В доме № 34 по Парквью Уилт сидел с Клемом на кухне, пока полицейские обыскивали его дом.
— Вы здесь ничего компрометирующего не найдете, — сказал он инспектору Флинту.
— Не ваше дело, найдем или не найдем. Мы просто посмотрим.
Он отправил детективов на второй этаж взглянуть на гардероб миссис Уилт, или, вернее, на то, что от него осталось.
— Если она действительно уехала, то забрала с собой половину своего гардероба, — сказал он. — Я знаю женщин. С другой стороны, если она сейчас лежит под двадцатью тоннами бетона, ей не надо ничего, кроме того, что на ней надето.
Оказалось, что Евин гардероб был почти в полном наличии. Даже Уилт вынужден был признать, что она мало что взяла с собой.
— Что на ней было, когда вы ее видели последний раз? — спросил инспектор Флинт.
— Пижама лимонного цвета, — ответил Уилт.
— Что лимонного цвета?
— Пижама, — сказал Уилт, увеличивая тем самым список инкриминирующих улик. Инспектор сделал соответствующую пометку в своей записной книжке.
— Она что, была в постели?
— Нет, — сказал Уилт. — В гостях у Прингшеймов.
— Прингшеймов? А кто это такие?
— Американцы, о которых я вам говорил. Они живут на Росситер Глоув.
— Вы мне ничего об американцах не говорили, — заметил инспектор.
— Простите, мне казалось, я говорил. Я что-то запутался. Она с ними уехала.
— В самом деле? Полагаю, они тоже отсутствуют?
— Разумеется, — сказал Уилт. — То есть, если она уехала с ними, то, очевидно, и они уехали, а если она не с ними, то я тогда понятия не имею, куда она делась.
— Я имею, — повторил инспектор, с отвращением разглядывая пятно на простыне, которую один из детективов обнаружил в корзине с грязным бельем. Когда полицейские покидали дом, у них уже был целый набор компрометирующих улик: простыня, пояс от старого халата, который почему-то оказался на чердаке, маленький топорик, которым Уилт однажды пытался открыть банку с краской и шприц, выпрошенный Евой у ветеринара для поливки кактусов в период ее страстного увлечения выращиванием комнатных растений. Да, была еще бутылочка с таблетками, но без этикетки.
— Откуда, черт побери, мне знать, что это такое? — сказал Уилт, когда ему показали бутылочку. — Может аспирин. Тем более что она полная.
— Присовокупите ее к остальным предметам, — распорядился инспектор. Уилт взглянул на коробку.
— Ради Бога, что же я, по-вашему, с ней сделал? Отравил ее, задушил, разрубил на части топориком и вспрыснул ей подкормку?
— Какую подкормку? — спросил инспектор Флинт, оживляясь.
— Чем цветы подкармливают, — пояснил Уилт. — Вон бутылка, на подоконнике.
Инспектор взял и эту бутылку.
— Что вы с ней сделали, мистер Уилт, мы знаем, — сказал он. — Нас теперь интересует, как вы это сделали.
Они вышли из дому, сели в полицейскую машину и поехали на Росситер Глоув, к дому Прингшеймов.
— Вы пока посидите здесь с констеблем, а я пойду и посмотрю, дома ли они, — сказал инспектор Флинт и направился к входной двери.
Уилт сидел и смотрел, как он звонит в дверь. Вот он позвонил еще раз. Потом постучал дверным молотком и, наконец, пошел вокруг дома, через калитку с надписью «Для торговцев» к кухонной двери. Через минуту он вернулся и сразу начал возиться с радио в машине.
— Вы попали в точку, Уилт, — рявкнул он. — Их нет. В доме полный бардак. Такое впечатление, что там была оргия. Давайте-ка его сюда.
Два детектива выволокли из машины Уилта, уже не мистера Уилта, а просто Уилта, хорошо осознающего значение этой перемены. Тем временем инспектор связался по радио с полицейским участком и начал настойчиво говорить что-то об ордерах и о том, чтобы прислали, как послышалось Уилту, бригаду Д. Уилт стоял перед домом № 14 на Росситер Глоув и изумлялся, что же это, черт возьми, с ним происходит. Весь его жизненный уклад, к которому он так привык, стремительно рушился.
— Мы войдем с заднего хода, — сказал инспектор. — Все это скверно выглядит.
Они пошли по дорожке к кухонной двери и дальше, в сад, за домом. Теперь Уилт понял, что имел в виду инспектор под бардаком. Сад выглядел препогано. Лужайка, кусты жимолости и вьющиеся розы были усыпаны бумажными тарелками. Бумажные стаканчики, часть которых была смята, а другие все еще наполнены прингшеймовским пуншем пополам с дождевой водой, устилали землю. Особенно омерзительны были бифбургеры, облепленные капустой и разбросанные по всей поляне, что напомнило Уилту некоторые привычки Клема.
Инспектор, казалось, прочел его мысли.
— Пес возвращается к своей блевотине, — сказал он. Они прошли через террасу и заглянули в окна гостиной. Если в саду было плохо, то внутри — еще хуже.
— Разбейте стекло в кухонной двери и впустите нас, — сказал инспектор тому детективу, что был повыше ростом. Однако окно гостиной распахнулось, и они вошли в комнату.
— Ничего ломать не пришлось, — сказал детектив. — Задняя дверь не была заперта, как, впрочем, и окно. Похоже, они выметались отсюда в большой спешке.
Инспектор огляделся вокруг и поморщился. В доме до сих пор стоял тяжелый запах травки, прокисшего пунша и воска от свечей.
— Если они действительно уехали, — зловеще сказал он и посмотрел на Уилта.
— Они должны были уехать, — сказал Уилт, ощущая необходимость как-то объяснить происходящее, — никто не сможет жить все выходные в таком хаосе без…
— Жить? Вы сказали «жить», не так ли? — переспросил Флинт, наступив на огрызок сгоревшего бифбургера.
— Я имел в виду…
— Неважно, что вы имели в виду, Уилт. Давайте посмотрим, что здесь на самом деле случилось.
Они перешли на кухню, где царил такой же хаос, и затем в другую комнату. Везде было одно и то же. Окурки сигарет в кофейных чашках и на ковре. Осколки пластинки, засунутые за диван, повествовали о бесславном конце Пятой симфонии Бетховена. Смятые диванные подушки валялись у стены. Обгорелые свечи свисали из бутылок, как мужские члены после любовной оргии. Завершал весь этот бардак портрет принцессы Анны, который кто-то нарисовал красным фломастером на стене. Изображение Анны было окружено полицейскими в шлемах, а внизу красовалась надпись:
ЛЕГАВЫЕ И НАША АНЯ. ПЕНИС МЕРТВ, ДА ЗДРАСТВУЕТ П…А!
Такие сентенции, по-видимому, были обычным делом среди женщин, борющихся за эмансипацию, но они вряд ли могли создать у инспектора Флинта высокое мнение о Прингшеймах.
— У вас симпатичные друзья, Уилт, — сказал он.
— Они мне не друзья, — ответил Уилт. — Эти ублюдки даже с орфографией не в ладах.
Они поднялись на второй этаж и зашли в спальню. Постель была неприбрана, одежда, в основном нижнее белье, раскидана по полу или свисала из открытых ящиков. Открытый флакон валялся на туалетном столике, и в комнате удушливо воняло духами.
— Господи прости, — сказал инспектор, с воинственным видом разглядывая подтяжки, — только крови и не хватает.
Кровь они обнаружили в ванной комнате. Виной тому была порезанная рука доктора Шеймахера. Ванна была вся в пятнах крови, брызги крови были и на кафеле. Разбитая дверь висела на одной нижней петле, и на ней тоже были пятна крови.
— Так я и знал, — сказал инспектор, разглядывая это кровавое послание, а также другое, написанное губной помадой на зеркале над раковиной. Уилт тоже посмотрел. На его вкус, оно было излишне персонифицировано.
ЗДЕСЬ УИЛТ ТРАХАЛСЯ. А ЕВА БЕЖАЛА. КТО ЖЕ ШОВИНИСТИЧЕСКАЯ СВИНЬЯ?
— Очаровательно, — заметил инспектор Флинт. Он оглянулся и посмотрел на Уилта, чье лицо было одного цвета с кафелем. — Полагаю, вы и тут не в курсе? Ваша работа?
— Конечно нет, — ответил Уилт.
— И это не ваша? — спросил инспектор, указывая на пятна крови в ванне. Уилт покачал головой. — Полагаю, и к этому вы не имеете никакого отношения? Он показал на противозачаточную спираль, прибитую к стене над унитазом. Уилт взглянул на нее с глубоким отвращением.
— Я просто не знаю что сказать, — пробормотал он. — Это все ужасно.
— Совершенно с вами согласен, — заметил инспектор и перешел к более практическим вопросам. — Она явно умерла не здесь.
— Откуда вы это знаете? — спросил детектив помоложе.
— Мало крови. — Инспектор неуверенно огляделся. — С другой стороны, один хороший удар… — Они пошли дальше по коридору. Кровавые пятна привели их в ту комнату, где Уилт находился вместе с куклой.
— Ничего не трогайте, — распорядился инспектор, открывая дверь локтем. — Тут для специалистов по отпечаткам пальцев раздолье. Он заглянул внутрь комнаты и увидел игрушки.
— Вы что, и детей тоже укокошили? — мрачно спросил он.
— Детей? — сказал Уилт. — Я не знал, что у них есть дети.
— В таком случае, — сказал инспектор, который был семейным человеком, — бедняжкам есть за что благодарить судьбу. Не слишком за многое, судя по всему, но все же.
Уилт тоже заглянул в комнату и посмотрел на плюшевого медведя и лошадь-качалку.
— Это игрушки Гаскелла. Ему нравится с ними играть, — сказал он.
— Мне послышалось, вы сказали, что не знаете, есть ли у них дети? — сказал инспектор.
— У них нет детей. Гаскелл — это доктор Прингшейм. Он биохимик и, если верить его жене, недоразвитый. — Инспектор задумчиво взглянул на Уилта. Пора было уже подумать о его официальном задержании.
— Я полагаю, вы не собираетесь сейчас признаться? — спросил он без особой надежды.
— Не собираюсь, — ответил Уилт.
— Я так и думал, — сказал инспектор. — Ладно, увезите его в участок. Я подъеду попозже.
Детективы взяли Уилта за руки. Это было последней каплей.
— Отпустите меня, — закричал он. — Вы не имеете права. Вы должны…
— Уилт, — заорал инспектор Флинт. — Я даю вам последний шанс. Если вы будете сопротивляться, я сейчас же предъявлю вам обвинение в убийстве вашей жены.
Уилт сдался. Ничего другого ему не оставалось.
* * *
— Винт? — спросила Салли. — Ты же говорил про рулевое управление?
— Значит, я ошибся, — огрызнулся Гаскелл. — Это не рулевое управление. Винт сломался. Наверное, на него что-нибудь намоталось.
— Например?
— Например водоросли.
— Почему же ты не спустишься и не посмотришь?
— В этих очках? — спросил Гаскелл. — Я ж ничего не увижу.
— Ты же знаешь, я плавать не умею, — сказала Салли. — Из-за ноги.
— Я умею плавать, — сказала Ева.
— Мы обвяжем вас веревкой, вы не утонете, — обнадежил ее Гаскелл. — Нужно только нырнуть и пощупать, нет ли там чего внизу.
— Мы знаем, что там внизу, — съехидничала Салли. — Грязь.
— Вокруг винта, — уточнил Гаскелл. — И если там что есть, то надо снять.
Ева спустилась в каюту и надела бикини.
— Честно. Гаскелл, иногда я думаю, что ты это нарочно делаешь. Сначала рулевое управление, теперь винт.
— Ну, надо все проверить. Мы не можем стоять и прохлаждаться, — Гаскелл был явно раздражен. — Мне завтра утром надо быть в лаборатории.
— Об этом раньше надо было думать, — возразила Салли. — Теперь нам только не хватает проклятого Альбатроса.
— По мне, так у нас уже есть один, — продолжал злиться Гаскелл. В этот момент Ева вышла из каюты, надевая купальную шапочку.
— Где веревка? — спросила она.
Заглянув в ящик, Гаскелл вытащил веревку и обвязал ею Евину талию. Ева перелезла через борт и плюхнулась в воду.
— Какая холодная! — взвизгнула она.
— Это из-за Гольфстрима, — объяснил Гаскелл. — Он сюда не доходит.
Ева немножко проплыла и встала на ноги.
— Здесь ужасно мелко и полно ила.
Держась за веревку, она обошла катер и стала шарить под кормой.
— Я ничего не нахожу, — крикнула она.
— Должно быть, подальше, — подсказал Гаскелл, глядя на нее. Ева погрузила голову в воду и нащупала руль.
— Это руль, — объяснил Гаскелл.
— Разумеется, — ответила Ева. — Сама вижу, я же не дурочка.
Она снова исчезла под катером. На этот раз она нашла винт, но на нем ничего не было.
— Здесь просто очень много ила, вот и все, — подтвердила она, вынырнув. — Грязь вдоль всего корпуса.
— Ничего удивительного, — заметил Гаскелл. — Мы ведь и застряли в грязи.
Ева снова нырнула, но и на валу ничего не обнаружила.
— Что я тебе говорила, — сказала Салли, когда они подняли Еву на борт. — Ты заставил ее туда лезть, просто чтобы посмотреть на нее в пластиковом бикини и в грязи. Иди сюда, крошка Боттичелли, Салли тебя помоет.
— О, Господи, — вздохнул Гаскелл. — Пенис, встающий из волн. — Он вернулся к двигателю. Может, забились шланги подачи горючего? Не похоже, но стоит попытаться. Не могут же они торчать в этой грязи вечно.
На верхней палубе Салли поливала Еву из шланга.
— Теперь нижнюю половину, дорогая, — сказала она, развязывая шнурок.
— Салли, не надо, Салли.
— Губки-крошки.
— Салли, вы просто невозможны.
Гаскелл сражался с гаечным ключом. Вся эта касательная терапия начинала на него действовать. И бикини тоже.
* * *
Тем временем директор техучилища изо всех сил старался умиротворить комиссию по образованию, которая требовала полного расследования практики найма на работу на отделении гуманитарных наук.
— Позвольте мне пояснить, — сказал он, набравшись терпения и оглядывая членов комиссии, представляющих деловые и общественные круги. — В Указе 1944 года об образовании сказано, что ученики должны освобождаться от своей основной работы и посещать дневные лекции в техучилище…
— Мы это знаем, — сказал строительный подрядчик, — как я то, что это пустая трата времени и денег. Стране было бы куда полезней, если бы им разрешили заниматься своим делом.
— Лекции, которые они посещают, — продолжил директор, не дожидаясь, когда вмешается какой-нибудь общественно-сознательный член комиссии, — профессионально ориентированы. Все, за исключением одного часа, одного обязательного часа, отведенного на гуманитарные науки. Основная трудность с гуманитарными науками в том, что никто толком не знает, что это такое.
— Гуманитарное образование означает, — вмешалась миссис Чэттервей, которая считала себя сторонницей прогрессивного образования, и выступая в этой роли, сделала немало, чтобы повысить уровень безграмотности в нескольких дотоле вполне благополучных начальных школах, — привитие социально обездоленным подросткам, прочных гуманитарных взглядов и развитие их культурного кругозора…
— Это означает, что их следует научить читать и писать, — сказал директор фирмы. — Какая польза от рабочих, не умеющих прочесть инструкцию.
— Это означает все, что заблагорассудится, — поспешно сказал директор училища. — Теперь, если перед вами стоит задача найти преподавателей, согласных провести свою жизнь в классе с газовщиками, штукатурами или наборщиками, которые вообще не понимают, чего ради они там оказались, при этом обучая их предмету, которого, строго говоря, не существует в природе, вы не можете себе позволить быть слишком разборчивым в выборе сотрудников. В этом суть проблемы.
Комиссия взирала на него с сомнением.
— Не хотите ли вы сказать, что преподаватели гуманитарного отделения не являются творческими личностями, преданными своему делу? — воинственно спросила миссис Чэттервей.
— Ни в коем случае, — ответил директор. — Я совсем не то хотел сказать. Я хотел лишь заметить, что на гуманитарном отделении работают не такие люди, как на других. Они всегда со странностями: или после того, как поработают какое-то время, или уже тогда, когда еще только приходят к нам. Это, так сказать, свойственно профессии.
— Но они все высококвалифицированные специалисты. — сказала миссис Чэттервей. — У всех научные степени.
— Совершенно верно. Как вы правильно говорите, у всех научные степени. Они все высококвалифицированные преподаватели, но стрессы, которым они подвержены, оставляют свой отпечаток. Давайте скажем так. Заставьте специалиста по пересадке сердца всю жизнь обрубать собакам хвосты, и посмотрите, что с ним будет через десять лет. Аналогия очень точная, поверьте мне, очень точная.
— Ну, единственное, что я хотел бы заметить, — запротестовал строительный подрядчик, — так это то, что не все преподаватели гуманитарных наук кончают тем, что хоронят своих убитых жен на дне ям под сваи.
— А я, — возразив директор, — я чрезвычайно удивлен, что среди них таких не большинство.
Собрание закончилось, так и не приняв никакого решения.