Пригорьевская операция

Шараев Николай Семенович

БРИГАДА МАНЕВРИРУЕТ

 

 

Над головой только небо

ороша русская зима! Приятно, находясь в тепле, читать о трескучих морозах, снежных метелях, лютой пурге… Температура к ночи понизилась градусов до двадцати. Лесными, неезжеными дорогами двигались мы к устью Вороницы. Шагая по глубокому снегу, я думал о том, как выросла наша бригада, как трудно будет маневрировать такой массе людей…

В середине колонны, вытянувшейся почти на два километра, обоз из двухсот подвод. Там раненые, продовольствие, хозяйственный скарб, сено. Под полозьями шуршит снег, поскрипывает, кряхтит скованная морозом сбруя. Кажется, противник непременно услышит нас, не даст вырваться из кольца. Но лес, наш верный друг не только скрывает партизан, он надежно гасит все звуки.

К рассвету бригада вышла в глубокий тыл карателей, окруживших Клетнянский лес, и остановилась дневать на лесном берегу Ипути. Самым точным подтверждением того, что наш выход пока не замечен, была артиллерийская канонада. Гитлеровцы, по-видимому, готовились к новому штурму бывшего партизанского лагеря.

Это вполне отвечало нашим планам. Чтобы выиграть время и запутать противника, мы оставили в лагере 1-ю роту. Комбриг поручил лейтенанту Абрамову утром выдвинуть по одному взводу на рубежи, где ожидается наступление, и завязать бой. А когда каратели войдут в лес, с шумом отойти на юг, оторваться от них, дождаться ночи и пробираться в Ворговский лес.

Прислушиваясь к орудийным залпам, Коротченков с удовлетворением сказал:

— Пусть пуляют, лес большой. Все снарядов останется меньше.

— Тяжело будет первой роте, — сокрушался Клюев.

— Ничего, лейтенант Абрамов свое дело сделает…

Наблюдая за противоположным берегом Ипути, разведчики выяснили неприятное для нас обстоятельство — все населенные пункты на Мглинском большаке заняты немцами.

— Все понятно, — резюмировал командир бригады. — Решили не выпускать нас из блокированного леса. Ну и шут с ними. Пусть стоят здесь. А мы пойдем туда, где они меньше всего ждут, поближе к Ершичам.

Ночью мы продвинулись вдоль Ипути и остановились в сосновом лесу километрах в семи от Ершичей. Запылали костры. На таганках зашипело мясо, закипела в ведрах и котелках вода. Остатки хлеба так промерзли, что есть его было невозможно. Пробовали отогревать на костре, но сгорало больше, чем оставалось. Более изобретательные рубили заледеневшую буханку, на куски, опускали в кипяток и подогревали, пока не получалась горячая тюря. Выдали всем понемногу муки. Стали печь знакомые по прежним дням пресные лепешки.

В общем, поесть кое-как удалось, а вот бороться со стужей было труднее. Появились первые случаи обморожения. Особенно тяжко приходилось раненым, которые не могли двигаться. Отдых тоже становился проблемой. Пристроившись у костров, люди во сне инстинктивно придвигались к теплу, одежда и обувь начинали гореть. Запасного обмундирования не было. Пришлось назначить дневальных — они заставляли спящих переворачиваться каждые полчаса.

Хорошо знавший здешние места Лазарев предложил занять пустующий поселок торфопредприятия ворговского стеклозавода «Галое».

18 декабря бригада вошла в поселок. Здесь давно никто не жил. Вместо окон и дверей в домах зияли темные дыры, печей не было. Но все-таки мы получили какой-то кров. Окна и двери заделали хвоей, завесили плащ-палатками. Затопили железные печки, предусмотрительно захваченные хозяйственниками из лагеря. Партизаны повеселели. Правда, из-за тесноты только раненые постоянно находились под крышей. Но остальных вполне удовлетворяло и то, что есть где переспать. В остальное время над головой у нас было только небо.

Мы прекрасно понимали — стоянка в «Галом» будет недолгой, скоро опять возвратимся в лес. Но прежде надо как-то устроить раненых. Их набралось больше семидесяти человек.

— Рассчитывать, что отправим людей на Большую землю, нельзя, — говорил начальник санчасти Луцков. — Надо лечить здесь. А как лечить на двадцатиградусном морозе, под открытым небом? Делайте что хотите, но дайте раненым постоянное пристанище.

О том, чтобы разместить раненых в деревне, не могло быть и речи — кругом свирепствовали каратели. Командир бригады послал людей на поиски подходящего места в лесной глухомани. К вечеру такое место нашли. Это был густой ельник, окруженный непролазной чащобой, удаленный от лесных дорог и троп. За два дня мы построили в ельнике утепленные шалаши типа юрт, заготовили дрова, завезли железные печки, продукты. Временный госпиталь был готов.

На разведку в Рославль мы послали Игоря Иванова и Феню Бакутину. Отец Игоря, Григорий Иванович, по-прежнему возглавлял одну из подпольных групп. С его помощью мы надеялись уточнить характер размещения в городе некоторых объектов противника.

Собрав всех командиров диверсионных групп, Коротченков приказал возобновить операции на железной дороге, а затем подробно растолковал, где искать бригаду после выполнения заданий. Это было очень важно. Подрывники должны быть уверены, что не отстанут от своих.

1-й взвод 2-го батальона во главе с секретарем партбюро Давыдовым отправился в Макеевичский лес — разведать, нельзя ли перейти на некоторое время в Белоруссию.

Зная ловкость и смелость командира 1-го взвода разведки лейтенанта Константина Рыжкова, Коротченков поручил ему пробраться в Артемовку, встретиться с учительницей Марией Петровной Кузнецовой и узнать, что делается в Ершичах.

Рыжков добрался до Артемовки, но попасть в деревню не смог: кругом шныряли оккупанты. И все же разведчику удалось кое-что пронюхать. За достоверность принесенной новости лейтенант не ручался: говорить пришлось со случайными людьми. Но по всему выходило — гитлеровцы догадываются, куда ушли партизаны, и собираются преследовать их.

В тот же день разведчики 3-го батальона встретились со своим человеком из рабочего поселка Ворги и получили данные, которые косвенно подтверждали сообщение лейтенанта Рыжкова.

Теперь, когда замысел карателей перестал быть для нас тайной, предстояло точно определить дальнейшие действия бригады. Оставаться в «Галом» стало рискованно. От поселка до Ершичей меньше четырех километров. Его легко накрыть артиллерией. Если к тому же немцы применят авиацию, то мы можем понести большие потери.

Передвинуться в Белоруссию вслепую, не дождавшись возвращения из разведки Давыдова, было нельзя. Тем более нецелесообразным представлялось идти на юг Клетнянских лесов. Такой уход означал бы полное прекращение диверсий на коммуникациях противника.

Прикинув все это на совещании командного состава, Коротченков заключил:

— Надо маневрировать в местных лесах. Пусть группа преследования карателей таскается за нами. Посмотрим, кто кого измотает. А тем временем наши подрывники будут вести войну на рельсах…

Дождавшись наступления темноты, бригада покинула «Галое» и направилась в западную часть Ворговского леса. Одновременно на север, в подготовленное временное укрытие, двинулся обоз с ранеными. Охранять их было поручено взводу старшего лейтенанта Шарая.

Всю ночь шел мокрый снег. К утру от проложенных нами тропинок не осталось ни малейшего следа. Это дало нам два дня передышки: каратели не могли напасть на след. Но изменилась погода. Покрепчал мороз, небо расчистилось от облаков. Над лесом, где пылали наши костры, поднялось легкое облачко синеватого дыма…

К вечеру по опушке стали бить немецкие минометы.

Терять нам, собственно говоря, было нечего. К ночи погасили костры и двинулись дальше на юг.

Впереди лежали леса, раскинувшиеся между верховьем Беседи и Ипутью. Когда-то это был сплошной массив, затем он превратился во множество больших и малых лесных островов, соединенных редкими перелесками. Находясь на пути к одному из них, мы услышали знакомый рокот самолета.

— Наш! Определенно наш! — волнуясь, сказал Клюев.

— Надо как-то показать, что мы здесь, — предложил Винокуров.

— Разреши, Батя, дать красную ракету, — обратился Клюев к комбригу. — Летчик поймет, он знает — немцы ночью пускают только белые.

— Давай, — согласился Коротченков.

Клюев дал три красные ракеты с интервалами в полминуты. Летчик заметил наш сигнал, самолет начал приближаться. По звуку мотора можно было уже безошибочно определить: идет У-2. Мы схватили три охапки сена, разнесли их так, чтобы образовать треугольник — таким был условный сигнал на эту неделю, — и зажгли. Самолет снизился прямо над треугольником и сбросил четыре грузовых места.

Забота штаба партизанского движения, пославшего нам на выручку самолет, прибавила партизанам сил и стойкости.

Дневать остановились в небольшом лесу, в стороне от деревни, которую местные жители называли Беловщиной. Лазарев разделил к завтраку последнее мясо. К обеду осталась только ржаная мука. Пустая болтушка и лепешки — не еда для людей, которые круглые сутки находятся на морозе. Комбриг приказал пристрелить несколько лошадей, чтобы партизаны и в обед и в ужин ели, что называется, досыта.

Кончились наконец наши волнения за роту Абрамова — она прибыла в полном составе. Выполнив задачу, лейтенант Абрамов повел роту на соединение с бригадой в Ворговский лес, но не обнаружил там никаких следов партизан. Недостаток продуктов заставил его передвинуться в тихий, болотистый лес под деревней Пустая Буда. Абрамов знал: здешний староста помогает партизанам.

Пустобудский староста Новиков, прозванный за светлые как лен волосы Сметаной, действовал по-крестьянски осторожно. Ни в волости, ни в Ершичах его «преданность» немцам не вызывала сомнений, а лишь немногие верные люди в деревне знали, что дом старосты навещают партизаны. А о том, например, что Новиков вместе с отделением наших автоматчиков громил полицейских своей волости, не догадывалась даже его жена.

Когда к Новикову пришел партизан от Абрамова и попросил дать продуктов, староста с готовностью пообещал все сделать и попросил встретить его к концу дня в лесочке по дороге к волости.

Как Сметана выколачивал «натуральный налог для оккупантов», покрыто мраком неизвестности. Но он передал партизанам Абрамова нагруженные продуктами розвальни.

Прощаясь с партизанами, Сметана попросил только об одном: немного «пострекотать» из автоматов. И когда они выполнили просьбу, сказал:

— Поезжайте, товарищи, я выйду на дорогу в другом месте. Прибегу, как полоумный, в деревню, подниму тарарам и поеду к волостному докладывать, как меня ограбили. Заодно всучу ему ведомость, что деревня налоги выполнила. Пусть проверяют…

Мы сидели у жарко пылавшего костра и с величайшим удовольствием пили кипяток с душистым медом — кое-что из подарков пустобудского старосты партизаны Абрамова довезли до нас. Я слушал рассказ ротного и думал: «Сколько надо воли и мужества тем, кто действует, как этот Сметана! Сколько надо природного ума и смекалки, чтобы избежать фашистской расправы! Сметана знает, на что идет… Его ненавидят свои, могут даже запросто подстрелить при случае… Малейшая неосторожность приведет к провалу, и тогда — страшные пытки гестаповцев, мучительная смерть. А у него пятеро детей… Надо послать опытного разведчика — пусть предостережет старосту и запретит ходить на операции с партизанами…»

 

Гостеприимная деревня

Зная, что каратели следуют по пятам, бригада передвинулась ночью в другой лес. Прошли километров двадцать на запад, но гитлеровцы и там не заставили себя ждать. Сначала об этом возвестили взрывы мин, поставленных на дороге. Потом начался обстрел леса из минометов и пулеметов.

Ночью — переход целиной по глубокому снегу, днем — отдых у костров, наблюдение за противником. Так продолжалось до последнего дня декабря.

Наступал новый, 1943 год. Надо было дать партизанам по-настоящему отогреться и отдохнуть. Командование решило сделать большой переход, оторваться от карателей и занять одно из селений. Выбор пал на деревню Заведение, с трех сторон окруженную лесом.

Как только сгустилась тьма, двинулись полями и перелесками к намеченной цели. Сильный порывистый ветер пронизывал до костей, швырял в лицо тучи колючего снега, слепил глаза. Над деревнями, как и всюду, где обитали оккупанты, методично взлетали осветительные ракеты. А окна в домах не светились: русским людям, томившимся под пятой чужеземцев, было не до праздника.

Больно сжалось сердце, когда мы, крадучись, пробирались мимо деревни Беседки, где я родился и провел детство.

К середине ночи погода улучшилась: снегопад прекратился, ветер утих. Идти стало легче. Вздох облегчения вырвался у каждого, когда колонна вышла на торную дорогу, проходившую по лесу, за которым лежала деревня, сулившая долгожданный отдых.

В шесть часов утра бригада вступила в Заведение. В деревушке всего дворов тридцать. Разместиться всем было просто невозможно. Но крестьяне по-хозяйски берегли пустующие колхозные скотные дворы. Они помогли приспособить их под жилье. Загудели железные печки, наполняя помещение теплом, засветили фонари «летучая мышь», зашуршала ржаная солома, заменявшая постели.

Трое суток блаженствовали лазовцы в тепле. Ели горячую пищу. Поочередно мылись в деревенских банях, топившихся с утра до глубокой ночи. Никаких признаков приближения противника не замечалось. Данные разведки говорили о том, что каратели отказались от тактики преследования.

— Кажется, подходит время, когда можно будет вернуться поближе к нашей основной базе, — сделал вывод Коротченков.

В новогодний день нам с ним довелось отведать праздничный обед, запомнившийся на всю жизнь… В полдень дежурный по части, извинившись, прервал наш отдых. Старик, назвавший себя Моташневым, настойчиво требовал допустить его до главного командира.

— А чего хочет дед? — спросил комбриг.

— Об этом он скажет только вам лично. Так и заявил.

— Только лично, говоришь… Ну давай зови.

В дом вошел высокий, жилистый старик с негустой бородой клином. Степенно поздоровавшись, он без лишних слов перешел к делу. А дело оказалось очень скромное: дед хотел пригласить на обед «главного партизанского командира».

Семен Алексеевич Моташнев жил в просторной, срубленной своими руками избе. Во всем чувствовался строгий хозяйский порядок и опрятность. Усадив нас за стол, он кивнул хозяйке и на минуту вышел. На столе появились большая сковородка с жареным салом и домашней колбасой, пахнущей чесноком, большое деревянное блюдо с нарезанным хлебом, вилки, граненые стаканы. Хозяин вернулся с графином припахивавшего дымком самогона и тарелкой квашеной капусты. При виде всего этого у нас засосало под ложечкой.

Хозяин налил полные стаканы и предложил выпить за советских партизан. Комбриг поднял тост за скорую победу над гитлеровской Германией… Немного захмелев, старик разговорился, начал рассказывать о своей молодости. Я слушал с возрастающим вниманием и все больше проникался уважением к рассказчику. Попробуй узнай его: самый обычный, ничем не приметный деревенский старик, а какая жизнь за плечами… Служил в империалистическую войну матросом на Балтике. Сблизился с большевиками. Участвовал в революционных битвах. Видел Ленина. Сражался с белогвардейцами в гражданскую… А потом потянуло к земле. Вернулся домой — выращивал хлеб, ухаживал за скотом, строил и укреплял колхоз. Нигде и никогда не хвастал своими заслугами. И лишь при встрече с партизанами в трудную годину войны поведал о прошлом, как о самом сокровенном…

На четвертый день нашего отдыха в деревню сунулся было полицейский отряд, прибывший из Белоруссии. Десятков семь полицаев подъехали на лошадях почти вплотную к околице и пошли в атаку, но тут же попали под меткий огонь роты Абрамова. Сообразив, что дело плохо, полицаи кинулись врассыпную. Убежать удалось немногим. Четверых захватили в плен, начали допрашивать. Тут их и опознали партизаны Давыдов и Гайдаров.

— Эти гадюки уничтожили наши семьи. Смерть предателям! — крикнул Гайдаров.

Только вмешательство комбрига предотвратило неминуемую расправу.

— У нас не может быть самосуда, — спокойно сказал Коротченков. — Отведите арестованных в особый отдел. Там разберутся.

По решению командования предатели Родины были расстреляны.

Вечером 4 января бригада распрощалась с гостеприимными жителями Заведения. Партизаны 2-го батальона, состоявшего преимущественно из белорусов, были немного расстроены. Им очень хотелось, чтобы бригада перешла в Климовичский район Белоруссии, где в то время было относительно спокойно. Но командование решило держать путь в свой, Ворговский лес.

Вместе с нами из деревни ушел и старик Моташнев. Заметив приготовления к отходу, он ввалился в штаб с небольшой группой подростков. Все были тепло одеты, вооружены винтовками. За плечами торчали туго набитые вещевые мешки.

— Прошу принять в отряд! — обратился старик к комбригу.

— У вас даже оружие есть? — удивился тот.

— А как же! Не в нахлебники просимся!

Коротченков приказал зачислить всех во 2-й батальон и назначил Моташнева командиром организованного им молодежного отделения. Лица и командира отделения и его подчиненных сияли от радости.

 

Щедрая помощь

За два перехода бригада вернулась в Ворговский лес и снова остановилась в поселке «Галое». Обстановка в основном не изменилась. Все населенные пункты вокруг были заняты гитлеровцами. Их внимание было приковано к Клетнянским лесам. Ворговский лес каратели считали свободным от партизан, а потому беспечно передвигались по Мглинскому большаку небольшими подразделениями и даже мелкими группами…

Тайный партизанский госпиталь работал без помех. Лазарев послал раненым подкрепление продуктами. Заодно поехал Володя Филиппов с баяном — подбодрить выздоравливающих.

Капитан Клюев с командиром штабной роты Кутняковым отказались от отдыха после большого ночного перехода и отправились на поиски места для аэродрома. К обеду нашли подходящую поляну, куда самолеты могли сбрасывать грузы. Радисты отстучали на Большую землю координаты и на следующий день получили ответ:

При летной погоде ночью ждите самолеты, сигнал номер три. Попов.

Три дня стояла нелетная погода. Потом выпала ясная, звездная ночь. Штабная рота едва успела расчистить площадку, как появились четыре Р-5.

Радости не было конца. Никто не уснул, пока не прибыли подводы с драгоценным грузом, хотя было далеко за полночь: ждали не только боеприпасы, но и махорку, по которой давно тосковали.

— Порядочек! — торжествовал Коротченков, глядя, как растет груда ящиков с патронами. — Теперь можно будет подтянуть дисциплину среди карателей. А то обнаглели, разгуливают по дорогам, как у себя дома.

Следующей ночью прилетели еще три самолета. Кроме боеприпасов нам сбросили перевязочные материалы, газеты, литературу.

Пришла пора во весь голос заговорить с оккупантами. Командование решило обосноваться более прочно. Место для лагеря подобрали в восточной части леса, недалеко от речки с необычным названием Черный Пёт. Батальоны и штабные подразделения отправили половину людей на строительство землянок и теплых шалашей.

Получив солидное подкрепление литературой, политработники наряду с повседневной воспитательной работой в бригаде более обстоятельно занялись пропагандой среди населения. В ближние и дальние деревни ежедневно посылались газеты и брошюры, сброшенные самолетами, принятые по радио последние сводки Совинформбюро. Ни один разведчик, подрывник, ни один партизан не уходил на задание, не захватив литературу, газеты, листовки…

 

Послание карателям

Партизанский секрет у дороги на Ершичи задержал сани с тремя седоками в теплой крестьянской одежде. На вопросы постового они ответили, что живут в Старой Рудне и едут в «Галое» покупать сани. Такое объяснение показалось подозрительным.

Уполномоченный особого отдела бригады Елисеев пригласил Родивилина, Лазарева, Носовца и других партизан, знавших жителей Старой Рудни. «Покупатели» вынуждены были признаться, что служат оккупантам и получили задание обнаружить партизан.

Весть о задержанных моментально разнеслась по бригаде. У дома, где их допрашивали, собралась толпа партизан. Невдалеке, привязанная к столбу, понуро стояла покрытая инеем лошаденка. Она-то и привлекла внимание подошедшего Винокурова.

— Такой конь мне как раз нужен! — громко сказал он.

— На кой черт тебе эта кляча? — раздалось сразу несколько голосов.

— Понимать надо, — лукаво ответил Винокуров. — Мы сделаем лошадь вроде бы почтальоном: поднагрузим литературой и пошлем в Ершичи.

— Голодный конь всегда домой побежит. Это точно, — подтвердил Родивилин.

— Здорово придумал, парторг! Давай снаряжать «почтальона»! — поддержали партизаны.

— Хорошо бы еще письмишко карателям сочинить, — предложил кто-то. — Да такое, чтобы у них глаза на лоб полезли.

— Недурственно будет, — согласился Винокуров. — Только кто напишет?

— А хотя бы и я, — отозвался Данильченко.

Важно усевшись на край саней, он положил на колени планшет, вынул лист немецкой писчей бумаги, немецкую авторучку и начал сочинять. Напишет одно-два предложения, зачитает, выслушает поправки и опять за дело. А кругом галдеж, шутливые споры. Кто соглашается, кто кричит «Слабо!», кто предлагает словечко позабористей. Хохот стоит оглушительный. Как в этой обстановке не растерялся Данильченко, просто не знаю. Однако партизанское послание командующему карательными частями гитлеровцев все же родилось.

…В лесу таких дураков, как сыны твоей злосчастной матери, нет. Шлем тебе небезызвестную лошадь с упряжью. Сани у нас не продаются, и «покупатели» назад не возвращаются… Плоха псарня твоего бесноватого фюрера, коли дала тебе только бульдожью морду, волчью кровожадность и ослиные уши… На себя глядя, подыскал ты сподвижников. Скудный умишко не позволил тебе понять, что они способны только на одно: лизать поганый зад, севший им на голову. Не зря говорится: «Свояк свояка узнает издалека!»

Ты задался целью уничтожить народных мстителей… Скорее ты сумеешь раздавить голым задом ежа, чем достигнуть этой цели. Посмотри на «колечко» сталинградское, которым благословил наш народ триста тысяч твоих собратьев. Молись, чтоб с тобой не случилось хуже…

Мы знаем о твоих гнусных расправах над безоружными стариками, женщинами и детьми. По заслугам мы представляем тебя к награде крестом… Посчитай, сколько таких, как ты, бешеных собак, уже получили крест в наших лесах. Скоро получишь и ты свой…

Пока готовили письмо, Винокуров хлопотал возле подводы. Помощников у него было хоть отбавляй. Особенно старались Григорий Винник и Игорь Иванов. Они прикрепили к дуге, оглоблям и гриве лошади газеты «Рабочий путь» с красной полосой на полях (специальный выпуск для оккупированного населения), положили в сани десяток экземпляров «Правды» со схемой окружения армии Паулюса под Сталинградом. К головкам саней прибили деревянный щит: «Смерть фашистам!» Само же послание засунули под супонь хомута.

Винокуров еще раз обошел сани и остался чем-то недоволен. Подозвав Фомченкова, парторг попросил устроить что-либо устрашающее. Поняв с полуслова, тот побежал к дому и через минуту явился с пустой коробкой от мины. Положив ее в сено так, чтобы был заметен один угол, Фомченков соединил коробку тоненьким проводом с нахлесткой. Винокуров подсунул под провод газету, сложенную так, чтобы хорошо была видна схема сталинградского окружения.

— Теперь, пожалуй, все в порядке, — удовлетворенно заключил он. — Разрешите отправлять «почтальона», товарищ комбриг?

— Давай, да поторопись, — ответил Коротченков. — А то скоро стемнеет — эффект будет не тот.

Винокуров взял коня под уздцы, вывел на дорогу и подхлестнул березовым прутом. Под смех и свист партизан перемерзшая лошаденка охотно затрусила в сторону Ершичей.

— Ну, друзья, повеселились и хватит, — сказал Коротченков, когда люди немного угомонились. — Через час будьте готовы к переходу на новое место.