В давние времена боги были красивыми. Их лица выражали искренность, обнаженные тела просили ласки. Селене нравился молодой Дионис, восседающий в колонном дворе дома Антония, а также огромный Геркулес из его комнаты, которого теперь она видела нечасто: отныне отец принимал ее в экседре, открытой летней приемной, с одной стороны которой располагался двор, а с другой – море. Там, мягко говоря, было не жарко. Но он хорошо укутывался (а она все время мерзла) и одевался согласно своему чину; под плащом у него даже имелись латы – кожаные, так называемые «анатомические», потому что они точно повторяли и выгодно подчеркивали мускулатуру тела. Он давно сбрил свою безобразную бороду и подстриг волосы, отчего Селене стало казаться, будто он моложе Диониса и почти такой же красивый.

Она заметила, что в прихожей закрыли шкаф с душами богов. С верхних галерей иногда доносились быстрые шаги слуг, из кухни долетал звон котлов, и дети рабов, которых она не видела, но слышала, играли в игру на пальцах, выкрикивая «царь». Если она приезжала до того, как хозяин дома просыпался, и ждала его в прихожей дольше обычного, то слышала звуки кифары и лидийской флейты. Всегда одну и ту же мелодию.

– Отлично, – произнесла Царица, когда Селена рассказала ей об этом. – Он снова ощутил вкус к жизни, раз начал слушать утренние серенады!

Каждый раз одинаковая мелодия и хриплый голос местной певицы. Припев повторялся до одержимости, до рыданий, и Селена, как ей потом покажется, вспомнит его: «Нет, я не буду слушать тех, кто велит мне отвергнуть желание, испытываемое к ней». Слова, не имеющие смысла для девочки, которая день за днем покрывалась испариной в темной и влажной прихожей. Потрескивание ладана перед старым восковым ликом; крик чаек на пустом дворе; цоканье подбитых гвоздями подошв ливанцев… И от этих слов: «желание, испытываемое к ней» – у нее сожмется сердце, когда она однажды услышит их вдали от Александрии. Это была не утренняя серенада, ее мать ошибалась; музыка, которую слушал отец, не побуждала проснуться, а вызывала желание закрыть глаза и свернуться клубочком.

Он приехал на остров отметить свой день рождения. Может, он вовсе не рассердился на Клеопатру из-за ее неудавшейся попытки переместить флот в Красное море? У нее не было резервного плана. Кизикские гладиаторы? Будем серьезны: как эти бравые ребята могли пересечь Иудею? Царица снова от него зависела. От него одного.

На пире в его честь присутствовали все дети, даже Цезарион. Пил Антоний немного, слушая, как его друзья Канидий и Луцилий вспоминали о «хороших временах», о первом визите в Александрию одиннадцать лет назад, когда им все казалось таким легким.

– Помнишь, Марк, как тебе в голову взбрела идея порыбачить в Царском порту? – спросил Канидий. – Но ты ничего не выудил, и все с тебя хохотали.

– Расскажи, – попросил Аристократ, – меня там не было.

– В расчете заткнуть рот насмешникам Марк приказал одному рыбаку каждый день нырять и цеплять рыбу на крючок. Только Клеопатра догадалась о его выходке и однажды утром послала своего стражника опередить рыбака… О, надо было видеть физиономию Антония, когда он вытащил из воды копченого угря!

– И наша великая Царица, – добавил софист Филострат, – преподала ему остроумный урок: «Император, оставь удочку и сети мелким принцам, которые правят лишь на Фаросе и Канопе. То, что нужно ловить тебе, – города, царства и континенты».

Марк Антоний повернулся к жене и с двусмысленной улыбкой произнес:

– Думаю, что в этом смысле я тебя не разочаровал, душа моя…

И этой ночью она долго не отпускала его от себя. Они снова были счастливы без слов. Иногда. В то время в тишине они желали, чтобы эта зима длилась вечно, но прекрасно понимали, что скоро наступит весна.