Предисловие

Моя предыдущая книга начиналась с трагического происшествия на колхозном поле под Рязанью в начале семидесятых годов прошлого века, когда двое деревенских жителей оказались рядом с загоревшимся трактором, пламя с которого перекинулось на пшеничное поле. И один из них, восемнадцатилетний Толя Мерзлов, не раздумывая, бросился тушить огонь, другой же ушёл в сторону. Она так и называется «Шаг в сторону», а событие это стало для меня точкой отсчёта и разделительной линией в поведении людей в экстремальных ситуациях. Действительно, вроде бы люди одного происхождения, из одного села оказались в одной и той же критической обстановке, а, поди ж ты, так по-разному себя повели! О первом, шагнувшем подальше от опасности и оставшемся жить, сейчас не помнит никто. А второй, погибший в борьбе с огнём за колхозную собственность Толя Мерзлов, навсегда остался в сердцах благодарных сельчан как настоящий герой.

Признаюсь, когда я писал первую книгу, было довольно грустно – хотелось поскорее обратиться к куда более интересным и высоким материям. Но я прекрасно понимал, что как Луна имеет тёмную и светлую стороны, так и человеческое поведение не может состоять из одних мыслей и поступков, вызывающих восхищение, возвышающих дух. И, рассказывая только о них, я тем самым сильно обедню общую картину, сделаю её пусть и красивой, но однобокой.

Понятно, жизнь прежде всего принадлежит и нужна самому человеку и каждый имеет право проживать её как хочет и проживает по-своему. Но совершаемое в ней может быть как отталкивающе, бессмысленно и неинтересно для окружающих и всего общества, о чём я рассказывал в первой книге, так и необыкновенно содержательно, восхитительно, вдохновляюще для самого человека и других людей – как прекрасный образец поведения, достойный подражания. Таковы поступки и отношение к жизни героев этой книги. Великого спортсмена Шаварша Карапетяна, всякий раз немыслимым образом оказывавшегося в нужном месте в нужный час и спасшего ценой своего здоровья десятки жизней. Необыкновенного учёного Лазаря Меклера, сделавшего удивительное открытие в биологии наперекор существующей в СССР порочной системе отношений в науке. Уникальной певицы Елены Камбуровой, вынесшей из шокировавшей её в детстве ситуации первого публичного выступления понимание высочайшей ответственности перед зрителями. Деревенских мужиков, покоряющих на самодельных самолётах небо над тайгой, несмотря на все технические проблемы и официальные препоны. И поступки других людей, схожих в самом главном, о чём и рассказывает эта книга.

Зачем я всё это пишу? Да потому, что мне очень интересно исследовать человеческое поведение. И, в конце концов, каждому из нас, идущему ясным и вроде бы определённым путём, вдруг приходится делать этот шаг – свой выбор. Одному – под давлением независящих от него чрезвычайных, роковых обстоятельств, другому – по собственной воле решившему изменить свою жизнь и попавшему в непривычную ситуацию. Шаг с проторённой дороги, от ставшего уже привычного ритма жизни к совершенно иному измерению времени, поступков и ценностей. Когда резко изменяется окружающий мир, уплотняется или, наоборот, неизмеримо растягивается время и нужно быстро принимать какое-то решение, действовать, а от этого зависит судьба, карьера, здоровье или даже жизнь. И порой не только твоя жизнь. Шаг вниз или вверх – это уж как у кого получится, как кому предначертано его внутренним содержанием, судьбой. Возможно, об этом будет интересно узнать ещё кому-то и сделать выводы, которые смогут в чём-то помочь.

Благодаря щедрости судьбы и профессии, мне довелось стать участником, свидетелем или летописцем ряда удивительных событий, близко познакомиться с необычными и очень интересными людьми, узнать их поразительные истории. Добавив к этому багажу некоторые уже известные факты, я вдруг увидел, что выстраивается прелюбопытная цепочка – своего рода эволюция поведения людей в экстремальных ситуациях. От нелепого и не имеющего абсолютно никакого разумного объяснения до достойного всяческого поклонения и подражания, возвышающего человека в его высоком звании разумного существа. Особую наглядность эта разнообразная картина поведения людей в необычных ситуациях приобрела, когда я избрал в качестве некоторой срединной точки отсчёта поведение в экстремальных обстоятельствах животных, которое основывается исключительно на основных природных инстинктах – сохранения жизни и продолжения рода. В отличие от животных, устроившихся на этой условной шкале в «нулевой зоне» по объяснимости и предсказуемости их поведенческих реакций, люди, действуя в экстремальных ситуациях, порой вообще напрочь игнорируют основные инстинкты, данные им природой.

Мне осталось только расположить собранные истории, сообразно моему видению этой эволюции. Они естественным образом разделились на две книги: «Шаг в сторону» и «Путь в небо».

Начнём с конца. Точнее, с самого последнего и наиболее загадочного в жизни человека – с того, с чем приходится сталкиваться абсолютно каждому из нас, независимо от семейного, социального или экономического положения. Независимо от религиозных и философских взглядов. Что самое интересное, независимо от желания! И хотя явление это вполне заурядное в биологической жизни (поскольку является её неотъемлемой частью, можно даже сказать, обратной стороной жизни), пожалуй, нет ничего другого, что было бы всякий раз столь неожиданным и предельно стрессирующим для любого человека.

Все уже поняли, о чём идёт речь. Конечно же, о смерти. О смерти, о которой все знают как о неотвратимом и непреложном моменте бытия, но с которой так не хотят встречаться и всячески стараются отложить этот вполне естественный, но в то же время крайне неприятный момент жизни. Благодатная и беспроигрышная тема, которую можно эксплуатировать бесконечно, и читатель будет глотать любые рассуждения на этот счёт, раскрыв рот. А если ещё присовокупить к ней способы обретения бессмертия, которое почему-то волнует людей куда больше, чем сама смерть!.. Ну, допустим, можно сделать подробный экскурс в историю и познакомиться с тем, как решалась эта трагическая (трагическая, потому что, дураку ясно, смерти избежать невозможно, однако же невозможно и убить в человеке мысль о бессмертии) проблема в разные времена и у разных народов. Как, например, эпикурейцы при ясном понимании наступления смерти позже или раньше считали, что по этому поводу не стоит расстраиваться, а надо брать от жизни всё, что возможно, и тем самым делать её более наполненной и вроде бы бессмертной. А выдающийся испанский философ и писатель Мигель де Унамуно пришёл к иному решению: он считал, что поскольку физическое бессмертие получить невозможно, то нужно обрести его в умах и душах других людей. Для чего следует делать как можно больше того, что запечатлеет тебя, твой образ в них (ну там, добрые дела, выдающиеся произведения искусства, научные открытия, всяческие доблести и подвиги), и тем самым даст тебе такое своеобразное бессмертие. И так далее.

Но я сейчас о другой смерти – о смерти в достаточной степени близкого, хорошо знакомого человека, которая, как известно, порой переживается значительно тяжелее, чем ожидание личной смерти или даже наступление её. Все мы на протяжении жизни теряем родных, близких и знакомых людей – это непреложный закон бытия. В детстве такие потери ощущаются, как правило, менее трагично. В силу того, что мы ещё недостаточно взрослые и не ощущаем всей глубины потери, а также потому, что в нашем детстве большей частью уходят не самые близкие родственники, то есть люди, к которым привязаны не так сильно. Тёти и дяди, бабушки и дедушки. Настоящее потрясение происходит, когда умирает кто-то из родителей. Я до сих пор очень хорошо помню страшный шок, который испытал много лет назад, когда безвременно, в 56 лет, умерла моя мама. И хотя произошло это в результате долгой хронической болезни, которая неизменно вела человека к концу, для меня таких объяснений трагедии не существовало – я погрузился в жуткое состояние, замешанное на невыразимой, незнакомой мне доселе печали и тягостном чувстве вины перед ней. Вины за то, что недостаточно проявлял к ней тёплых чувств, что мало уделял внимания в последнее время, что не оказался в больнице непосредственно перед её смертью и не попрощался с ней. И за многое, многое другое. Мне исполнилось уже 29 лет, у меня была своя семья и дети, жили мы отдельно, но я не мог найти себе места от свалившегося на меня горя. Помогла бабушка жены Руфь Максовна Адлер (мама Руфа, как просто и ласково звали её все родственники) – опытный педагог и просто мудрая женщина, немало пережившая на своём веку, а теперь и сама уже ушедшая из этого мира.

– Работайте, Валерий, старайтесь как можно больше работать, – сказала она спокойно и строго после выражения соболезнования и сочувствия.

Пересиливая сжигающее меня горе и патологическое желание жить в нём, я сел за статью, которую должен был сдавать в редакцию, и если не удавалось включать творческие процессы в сознании, то тупо, механически писал и писал, глотая порой слёзы. Именно этот рецепт в конце концов помог выбраться из того очень тягостного состояния.

Собственная смерть сильно отличается от чужой тем, что если в первом случае ты можешь переживать и страдать только до неё, а с её приходом всё для тебя заканчивается, то во втором муки, страдания и переживания со смертью только начинаются. Они могут продолжаться очень долго, воздействуя на твою жизнь, психику, а при определённых обстоятельствах – привести даже к уходу из жизни, если не удастся найти адекватный выход из возникшей критической ситуации. Особую остроту они принимают, когда смерть близкого или хорошо знакомого человека произошла в твоём присутствии или, что называется, умер он на твоих руках.

Так уж сложилась история моей собственной семьи, что подобный тяжёлый опыт получил мой младший сын Алёша, когда ему было одиннадцать лет и он летом в очередной раз поехал с компанией друзей и родственников в горный поход на Кавказ. Помимо большого количества людей, знакомых по прошлым подобным поездкам, с ним были и наши родственники – сестра жены с мужем и его отец, старый походник и большой любитель гор Юрий Владимирович. Лёша его хорошо знал, любил с ним ходить в походы, и неудивительно, что, когда в горах вся компания разбилась на маленькие группы, чтобы отрабатывать различные маршруты, оказался с ним в паре. Они ушли довольно далеко от общего лагеря, где собирались фотографировать живописные картины гор. В этот момент случилась беда – у Юрия Владимировича произошёл сердечный приступ и он умер от него в течение нескольких минут. Ему было 68 лет, он не любил обсуждать собственное здоровье, но как-то раз сказал, что мечтает умереть в своих любимых горах. Так оно и произошло: человек ушёл из жизни без особых страданий и там, где ему хотелось. Но оказавшийся рядом ребёнок, никогда раньше не только не видевший смерти, но и не задумывавшийся о ней, конечно же, не думал об этом слабом утешении ухода из жизни близкого человека. Его добрый друг умирал у него на руках, он абсолютно ничего не мог сделать, а рядом никого не было. Оказавшись один на один с этим страшным событием, он прежде всего должен был понять, что вообще происходит, и попытаться как-то помочь умирающему человеку. Потом осознать, что случилось непоправимое, и принять нужное решение – звать старших товарищей, до которых надо было ещё добраться. Он в итоге так и поступил. Но что было с ним до этого?

Я не знаю, что пережил мой сын в те страшные минуты смерти довольно близкого для него человека, который умер у него на руках. Он этим ни с кем не делился, но наши родственники рассказали потом, что первые два дня после этой смерти Лёша безудержно и беспричинно… смеялся. То была, конечно, реакция не сформировавшейся ещё детской психики на экстраординарное трагическое событие. В последовавшие за этой смертью часы и дни, конечно же, всем было не до странного поведения подростка – надо было спускать с гор тело умершего человека, отправлять его в Москву, – а потом мой сын вроде бы успокоился, отошёл от пережитого потрясения. И это была наша ошибка в оценке последствий для него того страшного события. Нам следовало немедленно пойти с ним к психологу или психотерапевту, чтобы скорректировать его психическое состояние. Но нам показалось, что всё обошлось. Не обошлось…

Я заметил, что после той трагедии Лёша стал как-то очень безразлично и даже нарочито пренебрежительно относиться к себе, в частности к собственному здоровью. Катаясь на роликовых коньках, необъяснимо часто падал и расшибал колени, локти; в горах на горных лыжах, а затем и на сноуборде несколько раз ломал конечности. На мои настоятельные советы и просьбы быть осторожнее он почти не реагировал, и всё продолжалось в том же духе. Вот тут бы мне проявить твёрдость и любой ценой отвести сына к психологу, поскольку я, конечно, усматривал связь его поведения с пережитой смертью Юрия Владимировича, – но наши с женой намёки и разговоры об этом отметались им напрочь. Он ни в какую не хотел идти к специалисту и разговаривать на эти темы. И мы не проявили жёсткости. А в 16 лет случилось несчастье.

Первого сентября, после праздничной линейки, на которой Алёша присутствовал как будущий выпускник, он шёл из школы домой и прямо на пешеходном переходе средь бела дня его сбил «мерседес», выехавший на встречную полосу и мчавшийся по городу со скоростью более ста километров в час. Конечно, вина ненормального водителя была очевидна и полностью доказана. Но я почему-то уверен, не случись с сыном той трагической истории в горах и не получи он тогда сильнейшей психологической травмы, приведшей к столь наплевательскому отношению к себе, он был бы более осмотрителен и избежал бы несчастья. Но, что случилось – то случилось. Несмотря на многочисленные переломы, тяжёлую черепно-мозговую травму с ушибом мозга и почти сутки, проведённые в реанимации, произошло чудо – мой сын остался жив и, похоже, даже обошлось без тяжелейших последствий. Он благополучно, правда находясь на домашнем обучении, окончил школу, а затем в тот же год поступил в институт. Но тут мы уже настояли на своём и заставили парня пообщаться с опытным психологом. И надо было видеть, как изменился наш сын после всего нескольких встреч со специалистом. Психолог подтвердил наши предположения о связи двух трагических ситуаций и помог преодолеть их последствия.

А несколькими годами позже судьбе угодно было послать подобное испытание и мне. У меня на руках умер давний приятель, которого я знал более четверти века. Умер скоропостижно в 44 года. И тогда я понял, какое это тяжёлое переживание. Понял, что пришлось испытать моему сыну тогда в горах, и сам ощутил это необычное и жуткое состояние глубокого вхождения чужой смерти в твою жизнь. Вот об этом драматичном моменте жизни для любого человека и, главное, о возможностях преодоления его последствий я и хочу рассказать.

Но прежде должен признаться в одной своей любви – что поделаешь, любовь и смерть нередко тесно переплетаются, и порой одно приводит к другому. Итак, я хочу признаться в любви к… бегу. Да, да, к обычному бегу, при котором человек передвигается вперёд, быстро или не очень быстро перебирая ногами. Ещё в начальных классах школы я упивался этим действом с собственным телом, когда мы с друзьями по двору играли в популярную в наше время игру казаки-разбойники или просто приходили на маленький школьный стадион и наматывали там один за другим круги по гаревому покрытию. Уже учась в университете и выступая на втором курсе за свой факультет на общеуниверситетских соревнованиях по лёгкой атлетике, я неожиданно получил предложение от тренера прийти на тренировки этой секции и стал спринтером – бегуном на короткие дистанции. Это было изумительное время занятия любимым делом, которое сочеталось с учёбой на любимом же факультете со всеми составляющими счастливой студенческой жизни. Много позже, уже учась в другом городе, другом университете и получая другую специальность, я продолжал заниматься бегом, но мне захотелось от спорта большего: иных результатов, иных побед. Поначалу в шутку, а потом и всерьёз у меня появились планы попасть сначала в сборную Москвы, а потом и страны, с предельной мечтой участвовать в Олимпийских играх. Новым, весьма честолюбивым тренером был составлен долгосрочный план, вплоть до грядущей через четыре года Олимпиады в Лос-Анджелесе. Моей специализацией в лёгкой атлетике была самая трудная в этом виде спорта дисциплина – бег на 400 метров, и тренер в подготовке взял за основу опыт каторжных тренировок на этой дистанции американских чернокожих атлетов, который назывался «Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц…». Случалось, после некоторых беговых отрезков на тренировке мы натурально падали без сил и катались по земле от боли в перегруженных мышцах.

Дима пришёл в нашу группу в самый разгар общего энтузиазма, первых спортивных успехов и прекрасно влился в неё, поскольку был спортсменом до мозга костей. В свои девятнадцать лет успел уже серьёзно позаниматься борьбой, хоккеем и сразу пробежал стометровку за 11 секунд, что являлось нормативом первого разряда. Несомненно, мой новый товарищ был талантливым в спорте человеком, но в то же время – и немного несобранным, не полностью сконцентрированным на одном деле. Начав довольно серьёзно заниматься лёгкой атлетикой, он мог, например, в разгар интенсивных тренировок целый вечер играть во дворе в хоккей, что приводило к большой трате сил, а нередко – и к травмам. Или накануне тяжёлого тренировочного дня позволить себе хорошо посидеть в компании, приняв при этом изрядную долю алкоголя. Всё это, впрочем, абсолютно не мешало ему выходить на беговую дорожку, компенсируя нарушения режима талантом и, как нам тогда казалось, железным здоровьем. А ещё он был большим любителем побалагурить и пошутить во время тренировки, разбавляя этим монотонную и тяжёлую работу на стадионе. Именно он придумал шутливо-серьёзное завершение названия американской системы занятий: «Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц… из жизни – в смерть !». Как мне теперь кажется, в этих четырёх шутливых словах Димы, весело подхваченных нами, оказался заложен ужасный и трагический смысл того, что произошло с ним (и, как выяснилось, не только с ним) четверть века спустя.

Жизнь развела нас довольно скоро. Мне исполнилось уже тридцать лет. Став мастером спорта, серебряным призёром чемпионата СССР и обзаведясь семьёй, я принял решение закончить с большим спортом, полностью посвятив себя новой профессии – журналистике. Как биолог и человек, проведший в спорте более десяти лет, я прекрасно понимал, что после стольких лет интенсивных физических занятий мой организм перестроился на иной лад, нагрузки следует снижать постепенно и лучше вообще не прекращать их надолго. Помимо двух-трёх еженедельных занятий возле своего дома я частенько приходил на знакомый мне до последнего камешка университетский стадион, где, конечно же, время от времени встречался со старыми друзьями. В том числе и с Димой, который продолжал активно тренироваться, выступать на различных соревнованиях, стал мастером спорта СССР по лёгкой атлетике. Вскоре я с семьёй вообще надолго уехал на другой конец страны и на какое-то время потерял его из виду.

Наши более-менее регулярные встречи возобновились, когда спустя несколько лет я окончательно возвратился в Москву и снова стал посещать ставший мне родным университетский стадион, причём нередко – со своей семьей. Моя жена тоже занималась лёгкой атлетикой, познакомились мы с ней именно в нашей спортивной группе и вот теперь раз в неделю приезжали в университет на тренировку, иногда с обоими нашими сыновьями. Как-то само собой получилось, что к нашей семейной компании подключился и Дима, тоже закончивший свою спортивную карьеру. В то время я увлёкся ветеранскими соревнованиями по лёгкой атлетике, которые регулярно проводились в Москве, и мой товарищ нередко высказывал намерение присоединиться ко мне, правда, дальше разговоров у него дело не шло.

– Дима, – который раз говорил я ему, когда он, измученный, но счастливый от того, что смог продержаться со мной на равных на очередном беговом отрезке, отфыркивался после бега, – тебе следует чаще тренироваться – одного занятия в неделю совершенно недостаточно. С твоими способностями таких трёхразовых тренировок тебе за глаза хватило бы, чтобы всех там побеждать. И для здоровья было бы намного полезнее.

– Да, да, пора… – в тон мне и как-то задумчиво отвечал мой товарищ. – А то я что-то и лишний вес набрал. Но времени не хватает даже два раза в неделю заниматься.

При этом у него хватало времени для периодических загулов с друзьями по бизнесу, иногда до утра, сопровождаемых непременными возлияниями, да ещё перемежаемыми заходами в парилку. Баловался он и курением, причём мог позволить себе сигарету и до тренировки, и сразу после неё. Я всё это, конечно, осуждал, но никогда не делал этого в назидательном, категоричном тоне. В конце концов, Дима был взрослым, отвечающим за свои поступки и за свою жизнь самостоятельным человеком, со своими ценностями и режимом жизни. Слава богу, что мы ещё хоть иногда встречались на стадионе, отдавая каждый по-своему дань любимому с давних пор делу, получая от него массу положительных эмоций. Оно нужно было нам обоим. Радостные от осознания всего этого, мы расставались до следующей тренировки и шли проживать каждый свою жизнь.

В то трагическое лето я, как обычно, готовился к очередному ветеранскому чемпионату России по лёгкой атлетике и один-два раза в неделю проводил специальные тренировки на стадионе. Вдруг совершенно неожиданно, как это нередко бывало, после примерно полугодового молчания объявился Дима. Спросил, как поживаю, и, узнав, что я периодически тренируюсь на университетском стадионе, высказал желание присоединиться. Договорились на вечер ближайшей пятницы. Когда мы встретились там и подошли поприветствовать одного из знакомых нам тренеров, проводивших на стадионе занятия со своими спортсменами, то были ошарашены известием о смерти хорошо известной нам обоим спортсменки из группы, где мы вместе когда-то тренировались, которая умерла месяц назад от инсульта в возрасте всего 46 лет. Это был не просто знакомый нам обоим человек. Инна была одной из самых преданных спорту девушек, которые оказались в группе нашего тренера, когда он только начинал свою тренерскую работу. Мы все её очень любили. В разговорах о безвременно ушедшей из жизни общей знакомой и о возможных причинах её смерти прошло наше с Димой очередное занятие спортом. Было ужасно грустно и тяжело сознавать, что мы никогда больше не увидим её, не услышим её голоса. Но мы не знали тогда, что очень близкое будущее готовит нам обоим ещё более страшное испытание. Сильно расстроенные, мы расстались, договорившись встретиться через неделю на тренировке.

В намеченный день я опоздал минут на пятнадцать. Быстро переодевшись в раздевалке и выбежав на университетский стадион, тут же увидел своего товарища и его приятеля, которого он давно обещал пригласить потренироваться с нами. Они бежали разминочной трусцой по дорожке. Дима познакомил меня со своим другом Валерой, и дальше у нас всё пошло по заведённому сценарию. Я понимал, что присутствие товарища действует на Диму тонизирующе и ему хочется показать себя перед ним в лучшем виде, потому старался не заводиться и спокойно уступал товарищу всякий раз, когда он пытался опередить меня в разминочных пробежках. Пришла пора серьёзной работы – бега на двести метров. Я надел шиповки и спросил его, настроен ли он бежать со мной сегодня. Весь вид Димы подтверждал, что на этот счёт у меня не должно быть никаких сомнений. Он не только продержался за мной в одном темпе, но даже попытался обыграть на финише.

Восстанавливая дыхание после энергичного бега, мы не спеша побрели по дорожке стадиона, обмениваясь какими-то незначительными фразами на самые разные темы. В мои сегодняшние планы входило ещё раз пробежать такую же дистанцию, но скорость, с которой мы преодолели её первый раз, меня явно не устраивала. Я опасался, что Дима побежит тоже и непременно потянется за мной. Но он, похоже, и сам понял, что нужно попридержать коней, и легко согласился оставить меня одного. Итак, я почти в соревновательном режиме пролетел свою дистанцию, а мои компаньоны пробежали её значительно медленнее. Всё шло по плану. После бега мы занялись каждый своими упражнениями: я – прыжками, Дима с Валерой – гимнастикой. При этом Дима успевал ещё и о чем-то оживлённо говорить с нашим общим знакомым, который здесь тренировал группу своих учеников. День клонился к вечеру, мы находились на стадионе уже почти полтора часа, и настала пора заканчивать тренировку.

Втроём вышли мы на дорожку и очень расслабленно и спокойно – чуть быстрее обычной ходьбы – потрусили по четырёхсотметровому кругу родного университетского стадиона, наслаждаясь идущим к закату спокойным июньским днём, греясь на тёплом ещё солнце и получая большое удовольствие от того, что мы вместе здесь делали. Миновали первую стометровую прямую. Получилось так, что Дима оказался между мной и Валерой – он был хорошо знаком с обоими и так легче было поддерживать непринуждённый разговор в нашей общей компании. «Диме можно желание загадывать, находясь между двумя Валерами!» – подумал я совершенно неожиданно, без какой-либо связи с тем, чем мы здесь занимались, но тут же эта мысль и отлетела, перебитая какой-то шуткой, брошенной моим товарищем. Не спеша вбежали в первый вираж, а когда подбегали к его середине, Дима буквально на полметра отстал от нас. И вдруг краем глаза я заметил, что он падает.

«Споткнулся», – мелькнула самая первая мысль, но вслед за этим я понял, что он падает совсем не так, как это бывает при спотыкании. Обычно в подобной ситуации, внезапно теряя равновесие, человек выбрасывает вперёд ногу или руку, чтобы не упасть на землю. А здесь было нечто иное – Дима падал как подкошенный: всем телом и лицом вниз. «Нет, он не споткнулся», – сменилась первая спокойная мысль на тревожную. И тут же в районе сердца у меня как-то странно защемило. Такого тоскливого ощущения я раньше не испытывал никогда. Он свалился на дорожку с поджатыми к поясу руками, сильно ударившись о её чёрную твёрдую резину левой стороной лица.– Дима, Дима, что с тобой, что случилось?! – бросились мы к нему, пытаясь поднять.Но он не только не поднимался, но и будто вообще не слышал наших тревожных вопросов. Удалось лишь перевернуть его лицом вверх. Наш товарищ, только что спокойно бежавший рядом и непринуждённо болтавший с нами, лежал теперь на дорожке стадиона с открытыми глазами, судорожно, с хрипом дыша и наполовину сжав пальцы обеих рук. Мы пытались до него достучаться – хлопали по щекам, трепали за волосы, брали за руки и сжимали пальцы, желая вызвать его ответное пожатие, но всё было напрасно. Дима никак не реагировал. Он будто один на один схватился с каким-то внезапно напавшим на него, невидимым нам страшным врагом, и борьба эта не оставляла сил ни для каких других действий, в том числе и для ответов нам.Мы ещё не сознавали, что случилось нечто страшное и непоправимое, и поначалу пытались добиться от него хоть какой-то ответной реакции, однако все наши усилия привести Диму в чувство были напрасны. Надо было немедленно вызывать скорую помощь. Это мы сообразили очень быстро, но, как назло, мобильные телефоны вместе с вещами находились на противоположном конце стадиона, и мы с Валерой не могли оторваться от лежащего товарища, чтобы побежать за ними. К счастью, совсем недалеко от нас тренировалась группа одного из наших общих знакомых тренеров по лёгкой атлетике – и он сам, и его ребята быстро подбежали к нам, и кто-то уже набирал по мобильнику телефон «скорой». Несмотря на полную безысходность, жизнь ещё была в Диме, и, не в состоянии привести его в сознание, мы все свои силы направили на её поддержание. Для чего перевернули лежащего на боку товарища на спину и начали делать искусственное дыхание, разводя его руки в стороны и надавливая на грудную клетку в ритме дыхания. Кто-то из подбежавших молодых ребят вспомнил, как их этому недавно учили в школе на ОБЖ, и даже попытался сделать искусственное дыхание изо рта в рот. В момент переворачивания я увидел на краю губ Димы кровь и сначала подумал, что он прикусил язык или губу. Но сквозь хриплое судорожное дыхание слышались какие-то булькающие звуки в груди, и вскоре я понял, что кровь оттуда. Это был совсем плохой признак, означавший по моим биологическим познаниям кровоизлияние в лёгких. И значит, искусственное дыхание тут вряд ли поможет. Вдобавок к этому его пальцы начали синеть и холодеть. Мы пытались делать и массаж сердца. Всё было напрасно. Постепенно дыхание Димы становилось всё глуше, а пульс вообще не прослушивался. Внезапно напавший на него страшный враг, похоже, брал верх.Машина скорой помощи появилась минут через двадцать пять после звонка. Уже по тому, как подошёл врач к Диме, осмотрел его и пытался нащупать пульс, я понял, что всё кончено. Его характерное покачивание головой в сторону медсестры после попыток найти пульс подтвердило мои опасения. Они даже не доставали никаких лекарств и не делали никаких уколов.– Тромб, – лаконично и страшно безысходно подвёл итог врач. – Судя по всему, у него оторвался тромб и закупорил какой-то из крупных сосудов в сердце. Такое могло случиться когда угодно и где угодно.

Мы рассказали, как всё произошло и что пытались делать, чтобы помочь нашему товарищу, но врач категорично отверг наши сомнения относительно правильных или неправильных действий.

– Вы ничего бы и не сделали. Он умер практически сразу после падения. В такой ситуации помочь человеку можно только в том случае, если произошло это в больнице, да и то, если его успеют быстро доставить в реанимацию…

Последующие события того вечера прошли как в тумане. Каждое из них будто вырывается из этого тумана и быстро исчезает в нём. А через весь этот туман рефреном проходит точащая меня мысль о том, что трагедия произошла именно на тренировке. И хотя случилось это не во время интенсивного бега на двести метров, а во время бега трусцой, я никак не могу освободиться от чувства вины: будто происшедшее неким образом связано с какими-то моими действиями, а не с тем, что произошло с самим моим другом. И все выплывающие из тумана эпизоды в той или иной мере имеют отношение к этой моей вине – подтверждают или опровергают её.

Вот возникает подошедший ещё до приезда врачей один из тренеров, который отлично знает и меня, и Диму. Я почему-то ожидаю от него укоров, а он вдруг тихо говорит мне: «Вот она – эта потогонная система тренировок вашего тренера! Сначала Инна, теперь Дима… Мой тебе совет: заканчивай со своими ветеранскими соревнованиями. Надо очень спокойно и умеренно заниматься спортом в нашем возрасте. А там ведь и эмоции соревновательные, и серьёзные физические нагрузки». И я тут же решаю не бежать на предстоящих ветеранских соревнованиях, к которым готовился в последнее время и одной из подготовительных тренировок к которым была сегодняшняя. Причём не знаю и сам, почему так решаю: то ли опасаясь за собственное здоровье, то ли чтобы не оскорблять память о погибшем на стадионе друге.

Затем в памяти всплывает, как появившаяся милиция вызывает меня к себе в машину и опрашивает в качестве свидетеля. После этого вдруг – эпизод звонка Диминой жене, который не решались делать ни я, ни Валера. И в итоге звонит ей по мобильному милиционер и говорит почти не дрогнувшим голосом после уточнения фамилии, имени и родства: «Вам надо сейчас приехать в университет, где находится ваш муж… Нет-нет, ничего страшного не случилось, но вам надо приехать, чтобы забрать его… Да-да, это на стадионе… Приезжайте, мы всё объясним». Я пытаюсь представить, каково сейчас ей, и у меня это не получается.

А потом, ожидая приезда жены Димы, мы обсуждаем происшедшее с Валерой, и я, не в силах освободиться от навалившегося на меня чувства вины, корю себя за то, что зря согласился бежать с Димой двести метров. И, наконец, появление Аллы, которая, конечно же, поняла уже по разговору с милиционером, что с её мужем случилось что-то страшное. Но до того, пока не увидела его бездыханное тело на дорожке стадиона, она не верила, не хотела верить, что произошло самое страшное, самое необратимое, самое безысходное. Её успокаивает приехавший с ней её отец, и Валера, и я. Но она безутешна и сквозь ужас происшедшего и какой-то ступор говорит нам и скорее мне: «Зачем вы поехали сегодня тренироваться? Ведь он же такой неугомонный, такой азартный – он решил перед вами покрасоваться и вот…»

Уже в темноте приезжает перевозка, и на Диму, который продолжает лежать на дорожке стадиона, надевают чёрный клеёнчатый мешок и увозят. Тут я вдруг вспоминаю о своей жене – уже ведь ночь почти, я обещал быть дома около восьми и в кошмаре происшедшего не сообщил, что задерживаюсь. Звоню ей и, насколько это возможно, спокойно говорю, что со мной всё в порядке, но произошло нечто, что меня задержало, о чем расскажу, когда приеду. И только в половине первого ночи я оказываюсь дома и могу немного успокоиться, попытаться осмыслить происшедшее, рассказать обо всём Гале, которая очень хорошо знает Диму, – мы ведь вместе занимались лёгкой атлетикой в студенческие годы, а потом часто встречались на стадионе. Сделать всё это у меня получилось только после стакана водки. Но даже после него я долго не мог заснуть и только под утро забылся в сумбуре ночных мыслей, состоящих из воспоминаний о своей долгой спортивной жизни, последней нашей тренировке и картинок встреч с погибшим товарищем.

Прошедшие до похорон моего приятеля трое суток стали продолжением этого сна наяву, за исключением того, что надо было что-то делать из повседневной работы, куда-то ходить и определить место внезапной смерти Димы в моей жизни. Вот тут-то и было самое трудное – незнакомое мне доселе смешение негативных, болезненных ощущений из совершенно разных сфер человеческого бытия. Оно заключалось в том, что на меня накатывали то волны личной вины за уход из жизни друга, то волны реальной опасности за собственную жизнь. Ведь это я невольно способствовал втягиванию Димы в периодические для меня и нерегулярные для него тренировки, и вместе со мной бежал он свои последние метры по дорожке стадиона. А если бы не тренировались мы с ним время от времени, если бы не побежал он на последней тренировке со мной двухсотметровую дистанцию, соревнуясь в скорости, – кто знает, может, был бы он жив? И ведь мы с ним бок о бок, да ещё и по одной изнурительной методике тренировались в прошлом у одного тренера, а за полтора месяца до его смерти умерла Инна – ещё одна спортсменка из нашей же группы. А не ждёт ли поэтому и меня та же печальная участь? В общем, я твердо решил отказаться от участия в ветеранских соревнованиях и в первые дни после несчастья не выходил на стадион даже для лёгкой разминки.

Случившееся с моим другом отчасти можно было объяснить образом жизни, который он вёл после ухода из спорта и перехода к деятельности бизнесмена с сопутствующими ей стрессами, корпоративными вечеринками и тому подобным. Но это объяснение не снимало мои сомнения и переживания. Они теперь дополнились ещё и неприятными физическими ощущениями, связанными с прекращением мною регулярных и интенсивных занятий спортом. В один прекрасный день я заставил себя выйти на лёгкую пробежку в парк. Однако стоило мне только начать привычный бег трусцой, как моментально в памяти всплыла картинка нашего совместного с погибшим приятелем бега по стадиону пять дней назад и я почти физически почувствовал его падающую фигуру сбоку от себя. Всё, связанное с его смертью и моим восприятием её, моментально всколыхнулось в сознании: и его синеющие губы, и сжатые в судороге руки, и хрипы из груди. И беспомощная фигурка его жены, и моё обострённое ощущение вины. Сердце забилось в судорожном ритме, и мне пришлось остановиться, чтобы успокоиться. Ещё через день, с трудом освободившись от мучивших меня тяжёлых мыслей, я бежал по дорожке стадиона в Лужниках. Вдруг передо мной возникли высокие мягкие маты для прыжков в высоту с крупной надписью на них фирмы-производителя «ДИМА-СПОРТ» – и неожиданное напоминание о погибшем друге мгновенно перечеркнуло все мои рациональные объяснения происшедшего с ним. Я начинал представлять, как ЭТО будет со мной, сердце будто останавливалось, происходило ужасное головокружение, и я едва не падал на тартановую дорожку стадиона. Надо было что-то делать, но я не знал что.

Спасительное решение пришло столь же неожиданно, как накатывали на меня напоминания о Диминой смерти и связанные с ней тяжёлые мысли. – А почему же мне не принять участие в этих соревнованиях? – подумалось совершенно неожиданно. – Ведь я более пяти лет участвую в них зимой и летом, и ничего со мной не случилось. Более того, подготовка к ним, как и они сами, доставляют мне массу положительных эмоций и удовольствия. И я уже столько времени посвятил подготовке к очередному старту! К тому же и Дима тоже мечтал в них поучаствовать, откладывая это, правда, на будущее. Да ведь теперь, после его смерти на стадионе, я просто обязан в память о нём непременно пробежать на соревнованиях нашу с ним любимую спринтерскую дистанцию в двести метров. И не просто пробежать, а победить. И не просто победить, а посвятить эту победу безвременно ушедшему другу, с которым мы долгие годы были связаны любовью к лёгкой атлетике. А там пусть будет что будет. От судьбы не уйдёшь.Как только всё это связалось в моей голове, мне вдруг стало очень легко и спокойно. Сразу вспомнился давний французский фильм «Большой приз» о профессиональных гонщиках из «Формулы-1» и слова главного героя, которого играл замечательный французский актёр Ив Монтан: «Если бы кто-нибудь из нас хоть на мгновение представил себе, что с ним будет, если он на полной скорости врежется в дерево, то он никогда не сел бы за руль болида. Поэтому, когда я вижу подобное, я… увеличиваю скорость!» Выход был найден, решение принято, и надо было теперь просто претворять его в жизнь. Оставшуюся неделю до чемпионата России я провёл в привычных для себя тренировках к предстоящему соревнованию, быстро набрав потерянную было форму. Воспоминания об умершем у меня на руках друге, конечно, не исчезли – тем более на дорожке стадиона, без которого ни он, ни я не могли жить, но теперь переживания стали значительно легче. Они были окрашены в более спокойный цвет целью, которую я не имел права не достигнуть.Эта золотая медаль за первое место в беге на двести метров на чемпионате России среди ветеранов того года висит у меня вместе со всеми остальными легкоатлетическими наградами, завоёванными на протяжении жизни. Она имеет особую цену и смысл. Прежде всего, приняв нужное решение и направив свои силы на достижение поставленной цели, я смог переключиться с предельно экстремальной и опасной для себя ситуации на активное достижение поставленной цели и преодолеть таким образом тяжёлое стрессовое состояние, вызванное смертью друга, которое не давало мне нормально жить. А ещё, когда я смотрю на выигранную тогда медаль, то сразу вспоминаю своего погибшего товарища и он продолжает жить в моих мыслях и сердце. Память об ушедшем человеке может быть и такой.