бухарин, Цюрупа. 20 февраля 1924 г. проект был одобрен большинством членов Политбюро, 29 августа 1924 г. принят Президиумом ЦИК СССР. Цифры и масштабы фигурировали различные. Официально говорили о переселении 280 тыс. евреев, потом зазвучали совсем иные цифры, 3 млн. А из уст Брагина прозвучала идея, что новая автономная республика должна со временем охватить не только Крым, но и южную степную полосу Украины, Приазовье, Кубань и Черноморское побережье вплоть до Абхазии. В частном обиходе эту республику неофициальное называли «Хазарией».

В Советском Союзе было создано два комитета «по земельному устройству трудящихся евреев», государственный и общественный. Однако главными двигателями проекта стали американцы! «Объединенный комитет распределения» Феликса Варбурга в 1924 г. заключил с Москвой первый из нескольких договоров о создании еврейских поселений в Крыму. За рубежом план получил название «Агроджойнт». Кроме Феликса Варбурга в нем приняли участие Пол Варбург, фонд Рокфеллера, компания «Сирс и Ребек» Розенвальда, благотворительная организация «Джойнт». Подключилось «Французское еврейское общество», было создано «Американское общество помощи еврейской колонизации в Советской России». Американцы брали на себя 80 % финансирования.

31 января 1926 г. «Агроджойнт» заключил новый договор с СССР, по которому эта организация выделяла дополнительное финансирование. В Москву то и дело приезжали Феликс Варбург, председатель организации «Джойнт» Джеймс Розенберг и другие тузы, вели переговоры с советскими руководителями. Для заселения евреями выделили не только лучшие земли Крыма, но и область на Амуре, казачью станицу Тихонькую переименовали в Биробиджан. Поговаривали даже о том, что переселение советских евреев – лишь начало, а потом надо открыть дорогу и для переселенцев из Германии, это поможет решить проблему безработицы у немцев.

Замыслы создания «Хазарии» и еврейского государства в Палестине косвенным образом, но весьма ощутимо поддержало правительство США. Ведь прежде евреи переезжали в основном в Америку, уже привыкли считать ее своей «землей обетованной» с молочными реками и долларовыми берегами. Но в 1924 г. был неожиданно принят закон Рида-Джонсона, жестко ограничивший въезд иудеев. Их подталкивали в другую сторону – на «историческую родину» в Израиле. Или в Крым и на Амур. И все-таки, невзирая на финансирование и лоббирование на самых высоких уровнях, со всеми проектами автономий никак не ладилось.

Какая же «историческая родина», если для многих поколений евреев родиной стали Германия, Польша, Франция, Италия, Турция? Зачем им было бросать налаженный быт, дома, источники доходов? Ехать не пойми куда, в зной и пустыни Ближнего Востока! Страдать, терпеть лишения, приспосабливаться к тяжелым природным условиям, искать какую-то новую работу, пропитание. Да и арабы были совсем не в восторге от еврейских переселенцев, то и дело разгорались конфликты. Нет, подавляющее большинство евреев предпочитало выслушивать призывы о возрождении «родины предков», кивать, сочувствовать, но оставаться дома.

В Советском Союзе порядки были иными, местечковое население из западных губерний депортировали в Крым насильно. Крымские татары, как и арабы, протестовали, происходили столкновения. Но Москва во всех случаях принимала сторону новоселов. Татарских предводителей и участников антиеврейских акций сажали, расстреливали. На устройство переселенцев затрачивались колоссальные усилия, переводились огромные деньги, и тем не менее их число никак не могло перевалить за 50 тыс. Евреи были совсем не приспособлены к сельскохозяйственному труду. Они никогда не занимались этим, не имели никакого опыта. Но и желания не имели! Едва осмотревшись на новых местах, они разбегались. Пристраивались по городам у родственников, знакомых и снова переключались на привычные дела: торговали, портняжничали, устраивали часовые мастерские, парикмахерские.

Ну а расклад сил в советском руководстве постепенно менялся. Борьба за власть, разгоревшаяся с болезнью и смертью Ленина, так и не утихала. Зиновьев и Каменев сперва полагали, что они всего лишь использовали Сталина против занесшегося Троцкого, а дальше смогут сами рулить государством. Но очень быстро они поняли, что ошиблись. Иосиф Виссарионович не подходил на роль чьей бы то ни было марионетки и работать под диктовку не собирался. Тогда Зиновьев и Каменев метнулись в обратную сторону, к Троцкому. Снова привлекли Крупскую, пытаясь разыгрывать сомнительные карты «ленинского политического завещания» [86].

Поводы для нападок выбирались самые произвольные. Сформировавшаяся оппозиция пыталась критиковать и внутреннюю экономическую политику Сталина, и внешнюю – троцкисты по-прежнему тащили Россию к «мировой революции», а Иосиф Виссарионович выдвигал теорию построения социализма в одной стране (с точки зрения марксизма это и в самом деле было вопиющей ересью). Впрочем, реальная причина атак на власть состояла не в том, поддерживать ли нэп или революцию в Китае. Это были зацепки. О реальной причине проболтались сами оппозиционеры. Они силились протолкнуть во главу партии «слабого генсека». Исправить допущенный просчет, как-нибудь свалить Сталина и посадить на его место безвольного и послушного человека, чтобы им можно было манипулировать (на подобную роль намечали Яна Рудзутака).

Но Иосиф Виссарионович неизменно одолевал оппонентов. Он великолепно овладел приемами подковерной борьбы – рычаги партийного секретариата, которые дал ему Ленин, предоставляли для нее отличные возможности. Например, поставить «своих» людей на ключевые посты, а «чужих» сдвинуть на почетные, но менее важные, ничего не решающие. Сталин выигрывал и на съездах, конференциях, в широких партийных дискуссиях – на его стороне была масса рядовых коммунистов. Выступления оппозиции оборачивались против нее самой. Она проигрывала, ее раз за разом прорабатывали, осуждали. Правда, наказания для нее пока были мягкими. После каждого поднятого скандала лидеров антисталинской группировки понижали на одну ступенечку в партийной иерархии.

Они не успокаивались, пытались плести новые интриги, и опять следовало поражение с понижением. Из членов Политбюро в кандидаты. Потом исключить из Политбюро, оставить только членами ЦК партии. Потом и из членов ЦК… Скатывались, как по лестнице, больно стукаясь об очередные ступени. Нет, Сталин еще не был всесильным. Даже партийная газета «Правда» позволяла себе не слушаться его указаний. Но по мере побед власть Иосифа Виссарионовича крепла. Он все более определенно проводил собственный курс. Ставил задачу: «Мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке».

В январе 1926 г. в работе «Об основах ленинизма» он уже прямо доказывал, что СССР обладает всеми необходимыми ресурсами для построения социализма в одиночку. А в ноябре 1926 г. на XV партийной конференции оппозиция Троцкого, Зиновьева и Каменева подверглась сокрушительному разгрому. На этой же конференции были приняты тезисы о «построении социализма в одной стране» и программа ускоренной индустриализации. В решениях указывалось: «Надо стремиться к тому, чтобы в минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран» [67].

Нет, оппоненты и теперь не угомонились. Подвергли эти установки ожесточенной травле. Точнее, повторимся, дело было не в установках. В другое время и сам Троцкий выступал за индустриализацию. По своим методикам, своим схемам, с помощью иностранцев. Через него американский «Чейз Нешнл банк» заключил баснословно выгодный контракт на поставку оборудования для Днепрогэса. Но если об индустриализации заговорил Сталин, требовалось разнести его в пух и прах, выставить дилетантом и предсказать полные провалы планов. Главный вопрос оставался все тем же – кому будет принадлежать власть? Не какую политику проводить, а кто ее будет проводить?

Осенью 1927 г. Троцкий, Зиновьев и Каменев взялись организовывать собственные митинги, и их «подсадные утки» в толпе рабочих выкрикивали: «Да здравствуют истинные вожди революции». Хотя реальное влияние «истинных вождей» неукоснительно падало. Большинству коммунистов они со своими дрязгами просто надоели. По воспоминаниям секретаря Троцкого В. Кибальчича, в последних партийных баталиях число их сторонников в Москве и Ленинграде оценивалось в 400–600 человек [140]. Какая уж тут сила? Наивернейший помощник Троцкого, Адольф Иоффе, смог выразить преданность кумиру только тем, что покончил с собой. 7 ноября 1927 г., в 10-ю годовщину революции, предводители оппозиции пошли ва-банк, попытались устроить беспорядки и альтернативные демонстрации.

Свои лозунги и портреты «вождей» оппозиция повывешивала на стены домов, где жили сами «вожди». На углу Воздвиженки и Моховой появились огромные портреты Троцкого и Зиновьева. Как вспоминал троцкист И. Павлов, с крыши сталинисты пытались сорвать их баграми. «Активную оборону своих портретов вели оригиналы. Вооружившись половой щеткой с длинным черенком, Троцкий энергично отбивал атаки» [93]. Да, это, наверное, выглядело символично. Еще недавно всемогущий Троцкий защищает шваброй собственный портрет… За хулиганские выходки 90 руководителей оппозиции выгнали из партии, отправили в ссылки. Нет, еще не в тюрьмы. Троцкого выслали в Алма-Ату, остальных – в другие провинциальные города.

Но по мере падения фигур, связанных с «закулисой», кончилось золотое время для иностранцев. Их начали прижимать – как бы неофициально, без шума, но вполне однозначно. Переговоры с Круппом и другими промышленниками о сдаче в аренду советских предприятий были свернуты. Строительство заводов «Юнкерса» в Филях и Харькове подверглось ревизиям. Накопали массу претензий, и в 1927 г. СССР расторг договор с выплатой германской стороне 3,5 млн. руб., а недостроенные заводы взял под свое управление. Пришла пора и для бизнесменов, нахапавших концессии на добычу полезных ископаемых, лес, пушнину и т. п. На словах их по-прежнему обхаживали. Они завозили оборудование, налаживали производство, раскатывая губы на крутые прибыли. Но у них неожиданно начинались «неприятности». Принимались бастовать рабочие, требуя непомерную зарплату. Возникали перебои с транспортом или другие помехи. А советские чиновники выискивали в концессионных договорах пункты, которые не выполнялись. Придирались к ним, и советская сторона требовала расторжения договоров.

Впрочем, многие иностранцы подсуетились приспособиться и к начавшейся советской индустриализации. Дружба германских промышленников с Москвой не нарушилась. Та же самая фирма Круппа, «Рейнметалл» и ряд других компаний заключили соглашения, выгодные для обеих сторон. Немцы подписали контракты наладить на советских заводах выпуск своих военных разработок – самых удачных систем артиллерии, пулеметов, минометов. Кстати, нетрудно увидеть, что и в этом случае не шло никакой речи о вооружении Германии. Наоборот, немцы помогали укрепить и перевооружить Красную армию. Помогали совсем не безвозмездно, им платили неплохие деньги за патенты, технологии, за оборудование для строящихся заводов.

Но и с политической точки зрения Германия и СССР по-прежнему числили себя союзниками. В Польше произошли важные перемены. Здесь точно так же, как в Италии, Германии, Болгарии, разгулялись воры и хищники, партии грызлись за власть, слабые правительства сменяли друг друга. Выправить ситуацию решил лидер социалистов и любимец военных Юзеф Пилсудский. В мае 1926 г. он взбунтовал несколько воинских частей и двинул их на Варшаву. Ему повезло больше, чем Гитлеру, после трехдневных боев он захватил власть. Установил диктатуру, которую назвал «режимом санации» (оздоровления).

Раскачка прекратилась, Польша превращалась в довольно сильную страну, причем агрессивную. Зазвучали призывы возродить Польшу «от можа до можа» – то есть от моря до моря, от Балтийского до Черного. Речь Посполитую в границах XVII в. Ведь она включала в себя Украину, Белоруссию, Литву. Но и Пруссия, Померания подчинялись польским королям! Почему бы не отобрать их? Советский Союз считался очень слабым в военном отношении. Да и Германии оставалось только мечтать о былой мощи. Поэтому цеплялись друг за друга. В 1929 г. Политбюро ЦК партии рассматривало вопрос «О существующих взаимоотношениях с рейхсвером». Постановление признало целесообразными развивать контакты на уровне командования и разведок, «обмен разведывательными данными о Польше и совместное обсуждение развертывания польской армии» [41]. Немцы готовы были на большее, предлагали организационное объединение шпионских сетей и совместные операции против Польши! Но к такому предложению советская сторона отнеслась осторожно и отклонила его.