Наступил вторник, было раннее утро.

Задолго до того, как стали постепенно собираться рабочие, в переулке, у ворот чугунолитейного завода Ш. остановились два экипажа. Из первого вышли трое господ, из второго — полицейский и человек в штатском — агент тайной полиции. Небольшая группа прибывших вошла в заводские ворота; впереди шествовал владелец завода господин Хуго Майр с птичьей головкой и посеребренными временем висками, облаченный в темный костюм; слева, звеня шпорами и бряцая саблей, выступал его шурин — поручик Виктор Штерц; справа, также затянутый в мундир, шагал двоюродный брат Хуго Майра — поручик Эден Юрко, человек исполинского роста, по профессии учитель, преподававший геометрию в гимназии города В. За тремя господами следовали полицейский и сыщик. Все пятеро были вооружены револьверами. У господина Майра и у сыщика оружие было упрятано в задний карман брюк, а трое военных имели еще при себе и сабли.

По ходатайству Хуго Майра производственный комиссар завода был взят под стражу в собственной квартире еще накануне вечером. Какой исторический момент! С одной стороны, огнестрельное оружие, с другой — видимость законности.

Декрет правительства Пейдла об отмене национализации промышленных предприятий появился в это же утро. Было шесть часов пятнадцать минут. И вот Хуго Майр, который еще вчера ознакомился с текстом декрета во Всевенгерском союзе промышленников, не теряя ни минуты, примчался сюда, чтобы, согласно законоположению, вновь прибрать к рукам завод, прежде чем люди приступят к работе.

Над уютным двухэтажным зданием конторы из красного кирпича, скрытым за лозами дикого винограда, еще витала ночная тишина; два инженера, конторщики, чертежники, приемщики, счетоводы, калькулятор, бухгалтеры и референты, должно быть, еще нежились в постелях, ибо к службе они приступали лишь в восемь часов утра. В молчании раскинулись здания цехов с облупившейся штукатуркой. Не слышно было шума в стержневом отделении, не грохотали барабаны для очистки отливок, не пела пила, не визжал рубанок, не скрипела стамеска под ударами молотка в пристройке для модельщиков, не раздавалось глухого уханья трамбовки в двух гигантских цехах ручной формовки, не видно было летающей пыли перегоревшей формовочной земли, на складе скрапа не скрежетал по металлу нож дробильной машины.

Завод, однако, не спал.

Из трубы длинного здания цеха номер один к небесам валили сизые клубы дыма — там уже работал вагранщик, и хотя подача шихты еще не началась, гудели дутьевые вентиляторы. У первой большой вагранки начался литейный день, и вагранщик с подручным уже добрых полчаса возились над задувкой, стараясь поспеть к приходу загрузчика, чтобы тот мог немедленно приступить к работе; на этот день было приготовлено приблизительно четыре тонны «кофейной гущи», то есть смеси из чугуна и железного лома, а что произойдет потом у первой вагранки, имеющей девять метров высоты и более метра в диаметре, — это рассудит сам господин Майр. Отливки ждали кронштейны насосов, шестерни, шкивы и прочие крупные детали всевозможного назначения.

Заводский привратник, инвалид войны, чуть-чуть побледнел, когда увидел столь ранних визитеров. Он вышел из своей будки и с какой-то растерянной улыбкой поднес руку к фуражке. Майр ответил ему кивком головы, остальные в упор смотрели на однорукого привратника.

— Ну? — бросил поручик Штерц, слегка бряцая саблей и пристально глядя в лицо человеку, у которого левый, пустой рукав пиджака был сзади приколот к плечу.

Привратник опустил глаза, потом протянул руку к фуражке и стянул ее с головы.

— Ваш покорный слуга, — произнес он еле слышно.

Наступила короткая пауза. Поручик Штерц смерил взглядом однорукого привратника.

— Вот так, — изрек он наконец, едва кивнув головой. Затем посмотрел на зятя.

— Ключи от конторы, — сухо потребовал Майр.

Привратник колебался одно мгновение.

— Извольте, — сказал он и тотчас скрылся в будке, откуда через минуту вынес связку ключей, надетых на кольцо, и отдельно еще четыре ключа с металлическими бирками.

Пятеро прибывших направились к зданию конторы; привратник некоторое время глядел им вслед, но вдруг, словно опомнившись, поспешил за ворота. Там стояли два экипажа, привезшие гостей; лошади, упрятав головы в торбы, грызли кукурузу. Во втором экипаже два человека в штатском курили сигары — их котелки и суковатые палки красноречиво свидетельствовали о том, что это агенты тайной полиции, оставшиеся на улице на всякий случай — возможно, затем, чтобы наблюдать за заводскими воротами и за приходом рабочих. Предусмотрительный и точный Майр во избежание любых неожиданностей сумел должным образом обставить свой приезд на завод и даже умудрился связаться с восстановленной полицией. Полицейский комиссар Б., один из воссоздателей старой полиции, был не только его приятелем по клубу, но и был ему кое-чем обязан. Майр еще вчера преподнес Б. небольшой презент; он не желал рисковать — не исключено, что на заводе может возникнуть какой-нибудь конфликт, ведь этот рабочий район Андялфёльда был опасным большевистским гнездом.

Оба извозчика сидели на козлах, жевали табак, сплевывали и толковали о том, как трудно теперь доставать фураж и как разные шорники, черт бы их побрал, при починке сбруи норовят содрать с тебя семь шкур; время от времени они косились на стену психиатрической лечебницы с облупившейся штукатуркой, находящуюся на противоположной стороне переулка; на стене болтались поблекшие обрывки уже знакомых приказов Хаубриха о введении чрезвычайного положения. Из сада лечебницы послышались свирепые окрики, сопровождаемые какими-то нечленораздельными звуками, — это старший садовник бранил больных, страдающих тихим помешательством, которые пропалывали капустные грядки; больные лишь втягивали головы в плечи и в ответ не произносили ни слова.

— Рано начинают день сумасшедшие, — заметил один извозчик, скосив глаза в сторону завода.

Привратник в ту же минуту юркнул обратно в ворота.

Между тем Майр вместе со свитой поднялся уже на второй этаж здания конторы и стоял перед дверью, обитой зеленым сукном, перед дверью некогда его собственного кабинета, на которой висела небольшая картонная табличка с вызывающей надписью: «Производственный комиссар».

— Какая наглость! — взорвался поручик Штерц и, на всякий случай оглядевшись, сорвал табличку.

Владелец завода вставил в замок нужный ключ, повернул его, нажал ручку, какое-то мгновение помедлил, затем решительно открыл дверь и облегченно вздохнул.

Поручик Штерц, стоявший за спиной зятя и заранее подготовившийся ко всяким неожиданностям, должно быть, не был бы слишком поражен, если бы в этом наконец-то открывшемся перед ними кабинете производственного комиссара обнаружил на письменном столе ни более, ни менее, как труп самого Эгерского архиепископа в мантии и митре и с огромным, багровым от крови гвоздем в сердце, что явилось бы вопиющим свидетельством неслыханных злодейств, творимых на заводах в связи с их национализацией. Но там не оказалось никакого Эгерского архиепископа, не оказалось даже самого захудалого аббата из ракошпалотского прихода. Более того. Там вообще никого не оказалось. В этом кабинете самым прискорбным образом отсутствовали не только трупы священнослужителей, но даже — о, эти типичные большевистские козни! — лошади исчезли.

Дело в том, что Хуго Майр до революции держал на улице Алаг прекрасную конюшню для скаковых лошадей и даже принимал участие с переменным успехом в венских скачках. Как он утверждал, еще граф Иштван Сечени, основываясь на примере англичан, выразил мнение, что одним из главных устоев процветания нации являются скачки. Исходя из этого, шеф до революции украсил дубовые стены кабинета мрачного чугунолитейного завода цветными литографиями известных английских чистокровных скакунов, а также звезд его собственной алагской конюшни в золоченых рамках. Теперь все это исчезло: не было здесь ни архиепископа, ни лошадей! Стены были голые, лишь кое-где к ним были приколоты кнопками отвратительные производственные графики. Более того, в одном месте была прикреплена красная звезда, которую поручик Штерц, вскочив на стул, сорвал с победоносным видом.

Через распахнутое окно доносилось жужжание вентиляторов первой вагранки, а вот загудела заводская труба. Ввиду того что был литейный день да еще предстояло изготовить какие-то довольно хрупкие подшипники, главный инженер прибыл на завод вскоре после половины седьмого. Этот плотный, высокого роста человек прежде всего поднялся в кабинет производственного комиссара. Ему стало не по себе, когда в приемной, где обычно сидела секретарша, он увидел полицейского в полной форме и здоровенного субъекта в штатском. Главный инженер, никогда не терявший присутствия духа и даже юмора, тотчас осведомился:

— Вы явились по вопросу отливки наручников?

— Не откажите в любезности войти, — с отменной учтивостью пригласил его сыщик, указывая на обитую дверь кабинета.

Главный инженер вытер пот со лба. Он, разумеется, уже кое о чем догадался, недаром же несколько дней подряд в городе толковали о том, что готовится отмена национализации, а он, проведя на заводе десять лет, прекрасно знал бьющую через край энергию Майра. Однако сейчас, когда, отворив дверь, он увидел за письменным столом производственного комиссара птичью головку шефа, а в кожаных креслах двух поручиков с сигарами в зубах, он был застигнут врасплох. Он чуть было не сделал движение, чтобы отпрянуть назад, и прошло несколько долгих секунд, пока он полностью овладел собой и черты его лица приобрели обычное выражение.

— Добрый день, — произнес он.

— Добрый день, господин главный инженер, — сдержанно отозвался шеф и, не поднимаясь с места, протянул инженеру руку; сесть он ему не предложил…

В кабинете стояла глубокая тишина.

«Чтоб тебе сдохнуть», — пронеслось в голове у главного инженера; он ждал, чтобы первым заговорил шеф.

«Этого я вышвырну», — в свою очередь думал Майр.

Самообладание, однако, не покинуло его, и он старался вести себя дипломатично. Главного инженера шеф пока что считал на заводе незаменимым этот человек был крупный специалист-чугунолитейщик, он знал тысячи тонкостей привередливого шихтования, все разновидности кокильного литья, все до единого трюки, применяемые при сыродутном и американском процессах производства хрупкого ковкого чугуна, и еще не родился на свет тот модельщик или конструктор, который смог бы его хоть на миг обмануть в проектировании подмодельных досок, комбинированных стержневых знаков и припусков. Кроме того, он был также специалист по литью стали! А господин Майр давно задумал ввести на своем предприятии стальное литье, для чего требовалось смонтировать небольшой конвертор, установить котлы с днищами, снабженными темпелями, и рядом с электротельфером поставить крановое устройство в форме ухвата. На территории завода места для этого было в избытке, а Римамураньский металлургический комбинат благодаря дяде Майра обещал свою помощь. Правда, все эти проекты возникли еще до революции, в период военной конъюнктуры.

С этим отвратительным специалистом следует быть осмотрительным… этот тип во время пролетарской диктатуры повысил производительность завода, что, по понятиям шефа, являлось пределом подлости и вероломства. Следует, правда, признать, что главный инженер никогда не выказывал приверженности красным, — у Майра был на заводе осведомитель, — но и против них не произносил ни слова. Следовательно, по существу он показал свое истинное лицо. И все-таки сейчас нужна предельная осторожность!

Хуго Майр был заводчиком, а не каким-нибудь крикливым политиканом, не нищим голодранцем из Союза пробуждающихся мадьяр. Он всеми силами остерегался как бы, не дай бог, опрометчиво не смешать национально-политические интересы с делами своего предприятия, хотя, само собой разумеется, был решительно убежден в том, что «в моральном кодексе общества трезвый деловой расчет патриотически настроенных предпринимателей должен неизменно являться важнейшим элементом подлинно национальной политики», — так он по крайней мере заявил в своей речи, произнесенной по случаю траурного дня, объявленного Всевенгерским объединением металлургических комбинатов и машиностроительных заводов в связи со смертью императора Франца Иосифа I.

Главного инженера выгонять нельзя! А раз так, то шеф предложил ему сесть. И даже пошел еще дальше: когда инженер вопросительно огляделся, он представил ему обоих поручиков.

Штерц пробормотал что-то нечленораздельное и снисходительно протянул руку, а Юрко попросту нагло рассматривал высокого, грузного человека. Но последнего, как видно, мало заботило это. Он сидел на неудобном маленьком стульчике, сложив на коленях руки, и безучастно глядел на шефа.

— Завод, — заговорил наконец Майр, — как вы, быть может, благоволите знать, — в его голосе послышалось легкая ирония, — с нынешнего дня снова является исключительно моей личной собственностью!

Теперь пришла очередь ждать Майру. Он откинулся назад и, высоко подняв свою птичью головку, ждал ответа.

Главный инженер утвердительно кивнул.

— Я читал декрет, — сказал он просто.

Майр сдвинул брови.

Главный инженер помедлил немного, затем едва слышно все же добавил:

— Я к вашим услугам.

Но он не пожелал шефу успеха. Он даже не улыбнулся.

«Мерзавец!» — подумал Майр.

— Помочь устранить подстрекателей, — вдруг вмешался поручик Штерц, багровея от бешенства, — долг каждого честного венгра!

Главный инженер почесал затылок, скользнул взглядом по лицу шефа и сделал вид, будто вообще ничего не слышал.

Майр бросил на своего малость туповатого шурина предостерегающий взгляд и кашлянул.

Воцарилась гнетущая тишина.

— Оборудование? Материальное снабжение? Топливо? — поспешно спросил Майр, опасаясь очередного выпада шурина.

— Больших затруднений не ощущаем, — сказал главный инженер. — Оборудование… вы же знаете, — он загадочно улыбнулся, — на третьей вагранке надо менять обмуровку, иначе она скоро выйдет из строя. Ну а с материалом, учитывая нынешний объем производства, дотянем примерно до конца октября! Немного недостает зеркального чугуна, но марганец я могу заменить.

— Н-да-а, — глубокомысленно изрек поручик Штерц.

Главный инженер задумался.

— Кокса хватит всего на месяц! — сказал он. — К сожалению, шестьдесят процентов шихты нам надо собрать из литейного лома и собственного скрапа, в противном случае мы и трех месяцев не проработаем. С серой тоже будут небольшие затруднения. В общем… — Он махнул рукой. — Большой кран на ремонте…

— Благодарю вас, довольно, — остановил его Майр. — Позднее я пройду по цехам, и тогда вы сообщите мне детали.

Из того, что говорилось, поручик Штерц не понял ни единого слова.

«Два кретина! — мысленно обозвал он зятя и главного инженера. — Зеркальный чугун! Сера! Объем производства! Идиоты! В такие дни, когда кругом бушует пламя, взрослые люди заполняют драгоценное время подобными глупостями!»

Юрко не думал ни о чем и зевал от скуки.

— Кстати, — вновь заговорил Майр, — когда мы вздохнем свободнее, я попрошу вас составить письменный отчет. Об общем состоянии завода.

Эти последние слова имели целью осторожно нащупать почву.

Главный инженер кивнул в знак согласия.

— Вы включите в него поведение рабочих! — с внезапной твердостью добавил Майр, пристально глядя в лицо собеседнику.

Главный инженер пожал плечами.

— Мне кажется, это не мое дело, — сказал он. — Персональные дела…

Тогда Майр пошел в лобовую атаку.

— Если подстрекатели не будут устранены немедленно, завод не сможет спокойно работать! — отрезал он. — А работу ведете вы.

Главного инженера прошиб пот.

— Виноват… — проговорил он. — Моя работа — это… производство. Что касается его, тут я несу полную ответственность. Политическая оценка… и все прочее не моя профессия. Это, извините, компетенция отдела личного состава… Моя политика — литье чугуна, — заключил он и вытер лоб.

— Изменник! — шепнул Штерц позевывающему Юрко.

Юрко встрепенулся и с удивлением взглянул на Штерца: что это на него накатило?

Майр покосился на своих родственников. Штерц предостерегающе позванивал шпорами. Главный инженер взглянул на часы. Раздался заводской гудок. Майр чуть побледнел и сдвинул брови.

— Семь часов, — сказал главный инженер.

В кабинете воцарилось молчание.

— Отливки для подшипников мы хотим делать из чугуна первой вагранки, — вновь заговорил главный инженер, пряча часы, — но с нашей шихтовкой они немного хрупки! Из-за примеси ферросплавов я, может быть…

Все продолжали хранить молчание.

— Я вас больше не задерживаю, — сказал наконец Майр. — Мы еще встретимся внизу.

Главный инженер встал, слегка поклонился и вышел.

Поручик Штерц вновь залился краской.

— Каков негодяй! — воскликнул он. — Мерзкий плут, он явно на стороне большевиков! — Тут поручик вскочил. — Я изрублю его на куски! Я сейчас выйду и скажу…

— Прошу тебя, Виктор, — мягко обратился к нему Майр. — Очень мило с твоей стороны, что ты проводил меня и что так горячо принимаешь к сердцу судьбу литейного завода… но теперь предоставь дело мне.

— Нет, это наше общее дело, — возразил Штерц. — Когда антинациональные элементы…

Юрко, зевая, махнул рукой.

— Хуго прав! — вмешался он. — Предоставь решать ему самому. Он справится сам.

«Хуго порядочное дерьмо», — с горечью думал Штерц, которому не терпелось извлечь из ножен саблю.

Он снова бросился в кресло.

— Ваш покорный слуга, господин Чёфалви! — раздался под окном чей-то голос.

— Что за идиотская фамилия! — воскликнул Штерц. — Ничего подобного я в жизни не слыхивал! Чёфалви!

Время близилось к половине восьмого, когда в сопровождении старого служителя в контору явился невысокий человек в очках, — управляющий Енё Чёфалви, возглавлявший административную и коммерческую часть предприятия. Поднявшись на второй этаж, он прямо направился в свой кабинет, дверь в который вела из той же комнаты секретарши, где находилась дверь в кабинет производственного комиссара, или теперь вновь владельца завода. Чёфалви вошел в комнату секретарши, за ним следовал старый служитель. Увидев полицию, служитель удивился:

— Эге, так рано?

У Чёфалви подкосились ноги.

— Я… — пробормотал он и поперхнулся.

Сыщик смотрел на него, насупив брови, полицейский ухмылялся, а управляющему было настолько не по себе, что он с трудом мог собраться с мыслями.

— Я Чёфалви, — наконец объявил он. — Управляющий.

— Будьте добры войти, — сказал сыщик, указывая на обитую дверь.

Чёфалви медлил.

«Наверно, по делу о накладной», — подумал он.

— Войдем! — сказал наконец старый служитель.

Управляющий не двинулся с места; тогда служитель отворил дверь, подтолкнул в кабинет Чёфалви и вошел сам.

В кабинете за письменным столом восседал не кто иной, как сам шеф! В креслах развалились какие-то офицеры.

Вошедших встретила мертвая тишина.

— Ваш покорный слуга, господин шеф! — первым нарушил молчание служитель.

Майр кивнул ему в ответ.

«Не накладная!» У управляющего словно гора свалилась с плеч, и он развел руками. На лице его проступила тонкая улыбка, как у человека, предвидевшего такой исход событий.

— Матяш, вы можете идти, — сказал Майр, — останьтесь в приемной.

Служитель кивнул и вышел.

— У меня слова застряли в горле! — вскричал управляющий. — Поздравляю вас, господин шеф!

Растянув до ушей рот в улыбке, он поспешно приблизился к письменному столу и распахнул объятия.

«Сейчас улетит!» — подумал Штерц.

Два господина тем временем уже трясли друг другу руки, управляющий не желал выпускать руку шефа и в умилении лепетал что-то бессвязное.

— Я всегда, всегда… — твердил он и едва не прослезился от избытка чувств.

— Садитесь, господин Чёфалви, — сказал наконец шеф.

Управляющий с особой почтительностью, бочком, пристроился на краешке стула, и шеф угостил его сигаретой.

«Dritte Sorte», — определил Чёфалви и, понюхав сигарету, вслух произнес:

— О? ja! — Затем закурил. Какое счастье видеть вас здесь… вот так… — бесстыдно льстя, заявил он и зарделся.

— Не еврей ли этот субъект? — с подозрением осведомился Юрко, обращаясь к Штерцу.

— В воскресенье во время мессы, — сказал обладавший острым слухом Чёфалви, обязанный своим происхождением семье верующего шваба-католика и носивший прежде фамилию Рордорф, — я как раз сказал жене…

— Не свалиться бы ему от радости, — с долей опасения шепнул Штерц Юрко, видя, как Чёфалви вертится на стуле.

Управляющий приложил руку к сердцу.

— Конец красным мерзавцам! — выпалил он и с опаской поглядел по сторонам. — Да, красные мерзавцы, я смело заявляю это! — закончил он, преподнося свои слова шефу, словно букет цветов.

— Верно! — одобрил Штерц. В приливе воодушевления он вскочил, подошел к Чёфалви и сердечно пожал ему руку.

— Прошу тебя, Виктор… — снова предостерег Майр.

Штерц возвратился на место, а два господина пустились в длинный и нестерпимо скучный разговор, от которого у обоих поручиков, развалившихся в креслах, буквально сводило скулы; Юрко, широко зевая от скуки, размышлял о взаимозависимости между пятым постулатом Евклида и поверхностями нулевой кривизны и сферическими поверхностями. Чёфалви уже стоял за правым плечом шефа и, раболепно изогнувшись, объяснял ему запутанное финансовое положение завода. Претензии Будапештской компании шоссейных железных дорог, к сожалению, значительно превышают существующую задолженность государству, и следует опасаться, что предприятие в какой-то мере иммобильно…

Он ушел в свой кабинет и принес оттуда всевозможные документы, которые затем были тщательно изучены; но вот очередь дошла до ведомости по зарплате. Когда шеф ее просматривал, на висках его вздулись вены: почасовая оплата модельщика составляла восемь крон, литейщика — десять крон, один начинающий стерженщик получал шесть крон сорок филлеров, другой — девять крон сорок восемь филлеров.

— Черт знает что такое! — сказал он наконец.

Чёфалви сочувственно кивнул.

— Форменный грабеж! — произнес он с подобострастной улыбочкой. — Разве их заботили производственные издержки!.. Главное же то, что эти пролетарии… — Последние слова Чёфалви произнес шепотом, но Штерц все же услышал их.

— Верно! — вскричал Штерц, наэлектризованный до предела, и чуть было снова не вскочил, но, заметив предостерегающий жест зятя, неохотно остался сидеть в кресле.

— Вместе с подсобными рабочими на одну вагранку в среднем приходится двадцать четыре человека! — сказал Чёфалви. — Всего девяносто семь человек, в том числе литейщики, формовщики, кочегары, два мастера. Затем девять модельщиков, столько же стерженщиков, шесть обрубщиков; в цеховой конторе три чертежника, секретарша, инженер и главный инженер; в заводоуправлении три бухгалтера, два счетовода, референт, машинистка, один служитель и еще один служитель в цеховой конторе, два кладовщика, ученики, подсобные рабочие, ночной сторож, привратник, управляющий… — Тут он отвесил поклон.

— Сто семьдесят три человека, — слегка побледнев, подсчитал Майр. «Это ужасно! Они меня съедят!» — думал он, с ненавистью глядя на управляющего, исходившего лучезарными улыбками. «Выгоню!» — решил возмущенный Майр, однако, овладев собой, продолжал разговор. Они условились о немедленном увольнении всех нежелательных элементов — шеф держал в руке список служащих.

— Учтите, господин Чёфалви, — предупредил он, — ни один волосок не должен упасть с головы здравомыслящих рабочих, это касается лишь злостных подстрекателей…

— Канальи! — провозгласил из своего угла Штерц.

Майр бросил на него недовольный взгляд, а управляющий вновь склонился в угодливом поклоне.

Из второго литейного цеха, где сегодня был нелитейный день, Майр вызвал мастера Йожефа Мара; это был коренастый мужчина с рыжеватыми усами, заслуживший у шефа репутацию отличного рабочего. Он снял шапку, однако при виде владельца завода не выказал и тени удивления, так как во времена Советской республики регулярно доставлял бывшему принципалу все сведения, касающиеся чугунолитейного завода, и накануне вечером тоже разговаривал с шефом в городе. Этот Мар являлся доверенным человеком заводчика. Майру также было известно, что младший брат Мара, вахмистр, за всевозможные злоупотребления в армии с провиантом непосредственно перед революцией был осужден на шесть месяцев тюрьмы. Кроме того, миловидная жена этого мастера в молодости служила горничной в семье Майров.

Штерц при виде рабочего тотчас сморщил нос.

— Должно быть, твою салями делают ангелы с крылышками, — заметил Юрко.

Штерц не ответил. Фабрикой руководил его отец, а сам он и слышать не хотел о том, чтобы хоть раз побывать там.

Тем временем трое участвующих в совещании — шеф, управляющий и мастер — прошлись карандашом по списку служащих; одни фамилии отмечали крестиком, другие пропускали, на некоторых фамилиях останавливались и о чем-то шепотом переговаривались; политические, производственные и финансовые соображения требовали обсуждения в равной мере. Управляющий занимал самую безжалостную позицию, стремясь немедленно удалить с завода всех неблагонадежных рабочих; мастер же обращал внимание шефа и на деловые качества.

«Хитрая бестия!» — таково было мнение заводчика о рыжеусом Маре.

Итак, мастер колебался, бледнел, краснел и, хоть и находился в кабинете шефа, то и дело шнырял глазами по сторонам — дрожал за свою шкуру, ибо понимал, что, если его неблаговидная роль обнаружится, ему наверняка несдобровать — пырнут ножом в темноте. Но вот они дошли по списку до литейщика Йожефа Йеллена. Этот Йеллен, помощник мастера цеха ручной формовки номер один, был уже пожилой человек с сомовьими усами, проработавший на заводе восемь лет; в свое время он перешел сюда от Хоферра. Отливку некоторых крупных деталей и вставку усложненных стержней неизменно поручали ему, даже главный инженер при составлении шихты первой и второй вагранок спрашивал у него совета.

— Уволить! — категорически заявил Чёфалви и вопросительно посмотрел на шефа.

— Почему? — спросил Майр.

— Его сын — красноармеец! — ответил Чёфалви.

— Каково ваше мнение? — обратился Майр к мастеру.

— Н-не знаю… — промямлил тот.

— Значит, вы его не знаете?

— Знать знаю… но господин главный инженер не согласится… — растягивая слова, проговорил Мар.

— Вы боитесь чего-нибудь? — осведомился шеф, пронизывая мастера колючим взглядом.

Тот пожал плечами.

— Господин Мар опасается, что… — начал Чёфалви и осекся.

В этот момент у него мелькнула мысль, что и ему могут проломить череп. От этих свирепых литейщиков можно ожидать чего угодно; Чёфалви был умудрен опытом и понимал, что никакая полиция не может вечно оставаться на чугунолитейном заводе, а раз так…

— Выкладывайте все начистоту, — раздался вдруг из глубины кабинета голос Юрко, — и не бойтесь, мы здесь.

— Я не боюсь, — обиженно отозвался Мар.

Его не покидала мысль о том, что в цехе ручной формовки номер один работает сорок восемь человек и сорок из них, без сомнения, ринулись бы за Йеллена в огонь и воду. Бог его знает, почему так любили старика, ведь не только из-за его политических взглядов… Правда, этот старик с сомовьими усами не раз брал лопату из рук загрузчика, он не брезговал никакой работой… а во время разливки… трижды получал сильные ожоги.

Все это было известно Майру. В сущности же он придерживался того мнения, что все рабочие — одна шайка!

— Ну вот… — забормотал наконец мастер, — правда… старый Йеллен… но он определенно… большевик.

Высказав это, он с облегчением вздохнул.

— Вон его! — крикнул Штерц.

Майр уже держал в руках красный карандаш.

— Прошу тебя, Виктор… — не скрывая раздражения оборвал шурина Майр. — Оставим его пока, — решил он. — Со временем, конечно… За ним следует наблюдать.

— Господин мастер боится! — брякнул Чёфалви.

— Чего? — спросил Майр.

— У модельщиков вчера состоялось собрание…

— Видишь, Хуго! — не выдержал Штерц.

Майр искоса взглянул на него и лишь махнул рукой.

— Племянник этого Йеллена, Густи, первый заводила! — объявил Чёфалви. — Он болтал о забастовке, если завод будет возвращен… Густаву Бики — вот кому следует заткнуть глотку!

— Это правда? — спросил Майр.

Мар пожал плечами.

— Об этом вы мне не сказали ни слова, — с упреком начал Майр, но тут же осекся, не желая афишировать свои отношения с мастером. — Значит, Йеллен тоже был там? — спросил он затем.

— Он не был, — ответил Чёфалви. — Как раз вчера главный инженер отправил его в город принять партию железного лома, а иначе…

— Ну что вы тут мелете! — с раздражением перебил его Майр. — Хватит об этой старой развалине Йеллене! Через двадцать минут пришлите ко мне того… модельщика…

Мастер, озабоченный, вышел. Вышел и управляющий, чтобы отдать необходимые распоряжения. А шеф вызвал сыщика. Он передал ему листок, на котором были написаны двенадцать фамилий; первыми шли фамилии профуполномоченных, затем фамилии рабочих, в которых предприятие не очень нуждалось, — наиболее скомпрометировавших себя в политическом отношении; были указаны и их адреса. Все прочее — дело полиции. Людей прямо из квартир доставят в участок — таким образом, на заводе не произойдет никаких инцидентов. На втором листке значилось еще четырнадцать фамилий; этих рабочих следовало немедленно вышвырнуть на улицу при малейшей попытке публично проявить недовольство… А там уж полиция… Майр снял телефонную трубку и несколько минут разговаривал с главным полицейским инспектором Б., закончив разговор, он передал трубку сыщику, который, поминутно кланяясь, назвал себя и принял указания.

— Сюда зайдет молодой рабочий, — обратился к сыщику Майр, — будьте добры, не спускайте с него глаз…

По всей вероятности, его придется арестовать. Когда поведете его, будьте осторожны, чтобы рабочие не… в общем, никаких инцидентов…

— Прошу вас, положитесь на меня, — самоуверенно сказал сыщик.

Майр открыл портсигар и, взяв из него несколько сигарет «Dritte Sorte», сунул их в руки сыщика. Тот слегка поклонился и вышел в приемную.

Уладив таким образом дела, владелец завода продолжал сидеть в кабинете, словно паук в центре сотканной им паутины. Потом он пройдет по цехам. Честно говоря, мысль об этом немного коробила его.

Тут возвратился управляющий; он вошел, потирая руки.

— Сейчас явится, — сказал он.

Майр протянул ему второй листок, заранее наслаждаясь кислой миной, которую скорчит Чёфалви при виде его. «Не следует посвящать его во все дела», — думал Майр.

Именно так и случилось. Чёфалви даже рот разинул.

— Послушай, Хуго, ведь это чертовски скучно, — зевая, проговорил Юрко. — До каких пор нам тут торчать? Словно телохранители, уже не меньше двух часов…

— Сейчас, сейчас, — успокоил его Майр.

— Вот здесь… — запинаясь, проговорил Чёфалви, который никак не мог понять, почему в переданном ему списке как раз отсутствуют фамилии людей наиболее политически неблагонадежных.

— Этих выгнать немедленно, — сказал Майр. Потом поднял глаза на Чёфалви. — Вы, кажется, что-то сказали? — спросил он.

— Не-ет, — протянул управляющий, — ничего. Просто я думал…

— Благодарю вас, — холодно перебил его Майр.

Управляющий молчал. Ему сразу вспомнились все обиды, которые он претерпел за долгие пятнадцать лет от деспотичного шефа. Он попытался изобразить на лице улыбку.

Кругом в цехах уже ухали трамбовки, дробильная установка крошила железный лом, лязгал подъемный кран. Вырывавшийся из труб колеблющийся дым сделался густым и черным. Работа была в полном разгаре.

В первом литейном цехе, в этом необыкновенно высоком, крытом железом помещении длиной в двадцать восемь метров преобладающим цветом является черный — черным был пережженный литейный песок, лица и обнаженные торсы людей. На высоте двенадцати метров по почерневшим снизу и отполированным сверху рельсам, лязгая, передвигался единственный в цехе огромный подъемный кран; рельсы опоясали цех и доходили до большой вагранки и до второй, чуть меньшей. Эти печи стояли у стен, одна против другой, выпускными желобами к проходу.

В этом цехе среди черных песочных холмиков обливались потом сорок семь человек; здесь главным образом работали формовщики на ручной формовке, которые стояли на коленях в горелом песке с блестящими от пота пятнисто-черными туловищами; только в незначительной части цеха пролегал узкий бетонированный тротуарчик, весь потрескавшийся; во всех прочих местах пол представлял собой утрамбованную землю. Время от времени в цехе возникал оглушительный шум, когда внезапно начинал бурлить металл; гудели фурмы, лязгал подъемный кран, пыхтел формовочный пресс, ухала трамбовка, кричали люди. Потом на какую-то минуту наступала глубокая тишина, как будто все звуки где-то зачем-то притаились.

Через боковые окна с выбитыми или потускневшими от грязи стеклами и сверху, через люк в крыше, в цех струился серый свет. Словно огромный металлический баркас, протянулся этот цех среди других помещений завода, и в сумеречные утра со всех сторон в него со свистом врывалась сырая зима; лишь кое-где, то здесь, то там, раскалялись, сверкая, багряные пятна — расплавленный металл. В углу щетинились вибрационно-формовочный и прессоформовочный агрегаты, которые чаще всего стояли без употребления, так как ремонт обоих — один был немецкой, а второй американской конструкции — был связан с большими трудностями; правда, один из слесарей, а также дядюшка Йеллен, мастер на все руки, и, наконец, подручный крановщика так хорошо освоили оба механизма, что часто своими силами исправляли дефекты, не дожидаясь прибытия механиков. Все главным образом опасались засорения воздушного компрессора.

Повсюду валялись бракованные крупные отливки, а рядом с опоками были сложены в образцовом порядке чугунные чушки. Перед одной невероятно длинной опокой двое подручных просеивали свежий желтый песок. В воздухе носился его черный прах, и все было пропитано специфическим запахом горелого песка и металла. Выщербленная стеклянная перегородка отгораживала огромный цех от стержневого отделения, а за другой такой же перегородкой у входа в углу помещалась крохотная цеховая контора, где мастер и инженер хранили свой скарб — главным образом рабочие чертежи; здесь стоял небольшой письменный стол. В противоположном углу работали несколько обрубщиков.

Перед открытой опокой сидел на корточках молодой формовщик, весь черный, и с помощью фасонной гладилки выдалбливал литниковую систему, примыкающую к заливному отверстию, чтобы у этой чувствительной части формы не было утяжки металла; он работал и в то же время с хмурым лицом рассказывал своему соседу о событиях в конторе и о сыщиках. Сосед с озабоченным видом слушал; он закрепил гвоздями части формы шайбы с более тонкими стенками, продолбил в утрамбованном песке отверстие для заливки, придав ему вид воронки, затем посыпал поверхность белым порошком ликоподия.

Молчаливые, потные, с мрачными лицами работали в это утро люди. В цехе стояла невыносимая жара. Весть об отмене национализации заводов еще вчера вечером с быстротой молнии распространилась по Андялфёльду, и все рабочие уже знали, что у заводских ворот дежурят сыщики, а в конторе, в кабинете за мягко обитой дверью, словно паук, притаился владелец завода с птичьей головкой. Он не бездельничал, он плел паутину — в этом не сомневался никто, даже самый молодой из учеников, хоть раз видевший Хуго Майра. Люди посматривали друг на друга, спрашивая взглядом, что принесут им ближайшие часы; одни думали о своих семьях, иные вынашивали план открытого сопротивления; многие считали, что надежды больше нет, самое худшее свершилось и уже, должно быть, поздно что-либо изменить. У гидры контрреволюции в городе отросли тысячи голов! Румыны! Полиция! Армия! Министерства! Министры из твердолобых социал-реформистов и профсоюзные лидеры!

Наиболее темпераментные рабочие с таким ожесточением колотили трамбовками по песку, словно опускали их на головы заклятых врагов; иные с тревогой озирались по сторонам, работали сгорбившись, и сердца их сжимались от недобрых предчувствий. Мало кто обольщался относительно своей судьбы. Ведь полиция уже здесь — у завода и на заводе. Большинство коммунистов, достаточно закаленных в борьбе, способных все вынести, упрямо стискивали зубы и, когда проходили друг мимо друга, таща тяжелые опоки или везя на тележках песок, обменивались скупыми словами; кое-кто сообщал новости, заставлявшие сильнее биться сердце, будто бы Ландлер возглавил сохранившиеся части Красной армии и двинул их из Шальготарьяна на Будапешт; но были и настроенные мрачно: впереди длинный темный туннель. Этих людей испугали слухи о жестокостях, творимых в полиции.

Ничего хорошего не сулил нынешний день — в этом не сомневался уже никто, и люди порой обращали взгляд к профуполномоченному цеха, который потел над извлечением одной крупной формы, держа в зубах тонкие гвозди, а в руке шило. Однако, если судить по его внешнему виду, профуполномоченный отнюдь не был встревожен; как ни в чем не бывало он продолжал работать, хотя на душе у него кошки скребли.

Находились и такие, кто мечтал о «стихийном восстании на заводе Ш.», и коммунистам первого литейного цеха, хотя они сами с удовольствием обрушили бы трамбовки на головы полицейских, приходилось охлаждать их пыл, чтобы удержать от каких-либо непоправимых, безрассудных поступков; в особенности надо было сдерживать одного коренастого подсобного рабочего. Вообще-то он был по профессии слесарь, но здесь временно выполнял обязанности подручного на подъемном кране; он был упрямый бланкист, побывал во Франции и не менее пяти раз сидел за решеткой в тюрьмах разных стран. Был тут и еще один человек с такой же горячей головой, тоже подсобный рабочий, но его сторонились, считая, что он провокатор и полицейский шпик. Истину об этом человеке так никогда и не удалось установить, ибо в тот день он работал в цехе последний раз.

— Рыба начинает тухнуть с головы! — так полунамеками на ходу повторял цеховой профуполномоченный не менее двадцати раз. — Там, наверху! — кивнул он в направлении Буды, где обосновалось профсоюзное правительство. — А здесь, на периферии… — И он пошел дальше с шилом в руке, так как заметил приближающегося инженера.

Вчера на цеховом собрании модельщиков Бики произнес речь, которая взбудоражила весь завод. Совершенно открыто, в присутствии мастера Мара и молодого инженера, он предложил устроить «дикую стачку» в случае, если капиталист посмеет сунуть нос на завод. Нашлось много таких, кто мечтал о подобной стачке, но литейщик Йеллен, старик с сомовьими усами, побелел от гнева, когда услышал этот вздор. «Каков! Хочет организовать стачку и начинает с того, что болтает об этом в присутствии мастера! И это мой племянник оказался таким желторотым… Осел!» — думал старик.

Сегодня утром он работал в цехе с лицом мрачнее тучи. Вчера он был в городе, его послали осмотреть проклятую партию железного лома. Ну, конечно, в ней опять оказалось слишком много печных плит… и именно вчера! Его сердце, это старое, испытанное сердце, сжималось и болело за молодого модельщика. Вчера в городе он проверял не только железный лом, но и еще кое-что. Он прекрасно знал ни перед чем не останавливающегося господина Майра и понимал, чего им ждать. А тут еще эта хитрая, пронырливая лиса, эта церковная начинка — мастер Мар с его белолицей женой, разбитной бабенкой…

— Дядюшка Йошка, не откусите от злости собственный нос! — крикнул ему молодой формовщик, когда старик проходил мимо него.

— Ума у тебя что у премьер-министра, — с презрением бросил старик и пошел дальше.

— Эй, ты, мудрец Пейдл, сегодня наверняка отправится в брак половина твоих опок, — насмешливо заметил сосед молодого остряка. — Ты что же, вздумал тягаться со стариком? Да ведь он своим умом один заткнет за пояс все профсоюзное правительство!

У первой вагранки все было готово к литью. Подъемный кран с ухватом подал к верхнему отверстию печи всю «кофейную гущу», один из электротельферов поставил перед вагранкой пустые бадьи с графитовой подкладкой и ковши с носиком, а кран-ухват приволок огромный «чайник». Шлаковое отверстие и летку уже давным-давно облепили графитом. Наверху загрузка была в полном разгаре, старый Йеллен начал ее уже добрых полтора часа назад; сперва он основательно зачерпнул «кофейную гущу» и тут же выругался — опять он нашел, что в ней слишком много литейного скрапа и чертовски мало серого чугуна; интересно, как они смогут сделать из этого приличное перлитное литье? Топочные плиты, останки ковшей и котлов у него просто вызывали брезгливость, из-за них больше всего бывает неприятностей с серой, ведь в шихте вполне достаточно и собственного брака. Йеллен сказал об этом главному инженеру.

— Ничего не поделаешь! — ответил тот и только пожал плечами. — Надо же и капельку удачи тоже. Что вы хотите, дядюшка Йожи? Ведь так не раз бывало!

«Можно ли представить подшипники из этакой дряни? — думал про себя старик. — А, да какое мне до этого дело! Разве меня это должно беспокоить? Ты что же, не слышал, старый усатый дурень, что в конторе сидит небезызвестный тебе господин Майр? Ты, значит, радеешь за его дело?»

— Дядюшка Йошка, — обратился к нему подсобный рабочий — вид у него был крайне удрученный. — Что теперь будет?

— Что будет? — сердито переспросил старик.

— Береги-ись! — крикнул им сверху крановщик и, оглушительно лязгая цепью, опустил между ними ковш с песком.

— Прочисть, — приказал Йеллен рабочему. — Холодный шлак разъедает ковш. Что ты стоишь как пень?! — вдруг накинулся он на него. — У тебя уже душа ушла в пятки?

Рабочий принялся соскабливать шлак, прилипший ко дну котла.

— У меня двое детей, — сказал он, глядя на Йеллена поблескивающими на закопченном лице голубыми глазами, — третий будет.

— Ну, ну, — сказал Йеллен и потрепал рабочего по плечу, — сразу и в штаны напустил!

Йеллен опять поднялся к загрузке — он никак не мог успокоиться. Одиннадцать лопат шихты, две лопаты кокса; до начала плавления металла в шихту требуется положить примерно пятнадцать процентов кокса, позднее достаточно уже семи процентов. Он снова спустился вниз, заглянул в смотровое окно, бросил взгляд на пирометр, послушал свист фурм и звук падающих капель расплавленного шлака.

— Тысяча пятьдесят! — крикнул он наверх загрузчику. — Что вы кокс бережете, полагается еще две лопаты!

— Дядюшка Йожи, — сказал один из литейщиков, — что-то вы сегодня уж больно глотку дерете!

— Ну и что? — окрысился Йеллен и так странно посмотрел на литейщика, что тот готов был поклясться, будто один глаз старика смеется, а второй вот-вот заплачет.

Капал шлак, было четверть десятого; если все пойдет гладко, в половине одиннадцатого можно будет выпускать металл.

Над головами литейщиков лязгал подъемный кран, подручный крановщика, бывший слесарь, вылез на крановый мост, добрался до первых блоков и что-то принялся исправлять; цепь, двигаясь вверх и вниз, скрипела и порой застревала, а крановщик, сидя в своей клетке, ругался на чем свет стоит.

— Эй, ты, шкипер дырявой шаланды! — крикнул какой-то ручной формовщик. — Опять сел на мель?

— В твоей башке разбушевались волны, вот мы и потеряли управление! — крикнул вниз подручный крановщика.

Старик Йеллен решил перед выплавкой закусить; он ел хлеб, сладкий перец и кусок какого-то жесткого мяса прямо руками. Кран уже починили, блоки смазали.

— Я скорее бы сел на управляемую парашу, чем на эту рухлядь, — брюзжал ручной формовщик.

Йеллен молча ел и посапывал. Подручный крановщика с носом, выпачканным смазкой, спустился вниз, посмотрел на блоки, потом перевел взгляд на Йеллена.

— Что это у вас за требуха? — полюбопытствовал он. — Уж не лакомитесь ли вы кишками горной серны? — Он с тоской глядел, как старик ест.

— Ты голоден? — спросил Йеллен, всегда готовый поделиться последним куском.

Подручный крановщика отмахнулся.

— Они сюда придут? — спросил он едва слышно и, моргая, огляделся по сторонам.

— Кто? — Йеллен сделал вид, что не понял.

— Те, что наверху… из конторы. — Подручный крановщика чуть повел носом, выпачканным смазкой.

Йеллен пожал плечами, защелкнул перочинный ножик.

— А что, Бланки никогда не ел требухи? — опросил он, придав своему лицу наивное выражение.

Йеллен подождал ответа, но, не дождавшись, оставил подручного крановщика и пошел пить воду. В литейный день люди выпивали огромное количество воды — огонь иссушал все их внутренности; старый Йеллен где-то читал о шведских литейщиках, которые в профилактических целях получают соленую пищу. Большое потребление воды влекло за собой болезнь сердца. Старик слегка ополоснул под водопроводным краном голову, грудь. Его не покидала мысль о Густи… И о том, другом…

Это произошло еще утром: старый Йеллен с племянником Густи шли на завод; по пути, на скрещении проспекта Сент-Ласло и улицы Форгача, они повстречали подводу, принадлежавшую бакалейному магазину. Большие спокойные лошади, впряженные в подводу, медленно двигались в направлении Пешта, сильно скрипели несмазанные колеса; сзади среди пустых ящиков и сложенных один на другой мешков сидел человек без пиджака, в грубом фартуке, обсыпанном мукой, какие бывают у возчиков, и в шляпе с полями, спереди загнутыми, а сзади заслоняющими затылок. Разумеется, ни Йеллен, ни Густи не обратили на подводу никакого внимания, ибо по проспекту Сент-Ласло в столь ранний утренний час в сторону Пешта обычно двигалось множество скрипящих подвод; но человек в фартуке, сидевший на этой подводе, тихо свистнул им, посмотрел по сторонам, шепнул что-то возчику, который тотчас, натянув вожжи, остановил лошадей у края тротуара, где начинался пустырь. Человек свистнул еще раз.

— Что ему надо? — спросил старика Густи.

Но тут Йеллен узнал человека в фартуке. Он приблизился к подводе.

— Товарищ Эгето… — чуть озадаченный, произнес старый Йеллен. И тут же крепко прикусил зубами мундштук своей трубки.

— Тс-с, — предостерегающе шепнул Эгето. Он сидел на самом краю подходы, свесив ноги.

Старый литейщик посмотрел по сторонам, увидел бредущих на заводы рабочих и еще несколько скрипящих вдалеке подвод. Подошедший Густи теперь тоже узнал человека, у которого на правой руке недоставало двух пальцев.

— Вы снова явились сюда из кого-нибудь вытряхнуть душу? — спросил Йеллен, приглядываясь к сидевшим на козлах возчику и маленькому седому человечку и пряча под усами улыбку.

— У меня нашлось дело… там, — сказал Эгето и ткнул большим пальцем назад, в сторону города В.

Йеллен вынул изо рта трубку и не сводил глаз с Эгето.

— В конце концов вас прикончат, — наконец проговорил он.

Эгето ничего не ответил. Мимо прошли двое рабочих с расположенного поблизости проволочного завода; они не обратили на эту группу никакого внимания. Грузовая повозка, запряженная одной лошадью, принадлежавшая спиртному заводу в В., также двигалась в Пешт, возчик ее поднял кнут, приветствуя восседавшего на козлах Андриша.

— Привет самогонщикам! — весело ответил Андриш.

— Вот какие дела… — сказал Эгето, пожав руку Йеллену.

— Если нужна моя помощь… — сказал старый литейщик.

Эгето молчал.

— Я не знаю… — проговорил он наконец и задумался, машинально поглаживая фартук, огрубевший от прилипшей к нему муки, красок, жиров. Тень слабой улыбки скользнула по его лицу.

— Я увидел вас… и просто обрадовался.

Йеллен сделал вид, что очень занят своей трубкой. Вдруг он поднял глаза.

— На обломки кирпичей вы больше надеетесь? — спросил он.

— Нет, — сказал Эгето. — Такого не думайте, товарищ Йеллен.

Вновь воцарилось молчание. Лошади дергали удила.

— Эй вы, канальи! — прикрикнул на них возчик.

Йеллен посмотрел по сторонам.

— Теперь вы у них работаете? — спросил он, показывая глазами на сидящих на козлах.

— Нет. Они только возят, — ответил Эгето.

— Пожалуй, сегодня опять будет жарко! — сказал Йеллен. — Я с Тони десять лет работал у Хоферра. С вашим дядей, Тони Эгето! Он был мне добрым другом. В квартире сейчас мы двое с женой. Я с удовольствием… если…

— У меня, — сказал Эгето, — есть жилье… пока.

— Это правда, — поинтересовался Густи, — что Ландлер идет на Будапешт?

— Этого я не слыхал, — ответил Эгето, и лицо его омрачилось. — К сожалению.

Он вздохнул и уставился перед собой.

— Зачем же вы меня остановили? — спросил Йеллен. — Раз…

— Просто так, — ответил Эгето. — Я уже говорил, что обрадовался!

— Эй, злыдни! — рявкнул возчик и изо всех сил натянул вожжи. — Жрете овес?

— Вчера я беседовал с одним торговцем железного лома, — сказал Йеллен.

— И что же?

— Торговец Йожеф Канн. — Йеллен смотрел на Эгето краешком глаза. Тот ждал, что последует дальше. — Ему нужен человек к пятнадцатому числу, а то и на пару дней раньше. У него во дворе есть лачуга среди лома, если надумаете…

Эгето пожал плечами.

— Не знаю…

— Если хотите, ступайте прямо туда и сошлитесь на меня. Я у этого Канна обычно принимаю лом для литейного завода. Но что будет, скажите? Вчера вечером взяли нашего производственного комиссара.

Эгето молчал.

— Меня теперь… Лангом зовут, — сказал он после продолжительной паузы. — Ференц Ланг. Возможно, потом… я дам о себе знать. — Он смотрел Йеллену прямо в глаза. — Возможно, потом… я сообщу через него. — И он кивком показал на маленького Штрауса, сидящего на козлах.

— В любое время! — сказал Йеллен.

Лицо его вдруг помрачнело — он заметил шагавшего поодаль полицейского в синей форме.

— Поезжайте! — заторопил он возчика. — Всюду эти…

Эгето снова примостился среди ящиков, Андриш хлестнул лошадей, заскрипели несмазанные колеса, большие сильные лошади побежали мелкой рысью, увозя пустую грузовую подводу в столицу. Звякал жестяной бак, подвода быстро удалялась. Эгето сидел среди ящиков, с тротуара его уже почти не было видно. Он больше не смотрел на бредущих рабочих, молодого и старого, он смотрел вдаль, в простиравшуюся перед ним серо-голубую даль, где за казавшимися крохотными холмами, зелеными лугами и тонкими полосками железнодорожных рельсов в самом конце пути скрывался город В.

Двое рабочих шли на чугунолитейный завод Ш.; старый литейщик и его племянник модельщик долго смотрели вслед все уменьшавшейся грузовой подводе, принадлежавшей фирме «Марк Леваи и сыновья», на которой, сгорбившись среди ящиков, сидел человек в фартуке, облепленном мукой.

Еще не было половины седьмого.

— Упрям! — заметил Йеллен. — Таким же был и его дядя! Этот не сдастся! А здорово они прижимают! — Он кивнул в сторону города.

Они свернули в небольшой переулок, где перед воротами чугунолитейного завода стояли экипажи.

В конторе уже расположился господин Майр, вагранщики загружали топливо уже для него, привратник стоял на страже его благ, колонки гроссбуха фиксировали его достояние, каждый входивший в заводские ворота рабочий служил уже ему. Все подходившие к заводу при виде экипажей останавливались, разглядывали извозчиков, обсуждающих грабительские цены на кожаные ремни, жующих кукурузу лошадей и приютившихся внутри второго экипажа сыщиков. Одни пожимали плечами, иные отпускали колкое словечко, третьи делали вид, будто вообще ничего не замечают. Весть о прибытии господина Майра с быстротой молнии облетела заводской двор и цехи; рабочие, приходившие группами, разговаривали об этом намеками, кто-то сообщил, что вместе с владельцем завода прибыли майор и полковник, многие лишь похмыкивали и держали при себе свое мнение, ибо отлично знали, что на заводе сколько угодно шпионов и провокаторов.

Обнаженный торс старого Йеллена покрывали мелкие капельки пота — этим утром он особенно взмок; во время работы его ни на миг не покидала мысль о конторе, об утренней встрече и о легкомысленном Густи. Нынешний день не сулил добра, и в грохоте скрипящих цепей подъемного крана, в жужжании бегущих электротельферов, в шуме летящего песка, во все возрастающем зное и в звуках начинающего уже бурлить металла ему неизменно представлялась упрямая усмешка Эгето.

— Тысяча сто двадцать! — кричал кто-то. — Наверху шлак!

Старому Йеллену вспомнился Ференц Эгето, когда тот еще был ребенком. Один-единственный раз побывал он у своего закадычного друга Тони и там увидел его. Давно это было, но память отчетливо сохранила события того дня. У Тони был ожог правой руки, и он опасался гангрены.

«Ты пришел навестить смертника?» — такими словами встретил его Тони.

В доме Тони он увидел молодую женщину с бледным лицом, белошвейку, двоюродную сестру Тони, мать этого Ференца… и мальчика. Йеллен был тогда молод и холост. Он как-то сразу решил, что эта девушка создана для него… Однажды они даже были вместе на вечеринке в Будапеште, и друг его Тони очень хотел… Он знал, что ребенок у нее незаконнорожденный — и все же! Из этого ничего, однако, не вышло, бог его знает, почему… Во всяком случае, не по его, Йожефа Йеллена, вине.

— Шлакование! — крикнул Йеллен и свистнул. — Бе-е-е-ре-е-гись!

Держа в руках длинный, обмотанный ветошью металлический прут, он проколол им сбоку шлаковое отверстие. В то же мгновение жар и свет достигли предельной силы, захлопали газы, раскаленный до красно-белого цвета шлак сплошным потоком потек с поверхности плавильной зоны в вырытую в земле яму. Проходили долгие минуты, два человека стальными гребками сгребали шлак; обливаясь потом, люди работали в молчании, а ведь это был еще только шлак; черные очки неотрывно смотрели в раскаленный зев печи.

— Хватит! — сказал чей-то голос.

Шлаковое отверстие сразу закрыли и вновь залепили влажным графитом. Не прошло и секунды, как графит, дымясь, засох. В глубине канала шлак раскалялся, а на поверхности пузырился и фыркал — из-за газов его не рекомендовалось закрывать, пока он хоть немного не остынет.

Впереди просверлили небольшую щель. Главный инженер стоял уже там, его немного беспокоил хрупкий металл для подшипников; сейчас производили пробное литье, зачерпнули несколько ковшей бурлящего металла, налили в узкую пробную форму; главный инженер кивнул головой, и два человека понесли раскаленное пробное литье в угол, за стеклянную перегородку; там произвели капельную и ковшовую пробу, потом главный инженер испытал литье на какой-то реагент, реагент с шипением закапал в литье, и в тот же миг из раскаленного металла взметнулось ввысь едкое желтоватое облако пара. Главный инженер кивком подал знак Йеллену: уносите, все в порядке, обошлось! Через четверть часа можно было приступать к заливке форм.

Большой подъемный кран стоял наготове, рабочие по двое тащили два пустых ковша для ручной разливки, Йеллен стоял перед вагранкой в асбестовых рукавицах, в темных очках, седой, взъерошенный, коренастый, с грудью, усеянной капельками пота. На душе у него было тяжело от дум о коварном господине Майре и о своем племяннике Густи. Его одолевали тревожные предчувствия, что Густи его вчерашняя речь даром не пройдет. Сперва тут зачем-то вертелся управляющий Чёфалви, потом этот хитрый мастер Мар. Что им здесь надо?

«Бешеные собаки!» — все еще звучал в ушах Йеллена голос Эгето. А сейчас еще и румынские войска… Ох, плохо будет всем нам.

— Бе-ереги-ись! — закричал Йеллен и проткнул залепленное отверстие летки.

По желобу медленным потоком, тяжеловато (фосфора, как видно, все же оказалось недостаточно) двигался к выходу расплавленный, добела раскаленный шипящий металл.

Вокруг излучающего красновато-белое сияние металла было бесполезно искать хоть какое-то подобие тени. Старый литейщик рассчитывал каждое движение; первый ковш уже наполнился, и двое рабочих унесли его; теперь была очередь за большим разливочным ковшом, висевшим на цепи, пропущенной через блоки; наверху в своей кабине сидел наготове крановщик.

Кто-то вдруг закричал:

— В ко-он-то-ору! Бики вызывают в контору!

У человека, который кричал, лицо было красным от натуги — он старался перекричать шум целого цеха.

— Густи! — заорал другой человек и приложил к уху ладонь.

— Бе-ере-еги-ись! — вопил Йеллен.

Он не смотрел по сторонам, на это сейчас не было времени, он следил за текущим металлом, не выпуская из рук обернутый ветошью металлический прут.

В цехе стоял такой немыслимый грохот, что человеческие голоса тонули в нем. Шипел металл, сновал подъемный кран, неистовствовали фурмы, лязгали цепи, а может быть, только из-за нестерпимой жары и адского света шум казался таким оглушительным.

— Вторая группа a-a-us! — закричал ручной формовщик.

Модельщик Густав Бики, белокурый юноша, входил тем временем в приемную расположенного в прохладной конторе святилища господина Майра за дверью с мягкой обивкой.

Он увидел полицейского и рядом с ним еще одного человека; однако лицо юноши оставалось безучастным — парень он был не робкого десятка. У окна стоял старый служитель и старательно делал вид, будто его сильно занимает нечто увиденное им за окном. На приветствие молодого рабочего никто не ответил, и он остановился посреди комнаты с шапкой в руке, которую затем сунул в карман. Внизу под окном на скрипучей ручной тележке куда-то везли готовые отливки. В приемную вошел управляющий Чёфалви, а следом за ним мастер Мар; оба сделали вид, что не замечают модельщика, однако прежде, чем отворить обитую дверь, как по команде, скосили глаза в сторону светловолосого юноши. Прошло несколько минут, Бики переминался с ноги на ногу — не от смущения, он просто скучал и уже в десятый раз разглядывал большой настенный календарь.

За обитой дверью кабинета шел серьезный разговор, и Майр, поразмыслив, послал за главным инженером. Он пожалел о принятом ранее решении, и сейчас у него явилась идея, что техническому руководителю завода надлежит присутствовать при расправе, которую владелец завода учинит в назидание другим. Задумано — сделано!

Время шло, нервы Бики были несколько напряжены.

«Что за комедия», — размышлял он. Штатский то и дело поглядывал в его сторону. «Надо бы спросить его, чего он без конца пялится».

Тяжело дыша и бормоча себе что-то под нос, с видом, выдававшим крайнее раздражение, шел главный инженер.

— Прямо сумасшедший дом какой-то, а не литейный завод, — ворчал инженер, взбешенный причудами разгулявшегося шефа; ведь всего полчаса, как он отсюда ушел. Да что он им, мальчишка на побегушках, что ли?

Он хоть кивнул в ответ на приветственные слова модельщика. Главный инженер вошел в кабинет, неплотно затворив за собой дверь.

Из кабинета заводчика доносились громкие голоса спорящих людей; незнакомец в штатском встал и прикрыл дверь.

— Вы не могли бы следить за дверью? — сдвинув брови, обратился он к стоявшему у окна служителю.

Тот не ответил. Человек в штатском продолжал внимательно рассматривать лицо молодого рабочего.

Прошло еще несколько томительных минут, и вдруг дверь кабинета приоткрылась, показалась сначала рука главного инженера, сжимавшая дверную ручку, а потом и вся его грузная фигура. Люди, находившиеся в приемной, услышали его возмущенный голос.

— …скорее я уволюсь сам!

С этими словами он выскочил в приемную и едва не налетел на глазеющего по сторонам Бики. Главный инженер мельком взглянул на молодого рабочего.

— Вот как, сынок… — проговорил он, пожал плечами и вышел.

— А его какая муха укусила? — пробормотал служитель.

Звякнул звонок, служитель заглянул в дверь кабинета.

— Будьте добры, войдите! — обратился он затем к Бики и, когда тот переступил порог кабинета, затворил за ним дверь.

Тут вскочил сыщик и оттолкнул старика в сторону.

— Это не ваше дело, — объявил он строго и вновь приоткрыл дверь, оставив узкую щелку для подслушивания.

Служитель не решился возразить.

— Добрый день, — войдя в кабинет, сказал Бики.

На вошедшего воззрилась вся собравшаяся там свора, однако никто не проронил ни звука, лишь восседавший за письменным столом Майр едва заметно кивнул ему. В больших кожаных креслах, стоявших у стены напротив окна, развалились какие-то офицеры, перед столом Майра стоял с пунцовой физиономией мастер Мар и старательно избегал взгляда вошедшего.

«Он меня предал», — мелькнула догадка у Бики, и лицо его сделалось жестким.

Рядом с шефом стоял управляющий Чёфалви.

«Поглядим на красного пса!» — решил про себя поручик Штерц и вперил сквозь монокль пристальный взгляд в лицо молодого рабочего.

На физиономии Чёфалви притаилась гнусная, приторная ухмылка.

— Вы модельщик Густав Бики? — глухо спросил Майр.

Он перелистывал какие-то бумаги, затем, выждав немного, поднял на юношу глаза.

— Да, — ответил тот.

— Не желаете ли вы что-нибудь сообщить мне?

Бики широко раскрыл глаза.

«Что ему надо?» — подумал он и промолчал.

— У меня имеются сведения, что вы… — начал Майр. Взгляд его был прикован к юноше.

— Что я? — удивился Бики. Он переступил с ноги на ногу и отрицательно тряхнул головой. — Да что вы, нет, — проговорил он, — как видно, произошло недоразумение…

— У меня имеются сведения, — повторил Майр и, нарочито выдержав паузу, спросил: — А все же?

Бики молчал. Лицо его было непроницаемым и упрямым.

— А то, что вы вчера заявили: если заводчик посмеет сунуть на предприятие нос, мы ему покажем, здесь ему делать нечего!

«Да, нечего», — мысленно подтвердил Бики.

Он обвел глазами собравшихся в кабинете людей, увидел сузившиеся от ненависти глаза и лучше, чем когда бы то ни было, понял истину.

«Все равно вы меня не поймаете!» — думал он.

И вновь промолчал.

— Ну, что же? — спросил Чёфалви. — Почему вы не отвечаете, молодой человек?

Бики просто смотрел сквозь него, и мозг его неотступно сверлила мысль, что теперь уж терять ему нечего.

— Разве это было не так, господин Мар? — обратился шеф к мастеру. — Может быть, я лгу?

Мастер залился густой краской.

— Не-ет! — протянул он. — То есть да, — наконец выдавил он из себя, исподлобья взглянув на шефа; на Бики же он не отважился посмотреть.

Кровь отхлынула от лица Бики. На какой-то миг самообладание изменило ему. Господа — на то они и господа, но этот… Ведь этот когда-то тоже был рабочим. Не ответив заводчику, Бики тихо бросил мастеру:

— Собака.

Воцарилась мертвая тишина. Юноша уже овладел собой. Ах, как глупо он попался на удочку, зачем позволил спровоцировать себя? А в следующее мгновение поручик Штерц вскочил и, прежде чем его могли остановить, бросился к молодому рабочему.

— Красный… как там тебя! — рявкнул он, багровея от охватившей его бешеной злобы.

В порыве безудержной ярости он потянул саблю из ножен; мастер Мар моментально отпрянул, а управляющий Чёфалви почувствовал себя в безопасности, лишь укрывшись за спинку кресла шефа.

— Виктор! — крикнул Майр.

Но заклинившаяся было сабля вдруг вылетела из ножен, а вместе с ней какая-то бумага. Бики поднял руку, инстинктивно пытаясь защититься от удара, но сабля плашмя опустилась на его голову и острием задела лоб. Кровь залила лицо юноши. Прошла всего лишь какая-то доля секунды, и поручик Штерц, сбитый с ног, что было мочи вопил, лежа на полу; из носа его хлынула кровь, сабля с грохотом отлетела в угол, монокль же прочно держался в левом глазу. Подскочивший Юрко нанес Бики сзади удар по голове; Бики молниеносно обернулся и ответил Юрко апперкотом в желудок. Юрко лишь крякнул и взмахнул своими страшными кулачищами. Майра будто пригвоздили к креслу.

— Перестаньте же, господа! — безостановочно твердил он.

Чёфалви скрывался за его спиной, а Мар не осмеливался вмешиваться в драку; но сыщик и полицейский уже ворвались в кабинет, и теперь сразу четверо молотили по голове Бики, тот хрипел, но все еще не сдавался и угодил сыщику в ухо; во время потасовки из окон со звоном вылетели два стекла, стулья опрокинулись, а во дворе перед конторой останавливались рабочие, вслушиваясь в бессвязные крики. Эх, если б сейчас у них было оружие…

Увы!

Профсоюзное правительство расположилось в Буде, в полиции засели бывшие господа, а здесь, в Пеште, орудуют наемники румынской буржуазии…

Бики в конце концов повалили, крепко держали его вчетвером, сыщик надевал на него наручники. Юноша сидел на полу с разбитым, залитым кровью лицом; он тяжело дышал. Рывком его поставили на ноги, и полицейский пнул его ногой пониже спины.

— Собаки! — с безграничной ненавистью проговорил Бики.

Он стоял, закованный в наручники, и тут к нему подошел Чёфалви.

— Мерзавец! — бросил Чёфалви и ударил юношу по щеке.

Бики на какую-то долю секунды задержал на нем испепеляющий взгляд, он даже не плюнул ему в физиономию, а просто отвернулся; Мар был белый как полотно, к горлу у него подступала мучительная тошнота; поручику Штерцу помогли подняться с пола, лицо и нос его распухли от удара, нанесенного рабочим, он отыскал свою саблю и засунул ее в ножны; Чёфалви проводил его в туалет, чтобы он привел себя в порядок.

— Благодаффвую, — прошепелявил блестящий поручик.

«Ему выбили зуб», — подумал полицейский.

Но тут он нашел верхнюю искусственную челюсть поручика, закатившуюся под одно из кресел и сломанную пополам в пылу схватки.

Бики было приказано стереть с лица кровь, потом его увели.

— Пожалуйста, только без лишнего шума! — с тревогой напомнил Майр.

Сыщик утвердительно кивнул — дескать, положитесь на меня.

Майр явственно ощущал, что задуманная им «расправа в назидание другим» не удалась, получилось совсем не то, что он себе представлял: на полу алело пятно крови, один из стульев был опрокинут и сломан, а этот упрямый мошенник шагал в наручниках между полицейским и сыщиком с беспримерно наглым видом и уже в дверях не преминул отпустить колкость по адресу Штерца:

— Клозетную бумагу не кладут в ножны, господин поручик!

Пощечину за эти слова он получил тут же, на месте, ну а в полиции у него вообще отобьют охоту дерзить!

Старый служитель приводил кабинет в порядок. Поручика Штерца, насколько было возможно, тоже привели в порядок. Появились два сыщика, ранее дожидавшиеся у ворот в экипаже; теперь они останутся здесь.

— Прошу вас, господин Чёфалви, — сказал шеф, — нам пора пройти по цехам.

Управляющий поклонился. Мастер все еще был смертельно бледен.

— Вы будете сопровождать нас, — приказал Майр двум сыщикам.

Те щелкнули каблуками. Майр и его свита покинули контору: впереди шел владелец завода, за ним управляющий и мастер, шествие замыкали два сыщика.

Штерц во что бы то ни стало порывался пойти вместе с зятем.

— Мне бы тофе хотелофь, — беззубо шамкал он, ощупывая красный нос.

— Прошу тебя, Виктор, останься здесь, — весьма решительно отверг его просьбу Майр.

— Хуго прав, — поддержал заводчика Юрко.

Он прекрасно видел, что главной причиной недавней неудачи, постигшей заводчика в его попытке «расправы в назидание другим», явилась выходка этого дурня Виктора — разумеется, в придачу к наглому упрямству того рабочего.

— Хуго прав, — повторил он, — все свои дела Хуго уладит без нас. А мы пока выкурим по доброй сигаре. Все равно утро пропало!

Владелец завода и его эскорт удалились, а оба поручика удобно расположились в креслах, попыхивая сигарами.

— Фто ты делаеф фегодня днем? — спросил Штерц.

— Отправлюсь к Чиллери, в Буду, — ответил Юрко.

— Он тове дантифт? — спросил Штерц.

Юрко утвердительно кивнул.

— Будет организационное совещание. Жаль, что тебя еще не вовлекли.

— Органивафионное фовеффание! — задумчиво проговорил Штерц, пуская через беззубый рот роскошные кольца дыма. — Грявная фвинья! — добавил он, имея в виду Бики.

— О да! — поддакнул Юрко.

— Надо и мне пойти к дантифту… — все так же задумчиво прошамкал Штерц и послал в воздух великолепнейшее голубое колечко.

Тем временем владелец завода, возглавляющий карательный отряд, уже вошел в царство модельщиков, где в нос ударял смешанный запах клея, лака, опилок и стружки. Там работали восемь мастеров и трое подручных. Неподалеку от входа молодой подручный с помощью наждачной шкурки заканчивал отделку деревянной модели гладкого шкива, в углу булькал клей и стояли наготове серый, красный и черный лаки; второй подручный обтачивал какую-то деталь острым, как бритва, косым мезером; третий с реером в руках склонился над токарным станком, работающим с педальной ременной трансмиссией; мастер переносил на заготовленные липовые щиты цеховой чертеж; пятый что-то строгал; лишь один из подручных бил баклуши — новенький, никогда не видевший раньше Майра; погруженные в работу, не подымая головы, они пробормотали что-то вроде ответного приветствия, когда господин Хуго Майр громко и поразительно дружелюбно пожелал им доброго дня. В руках второго подручного слегка дрогнул мезер, и он, побелев как полотно, судорожно вцепился в него, пронзенный мыслью, что вдруг выдержка изменит ему, он ринется на человека с птичьей головкой и всадит резец в его грудь; уже всему заводу была известна судьба, постигшая Густава Бики, ибо двое рабочих, находившиеся во дворе, собственными глазами видели, как полицейский и сыщик вели парня к воротам; лицо его было в ссадинах, кровь заливала рубашку. Эти случайные очевидцы были столяры; они вдвоем тащили большое бревно, что-то такое сказали относительно полицейских ищеек и с бревном на плечах безотчетно приблизились к тем троим; тогда сыщик выхватил револьвер, подал знак полицейскому не спускать глаз с арестованного и без всяких церемоний направил дуло револьвера на двух столяров. Рабочие с тяжелым бревном на плечах не двинулись с места и угрюмо смотрели, как выводят за ворота их товарища.

— Дерьмо, вот кто мы, — проговорил тогда один из них.

Второй пожал плечами, и они, обливаясь потом, сгорая от стыда и терзаясь угрызениями совести, отправились дальше со своей нелегкой ношей — у обоих было такое ощущение, будто им наплевали в глаза.

Владелец завода, обменявшись несколькими словами с мастером цеха модельщиков, в конце разговора протянул ему руку — жест, который у этого надменного аристократа с птичьей головкой означал величайшую милость, — и при этом на лице его мелькнула тень какого-то подобия улыбки. Мастер даже крякнул, а когда Майр удалился в сопровождении свиты, он стал внимательнейшим образом рассматривать свою ладонь.

— Не мой ее теперь целых двадцать пять лет! — посоветовал ему подручный, работавший косым мезером.

— Я бы плюнул ему в ладонь, — сказал один щупленький человечек.

Ему никто не ответил.

— Товарищи… — раздался чей-то голос.

Господа перешли в литейный цех номер один. Впереди шагал владелец завода, рядом выступал с гнусной ухмылкой управляющий Чёфалви, в полушаге от них следовали два сыщика; замыкая шествие, плелся рыжеусый мастер Мар, которому всей душой хотелось сейчас находиться за тысячу километров отсюда. Владелец завода заглянул в цеховую контору; главный инженер, весь красный, бранился с крановщиком из-за каких-то блоков; крановщик лишь пожимал плечами, а главный инженер, увидев шефа, замолчал и поднялся с места. На лице его мелькнуло выражение растерянности.

— Позови мастера, — приказал он одному из учеников, затем предложил шефу стул. Майр отказался и высокомерно кивнул.

— Мы пройдем дальше, — сказал он Чефалви.

Они обошли огороженную часть стержневого отделения; оба сыщика смотрели во все глаза, так как впервые в жизни оказались на чугунолитейном заводе; из обрубщиков работали всего двое, да и те были только подручные — сейчас там стоял галтовочный барабан с разнообразными проволочными щетками.

В первой вагранке выплавка шла уже к концу; сыщики то и дело настороженно поглядывали назад; кто-то из формовщиков позади группы вновь прибывших потряс кулаком; первый сыщик пристально посмотрел на него, а второй пронзил его колючим взглядом.

— Никудышный ватерпас! — сказал тогда рабочий своему товарищу, зевнул и почесал обнаженную грудь. — Сколько ни трясу, все равно заклинивает! — В руке он действительно держал ватерпас.

Первый сыщик побагровел.

— Погоди ты у меня! — пробормотал он.

Майр со свитой подошел к вагранке. Сыщики, до сих пор то и дело поглядывавшие назад, вдруг попросту повернулись лицом к выходу, и на этот раз у них были для этого серьезные основания: в дверях литейного цеха показались оба поручика, они с надменным видом шагали среди куч литейного песка; у поручика, более щуплого на вид, в глазу торчал монокль, нос у него был распухший и красный. Поручики Штерц и Юрко страшно заскучали, сидя в томительном ожидании в кабинете, и решили присоединиться к карательному отряду.

— Мовет быть, неффафного Хуго уве убивают, — сказал Штерц встревоженно, — мовет быть, он фильно нувдаеффа в наф, а мы тут покуриваем фигары.

Они спустились во двор, обошли несколько цехов и встретили наконец бедного Хуго, которого чуть не хватил удар, когда он узрел шишкообразный нос Штерца. Владелец завода далеко не был слеп и прекрасно видел горящие от ненависти взгляды, которые рабочие метали в их сторону; не ускользнули от его внимания и хмурые лица людей, и то, как они с предельной лаконичностью отвечали на его вопросы, как мрачно поглядывали на двух сыщиков и особенно на мастера Мара, с каким упрямством склонялись они над работой.

«Именно сейчас обуяла их спешка! — думал он, захлестываемый желчью. — Бездельники… Десять крон почасовой оплаты!»

Однако он ничем не выказывал клокотавшей внутри его испепеляющей злобы. Пускай рабочие притворяются, будто не замечают его, пускай делают вид, что именно в этот момент им всем приспичило что-то наладить: переставить подальше опоку, сложить наверх болванки, подобрать шестерни, поправить цепь крана, покрасить вентиляционные трубы, просеять песок, — прекрасно, пускай они его не замечают!

«Все будет потом по-иному», — думал Майр.

Но тут, как на грех, у него за спиной раздался мощный голос его бестолкового шурина:

— Конеф владыфеффу крафных мервавфев! — Штерц выпятил грудь колесом, лихо лягнул ногой опоку и вдруг охнул. Кто-то засмеялся. Майр закусил губу.

«Он спятил! Наверняка хватил лишнего! — мелькнуло у Майра подозрение. — Ведь сегодня целое утро словно…»

Перед желобом первой вагранки стоял пожилой здоровяк и влажной тряпкой вытирал пот на груди и плечах. Его сомовьи усы слиплись и нависли над губами.

— Добрый день, — сказал Майр сдержанно, однако сопровождая приветствие кивком, не лишенным известной доли дружелюбия.

Этот человек в нужный момент умел отлично маскировать свое высокомерие, да и ненависть тоже. Литейщик кивнул ему в ответ. Майру кровь ударила в голову.

— Я сказал — добрый день! — отчеканил он.

— Ва-аш ни-ижа-айший слуга-а! — не своим голосом завопил вдруг старый рабочий.

Сзади послышался смешок.

— Я не-е слы-ышу! Мы от-ли-или, милостивый государь!.. — продолжал вопить старый Йеллен и приложил к уху ладонь.

Лицо его, освещенное ослепляющим сиянием расплавленного металла, от натужного крика сделалось пурпурным.

«Великолепный человечище», — подумал Штерц; он протолкался вперед и похлопал старого Йеллена по потному плечу.

— Вы молодчина! — похвалил он.

«Идиот», — пронеслось в голове Йеллена, и он отвернулся.

«Это наш человек!» — думал Штерц.

Майр был совершенно иного мнения. Он испытующе смотрел на старого литейщика, — ему показалось, что тот просто над ним насмехается.

Сзади вдруг кто-то громко чихнул — быть может, это чиханье тоже было насмешкой?

— Бе-ерегись! — зазвучал с высоты крик подручного крановщика.

Он уже был на кране. Напрягаясь, скрипели блоки, люди отодвинулись дальше, ковш с носком, наполненный жидким, добела раскаленным металлом, поднялся в воздух — в нем кипело несколько сот килограммов расплавленного литья; мост крана сделал едва заметный поворот, цепь заскрипела снова, огромный железный крюк с ковшом побежал назад, он уже был у середины кранового моста.

— Бе-ереги-ись! — вновь раздался надрывный крик подручного крановщика.

Поздно! О ужас!

Гигантский ковш накренился, послышался странно визжащий звук.

Майр в мгновение ока отпрыгнул назад, ковш грохнулся на бетонный пол, послышался чей-то истошный вопль, на поверхности разлившегося по полу белого металла мелькнули две дрыгающие ноги, вспыхнуло пламя, потом взметнулись клубы серого дыма, чудовищный жар обжигал лица, так что в ту сторону нельзя было смотреть, запахло смрадом костей и тряпья — вот и все, что осталось от человека: мастера Мара не было видно нигде, лишь медленно расплывался белый металл — несколько центнеров дорогостоящего литья; серый дым, стлавшийся над его поверхностью, уже рассеялся, но жара буквально валила с ног, и приходилось пятиться все дальше и дальше от раскаленной белой металлической лепешки.

Поручик Штерц стоял к ней ближе всех, на него обрушился каскад искр, он чувствовал, что задыхается, хотя находился от разлившегося металла на расстоянии нескольких метров; и он закричал что было сил, а старый Йеллен схватил ведро с водой и опрокинул его на голову Штерца; еще какой-то рабочий подбежал с ведром, вон и с третьим ведром мчится кто-то, но этого третьего Штерц остановил еще более страшным воплем. А тем временем белая металлическая лепешка медленно-медленно краснела.

Вся эта сцена разыгралась буквально в одно мгновение. Никто не получил ранений, лишь у нескольких человек болели глаза и кожа на лице нестерпимо горела.

Майр был бледен как смерть. В сопровождении свиты он тотчас покинул литейный цех номер один; поручик Штерц плелся за зятем, в его изящных лаковых офицерских ботинках хлюпала вода, элегантный мундир болтался, как тряпка, с мундира стекала грязная жидкость, две золотые звезды на высоком воротнике потускнели.

— Э-э-э… — тянул Штерц и кряхтел.

Его пришлось ударить по спине, так как лицо его приобрело уже лиловатый оттенок, легким не хватало воздуха — поручику грозил апоплексический удар.

Майр, не мешкая, позвонил в Главное управление полиции и попросил прислать подкрепление.

— Видишь ли, сделать это чрезвычайно трудно, — ответил ему главный инспектор полиции Б., — ты же знаешь, я в самом деле… У тебя и так четверо моих людей, а в настоящее время, когда наш аппарат еще не укомплектован… И по такому приватному делу…

В конце концов он все-таки пообещал прислать комиссию.

Майр приказал запереть заводские ворота; рядом с привратником сидел сыщик с довольно-таки неуверенным выражением лица и непрерывно ощупывал свой револьвер… Если бы рабочим вдруг вздумалось…

В литейном цехе номер один все были мрачны. Подручный крановщика спустился с крана.

— Я ничего не мог сделать, — оправдывался он, — ржавые цепи…

Главный инженер ругался. Словно град, сыпались проклятия. Посреди цеха разлитый металл уже остывал и сделался серым, но все еще курился, словно какая-то чудовищная коровья лепешка. Подручный крановщика был бледен, пожимал плечами и поминутно разглаживал усы. В полдень он навсегда исчез с завода, и никто никогда не узнал, что сталось с ним.

…Так в пятый день августа 1919 года, во вторник утром господин Хуго Майр вновь вступил во владение чугунолитейным и машиностроительным заводом Ш., расположенным на улице X.