Итак, он устраивал праздники. Вино, девочки, музыканты! Чтобы забыться? Возможно. Но скорее, чтобы выиграть время. И для отвода глаз. Значит, Клеопатра – ничтожная женщина, а Антоний – пресыщенный любитель удовольствий? Браво! Он будет следовать стереотипам.

Именно поэтому с помощью Главка Клеопатра написала небольшой «Трактат о косметике», который имел большой успех даже в Риме, а он, кутила, в ответ на клевету Октавиана о пьянстве распространял остроумные памфлеты под названием «Об опьянении». Благовония и хорошее вино, изысканный юмор, удовольствия Самоса – превосходная ширма, за которой он пытался скрыть тот факт, что его армии не хватало пятидесяти тысяч «настоящих солдат».

Подсчет был сделан быстро: двадцать тысяч легионеров – это те, которых не прислал Октавиан, нарушив их договоренность, и тридцать тысяч обученных военному делу людей, которых он потерял в бою с парфянами. С того времени он так и не смог «восстановиться». Или хотя бы пополнить резервы, несмотря на то что по всей Азии собирал изгнанных италиотов, чтобы сделать из них легионеров, и переучивал оруженосцев в боевых солдат… Из-за этого он постоянно терял своих воинов; Армению, богатую Армению он удерживал ценой медленного кровоизлияния – пусть небольшого, но постоянного. И если войну все же объявят (он пока не желал размышлять о будущем и думал только о добровольцах), нужно будет отвести армянские легионы к берегу. Их генерал Канидий уже там, на острове, готов принять командование пехотой; как только они вместе поплывут к Греции, Армения перейдет на сторону Парфии. Куда она уже так долго склоняется…

Теперь дорога в Индию для него была закрыта. Рухнула дионисийская мечта. Неужели бог радости, Лучезарный, решил отвернуться от него?

Он хлопнул в ладоши:

– Всем фалернского вина! Известно ли вам, друзья мои, что в своих гнусных письмах Турин утверждает, что мой разум «затуманен парами мареотика»? Мареотика! Да за кого он меня принимает? Чтобы я пил египетское вино? Это же бурда! Бедный Октавиан! Он даже не способен отличить нарбонское вино от хиосского! Пускай нам принесут выдержанное фалернское, нектар прекрасной Италии, «чистый и бодрящий ликер, произошедший от античного вина»… И пусть мне пришлют моих флейтисток! Приведите нам самых развратных, Брисеиду и амазонку Синтию! А «голубчиков»? Нам также понадобятся «голубчики», сладкие детки для Марка Тиция! Постойте, я сейчас покажу вам мое последнее приобретение, пару близнецов благородных кровей, достойных богов! Приведи их, Мардион.

Под огромный тент столовой привели двух мальчиков четырех-пяти лет с огромными голубыми глазами и черными кудрями; губы и скулы им подкрасили розовым, головы украсили венками из маргариток, сиреневые туники подпоясали так высоко, что были видны их попки; держась за руки, они подошли к Царице и целомудренно склонились перед ней.

– Небесное видение! – воскликнул Планк, не в силах отвести взгляд от маленьких круглых попок.

– Держи себя в руках, Планк! Я еще не принял товар! Подойди, молодой Гефестион, не бойся. И ты тоже, мой Патрокл… Посмотрите, как они похожи! Станьте спиной друг к другу, дети мои. Никакой разницы в росте! Полюбуйтесь, какая у них белая кожа – так и хочется лизнуть ее, как молоко. Дай мне руку, маленький Патрокл, я попробую ее на вкус: о, «сладкое белое молоко коровы, которую еще не испортило ярмо»… А их волосы? У них обоих такие мягкие, шелковистые волосы – идите, потрогайте, вы никогда в жизни не гладили подобного меха. А густота локонов – тяжелые, словно гроздья винограда! Два Купидона! Рождены самой Венерой! Конечно, они дорого мне обошлись – двести тысяч сестерциев! Есть хоть один царь во всем мире, который может похвастать рабами-близнецами такого качества?

Дейотар, царь Пафлагонии, подобострастно согласился. Таркондимон, царь Верхней Киликии, щупал их свежую плоть и возбуждался. Богуд, царь Мавретании, аплодировал.

– Ладно, я разыграл вас, – произнес Антоний, заранее довольный эффектом, который произведут его слова. – Меня облапошили, словно напали и ограбили в темном лесу. Вместо двух близнецов я купил одного сирийца и одного гельвета!

Все вскрикнули, не в силах опомниться, а затем стали возмущаться.

– Приведи торговца, Мардион!

Старый евнух дал знак страже Клеопатры, и те втолкнули под тент белобородого старика со связанными руками.

– Ну что, торговец задницами? Ты и не думал, что я могу провести небольшое расследование, дурья башка! Но я всегда навожу справки, когда это того стоит! Гефестиона, маленького сирийца, ты четыре года воспитывал в Апамее, и я не знаю, для кого ты его растил; а своего Патрокла ты нашел десять месяцев назад на рынке в Смирне, тебе его переуступил торговец из Коринфа, после того как он купил его у галльского сутенера. Для тебя, негодяя, это была неожиданная удача! Ты уже долго подбирал пару Гефестиону, ведь продать сладких детей парой намного выгоднее, чем поодиночке! Ты одинаково их причесывал, учил подражать друг другу, наказывал по любому поводу, и оставалось только найти простофилю… А сейчас верни мне деньги, бездельник!

– Убей его, Марк! – раскричались цари.

– Не довольствуйся деньгами, – вторили военные, – распни этого подлеца, пусть его забьют до смерти. Высечь его, высечь его!

С расширившимися от ужаса глазами дети прижались друг к другу, словно братья. Марк Антоний жестом велел им приблизиться к обеденному ложу:

– Не бойтесь, мои милые. Император защитит вас. Никто вас не тронет. Просто ваш злой хозяин вернет мне мои динары…

– Император, ты, безусловно, имеешь полное право требовать отмены этой сделки, – произнес бородатый старик таким тоном, что все мигом затихли. – Дети рождены не от одной матери, это так, и в торговле всегда есть место мошенничеству… Ладно, давай поступим так: ты возвращаешь мне ребятишек, я возвращаю тебе деньги, и мы в расчете. И незачем меня сечь, тем более в таком возрасте! Ты не злой, все это знают… Однако прежде чем требовать долг, подумай хорошенько: не слишком ли это заурядно, мой господин, – использовать настоящих близнецов, если можно иметь столь похожих детей из двух разных стран? Помимо того что эти малыши красивы, девственны и хорошо обучены, их поразительная схожесть (поразительная именно потому, что случайная) обеспечит тебе настоящий престиж в Риме… Автократор, послушай робкого совета недостойного старика: ничто в мире не приносит такого удовольствия, как красота (и он, подлец, осмелился бросить горящий взгляд в сторону Клеопатры!). Оставь себе моих прекрасных мальчиков и позволь твоим грязным динарам замарать руки жалкому подобию купца, коим я являюсь…

Антоний разразился хохотом:

– Э, торговец задницами, наглости тебе не занимать!

– Убей его, Марк, – затараторили цари, генералы и сенаторы. – Он осмеливается выманивать у тебя деньги! Обманывать тебя! Он даже не молит о пощаде – так убей же его!

Император жестом призвал к тишине: он знал, что все те, кто сейчас требовал смерти предателя, при малейшей возможности предадут и его. Он смотрел только на Клеопатру. Сидя в своей короне из роз, она улыбалась: ее забавляла эта сцена, а ему всегда нравилось ее веселить.

– Я хорошо следил за твоими рассуждениями, – сказал он торговцу. – У тебя нет никакой морали, но ты не лишен здравого смысла. Скажи мне только одно: какова вероятность того, что спустя годы схожесть этих детей – действительно поразительная – постепенно не исчезнет? Я недолго буду наслаждаться удивлением и восхищением своих друзей. До того как эти дети достигнут возраста виночерпия и смогут подавать нам вино со своими поцелуями, они будут такими же разными, как мы с великим Планком! Сколько тогда они будут стоить?

– Я согласен, мой господин, что возможность такого обесценивания нельзя отбрасывать… Но подумай о том, насколько близнецы, вышедшие в один день из одной утробы, могут, взрослея, отличаться друг от друга. Уверены ли мы, что спутали бы постаревших Кастора и Поллукса? А похожа ли Диана на Аполлона?

И вдруг перед Марком Антонием возник образ его собственных близнецов, которые действительно были совершенно не похожи: Солнце и Луна. Такой красивый и веселый Александр и Селена – угрюмая, с маленьким треугольным лицом, почти дурнушка; однако воспоминания о Селене наполнили его нежностью. Он обещал ей скоро вернуться, и, наверное, она его ждет… В этот момент ему захотелось узнать, как она себя чувствовала, выросла ли, умеет ли уже петь под аккомпанемент лиры «Гнев Ахилла». О своих других дочерях, Приме и Антонии, император тоже не получал никаких новостей, потому что Октавия ему больше не писала… В задумчивости он посмотрел на Клеопатру, и она, неверно истолковав вопрос в его взгляде, еще раз улыбнулась и одобрительно кивнула, указав на связанного человека, которого охранники заставили пасть на колени.

– Хорошо, старый плут, – бросил Антоний. – Ступай прочь! Я оставляю тебе деньги, но не за товар, а за краснобайство! Иди и рассказывай по всей Азии, что я не так глуп, как ты думал, и намного великодушнее, чем говорят! – И произнес, обращаясь к прижавшимся друг к другу, как два птенца, детям: – А вы, воробушки, остаетесь в моем доме. Да уже и спать пора! Бегом! – И чтобы его быстрее поняли, он ласково хлопнул Гефестиона по голым ягодицам. – Друзья мои, я тоже иду спать. С разрешения нашего распорядителя пира. Я устал, продолжайте пить без меня. И пользуйтесь моими музыкантшами, как вам нравится!

Но он не хотел спать, он хотел поговорить с Царицей. Может быть, о детях? В любом случае поговорить, чтобы прогнать одну мысль, которая вертелась в его голове с начала сегодняшнего праздника. Эти персидские стихи всплыли у него в памяти в тот день, когда он увидел утонувшего моряка: «Подобно большой стае птиц в темной лазури, корабли увезли их с собой, увы! Увы, корабли их погубили!»

Позже, когда в комнате он процитировал эти строки, грея руки около жаровни, она стала подтрунивать над ним:

– Ты снова вспоминаешь своих классиков? Лучше я прочту тебе современников. Они намного веселее, а иногда даже пишут по-латыни! – Она сбросила сандалии и с улыбкой вытянулась на большой кровати. – Слушай, я выучила эти стихи для тебя, на твоем варварском языке: «Теперь ты можешь хидти, муженек, твоя жена лежит для тебя в постели…» Не смейся!

Он смеялся, потому что она говорила с ужасным греческим акцентом, а латынь – один из немногих языков, которым она не владела. Она произносила придыхательный «х» перед всеми гласными: хидти, хи…

– Ты хуже́ в постели, великая Царица?

– Заткнись, Марк, дай мне закончить! Чертова латынь! Не возмущайся. «Теперь ты можешь хидти, муженек, твоя жена лежит для тебя в постели, лицо ее сияет красотой цветка, словно белая ромашка…»

Она перевернулась на подушках, вдруг став серьезной и напуганной, как новобрачная, и закрыла глаза… А затем, смеясь, распахнула ему объятия. Несмотря на эту комедию, в какую-то долю секунды он увидел в ее лице что-то от Селены: однажды их дочь, отданная во власть Минотавру, будет похожа на эту «белую ромашку», которую сорвут и погубят… Он лег сверху на «женушку» («Она царица, Турин, но при этом она моя жена»!), грубо сжал ее запястья – они у нее такие тонкие, хрупкие, их так легко поранить, – и стал кусать ее плечо, губы, крохотное ухо с тяжелыми жемчужинами, кусать до боли. И тогда между двумя поцелуями он прошептал по-гречески божественную песнь дионисийской свадьбы:

– Подари мне свой глубокий сад, черный цветок и плодородную пещеру…

МАГАЗИН СУВЕНИРОВ

Каталог, археология, публичный аукцион, Париж, Друо-Монтень:

…37. Плита обета с изображением обнаженного Диониса, плечо и торс покрыты мехом козы. Волосы украшены ветвями виноградной лозы, несколько листьев посеребрены, как и его зрачки. Бронза и золото. Окисление зеленое и черное. Египет, эпоха Птолемеев.

Высота: 15 см, ширина: 9 см. 4 000/4 2000

…55. Статуэтка бога-младенца Гора с пальцем во рту. Эмалированный фаянс, покрытый темно-синей глазурью. Видимая трещина в области шеи. Разбитая подставка. Отсутствуют некоторые элементы. Египет, эпоха Птолемеев.

Высота: 14,8 см. 1 200/1 300